fool me once, fool me twice

Ландо в операционном штабе просматривает записи с камер видеонаблюдения откуда-то из Азербайджана и, как это часто с ним бывает в последнее время, жалеет себя. В этот момент Джордж приносит ему новости. — Зак сказал, что хочет видеть тебя, когда закончишь, — сообщает Джордж, прислонившись к дверному косяку. Его костюм выглядит идеально выглаженным, хотя день уже клонится к закату, а сам он последние четыре часа провел на дебрифинге. Добавляет он уже с некоторой запинкой: — Судя по всему, тебе дают задание. Ландо замирает на полуслове, откусывая Киндер Макси, и резко переводит взгляд с экрана на Джорджа. — Что? — тупо переспрашивает он с полным ртом шоколада. — Типа… я снова в деле? Он не был на оперативной работе уже несколько месяцев. С той самой череды проваленных миссий в октябре прошлого года, после того, как, ну… после всего. — Вот и я о том же, — неловко смеется Джордж, явно испытывая облегчение от того, что Ландо шокирован не меньше его. — У меня была такая же реакция, когда он… Но Ландо уже вскакивает, тело действует само по себе. Сердце бешено колотится, ладони мгновенно становятся влажными. Ему дают еще один шанс. Чертовски вовремя. — Ты что, не доделаешь? — спрашивает Джордж, округлив глаза. На секунду Ландо кажется, что тот имеет в виду Киндер, поэтому он закидывает две оставшиеся палочки в карман, но тут же понимает, что Джордж говорит о видеозаписях. — Что? Да нет, конечно, болван, — бросает Ландо, протискиваясь мимо него к выходу. — Я пойду поговорю с Заком. Впервые за долгое время в голове у него прояснилось, и он чувствует небывалый прилив сил. Его засадили за бумажную работу, всякая скукотня вроде обновления баз данных и перепроверки логов видеонаблюдения. Как бы мазохистски это ни звучало, поначалу ему казалось, что он это заслужил. Он смирился со своей участью и ни разу не пожаловался. Но это быстро приелось. Ландо не был создан для того, чтобы просиживать штаны за столом, он скучает по азарту погони за целями в незнакомых городах, по тому мгновенному приливу адреналина, когда принимаешь решение, а на кону стоит всё. Самое время получить настоящее задание. — Ну, вообще-то у него сейчас Карлос, так что… — Ага, спасибо! — кричит Ландо, который уже умчался слишком далеко по коридору, чтобы расслышать остальное. — Увидимся!

***

Эйфорический всплеск оптимизма угасает еще до того, как Ландо доходит до нужного коридора. Вполне в его духе: он уходит в себя, и мозг начинает прокручивать его провалы после Венгрии. Барселона, где из-за дрожи в руках он замешкался, нажав на курок всего на мгновение позже нужного, но этого хватило, чтобы цель ускользнула. Зандворт, где он опоздал в точку эвакуации на сорок семь секунд, потому что пялился в телефон на контакт Оскара, зависнув пальцем над кнопкой вызова. Сорок семь секунд, которые стоили ему шести швов, а Агентству отличного автомобиля. Доха, безусловно, худшее из всего: там ему показалось, что он увидел знакомый силуэт в окне третьего этажа, и он ворвался раньше времени, подняв тревогу и спровоцировав перестрелку, в результате которой вся их сеть в Катаре была выжжена дотла. Да уж, дно. Зак отстранил его довольно быстро после того случая. «Ситуация с Оскаром далась тяжело нам всем, — сказал он тогда. — Тебе — особенно. Наверное, лучше сделать шаг назад, пока все не придут в норму». Когда Ландо добирается до кабинета, его «норма» выглядит примерно так же, как удар Зака по мячу для гольфа после пары пинт. То есть никак. Полный провал. Так что, может, он еще и не готов — думает он, меряя шагами приемную. Но если не сейчас, то когда? Он не может позволить им оказаться правыми, не может позволить себе похерить карьеру из-за призрака, чертового предателя, который для Ландо мог бы уже сто раз быть мертв. Поток его мыслей прерывается, когда дверь открывается и из переговорной выходит Карлос Сайнс, оперативник №55. — Если для отчета понадобится что-то еще дай знать, — говорит он, пожимая руку Заку. — Обязательно, Карлос, — отвечает Зак. — Еще раз спасибо за всё. Значит, очередная успешная миссия. Похоже, в последнее время они удаются всем, кроме Ландо. Когда Карлос оборачивается и видит Ландо, его брови взлетают вверх, а довольная ухмылка сменяется искренней улыбкой. Пожалуй, он самый близкий друг Ландо в агентстве, за плечами у них годы товарищества и взаимного уважения. Иногда Ландо хочется быть больше похожим на Карлоса — воплощение галантного секретного агента с его идеальными густыми волосами, сексуальным акцентом и костюмами, сшитыми на заказ. А сам он просто… какой-то парень. Он знает, что выглядит недурно, даже наоборот, он умеет пользоваться своей внешностью как преимуществом, когда нужно. Но не так, как Карлос, не настолько, чтобы все в комнате затаили дыхание при его появлении. Вне стен офиса всё было иначе. Тогда, когда они работали в паре, еще до появления Оскара, он был даже лучше Карлоса, несмотря на молодость, и это чертовски льстило. Теперь кажется, что это было миллион лет назад. — Привет, привет, — Карлос подходит к нему и кладет теплую ладонь на плечо. Ему с трудом удается скрыть удивление от того, что он видит Ландо здесь, а не в операционном штабе. — Ты к Заку? — Ага, — Ландо прикусывает нижнюю губу. — Мне дают задание. Услышав новость, Карлос расплывается в улыбке и разводит руки в стороны, словно собирается обнять Ландо. — Поздравляю, cabrón! — восклицает он, и Ландо невольно кривится. Приятно, что Карлос за него рад, но сам он сейчас этой радости не разделяет. — Это круто! Уже знаешь, куда тебя отправят? — Он многозначительно играет бровями. — Или это пока секретная информация? — Понятия не имею, — бросает Ландо. Он не нервничал так уже, наверное… целый год, как услужливо подсказывает его предательский мозг. С самой Венгрии, когда он сидел в той машине и ждал. — Да и какая разница? Всё равно ведь всё запорю. — Не говори так, — мягко укоряет его Карлос. От его тона у Ландо предательски щиплет в глазах. Боже, какой же он жалкий. — Всё будет нормально. К тому же ты ведь скучал по настоящему делу, разве нет? Больше всего на свете, хочется ответить ему, но он лишь пожимает плечами. Карлос собирается что-то добавить, но Зак снова высовывается из-за двери и зовет: — Ландо! Заходи. Ландо сглатывает и быстро кивает Карлосу, который еще раз хлопает его по плечу, ты справишься, и уходит. Ландо старается держать подбородок выше, изо всех сил пытаясь вызвать в себе хоть каплю той неоправданной веры, которую питает к нему Карлос, и идет вслед за Заком. Андреа и Уилл тоже здесь. Ландо садится напротив них троих за непомерно огромный стол для совещаний. Он не заходил в эту комнату несколько месяцев, так долго, что почти забыл, как она выглядит: вид на лондонское небо за окном и большой экран на стене слева, на котором мигает эмблема Агентства. В том, что он снова здесь, есть нечто торжественное, даже слишком масштабное, но он думал так: они бы не стали этого делать, если бы не считали, что он готов. От этой мысли липкий страх в глубине живота немного отступает. Зак, сидящий прямо перед ним, ободряюще улыбается. — Рад снова видеть тебя здесь, 04, — говорит он. Андреа и Уилл согласно кивают, и Ландо приободряется. Они за него переживают, хотят, чтобы он справился. — Как ты сам? — Всё отлично, босс, — улыбается Ландо в ответ. Это, конечно, ложь, но сейчас ему нужно, чтобы это было правдой. Нужно блестяще выполнить это задание, чем бы оно ни оказалось. — Форма — что надо. — Приятно слышать, — отзывается Андреа, переглянувшись с Заком. Ландо откидывается на спинку стула, скрестив ноги в щиколотках. — Ну, что там у вас для меня? — Всё предельно просто, — Андреа направляет пульт на экран и включает его. — Обычная разведка. Разведка. Что ж… ладно, это Ландо под силу. Не совсем то, чего он ожидал, но он, честно говоря, и сам не знал, к чему готовиться. Он кивает, изо всех сил стараясь подавить неприятное чувство, будто с ним нянчатся, как с новичком. Будто с него нужно сдувать пылинки только потому, что он разок облажался. Ну, пару раз. Неважно. Если им нужно, чтобы он доказал свою профпригодность, он это сделает. На экране появляются данные миссии. Ландо сразу выхватывает слова Монако и сбор разведданных. Он расслабляется еще сильнее. Монако он знает как свои пять пальцев, жил там до возвращения в Лондон. Сбор информации не самое его любимое занятие, но это почти скучно, а значит, там просто негде накосячить. — Тебе нужно будет собрать сведения на оперативника противника, — объясняет Андреа, и в его голосе сквозит такая осторожность, что у Ландо зубы начинает сводить. — Наружное наблюдение засекло его в Монте-Карло. Мы полагаем, что он проводит там свою операцию. Андреа снова щелкает пультом, и на экране появляется изображение — зернистый снимок наружного наблюдения. Черный спорткар, через лобовое стекло которого видны две фигуры. Но внимание Ландо мгновенно приковывается к водительскому сиденью, к лицу, от которого дыхание перехватывает, а в груди всё леденеет. Ошибки быть не может: острая линия челюсти, бледная кожа, усыпанная родинками, которые заметны даже на снимке низкого разрешения. То, как он держит голову, чуть вздернув подбородок, тонкие пальцы, обхватившие руль. Волосы короче, чем Ландо помнит, они коротко подстрижены по бокам, но всё с тем же знакомым зачесом на лоб. У Ландо пересохло во рту. — Это же… — 81, да, — обрывает его Андреа резким тоном прежде, чем Ландо успевает произнести Оскар. После событий в Венгрии называть его по имени в Агентстве стало чем-то вроде греха, будто он, черт возьми, Волан-де-Морт. Официальная версия гласила, что Оскар был скомпрометирован, перевербован и теперь продает секреты тем, кто больше заплатит, из какой бы дыры он ни вылез. Неофициально шепотки были куда страшнее: мол, он с самого начала всё спланировал, Будапешт был лишь финальным этапом в долгой игре, а всё, что они построили вместе с Ландо, было лишь частью тщательно продуманного прикрытия. Ландо не верил в это, по крайней мере, поначалу. Первый месяц он думал, что Оскара могли схватить австрийцы, или немцы, или кто угодно еще из тех, кто охотился за Ферстаппеном. Любое объяснение, оправдывающее молчание. Каждую ночь он проверял сводки о потерях, сверял больничные записи, даже выходил на связи в организациях противника. Потому что знать, что Оскар мертв или что его пытают в каком-нибудь подвале, было бы лучше, чем не знать вообще ничего. Глубоко внутри Ландо понимал: Оскар слишком хорош, чтобы позволить себя поймать или убить. Но он отказывался признавать очевидное, ведь если Оскар жив, значит, он сам решил исчезнуть. Прошло достаточно времени, новостей так и не появилось, и отрицать правду стало бессмысленно. Оскар Пиастри — предатель. Сейчас Ландо не может оторвать взгляд от экрана, где размытые пиксели начинают сливаться в кашу. Мозг работает на пределе, пытаясь переварить захлестнувшее его облегчение, которое едва не сбивает с ног, и одновременно борясь с острой, обжигающей волной предательства в груди. В том, чтобы наконец подтвердить подозрения Агентства, есть даже что-то оправдывающее. Это заставляет его чувствовать себя не таким подонком из-за тех ужасных мыслей об Оскаре, что посещали его всё это время. В голову хлынул бесконечный поток вопросов. Как давно они знают, что Оскар жив? На кого он работает? Что за парень на пассажирском сиденье? Какого черта произошло с Ферстаппеном? Почему именно Монако? Он выбирает самый насущный из них, ненавидя то, как жалко и тихо звучит его голос: — Почему я? — Ты знаешь его лучше всех, — отвечает Зак. — Какую бы игру он ни затеял, мы считаем, что ты наш лучший шанс во всём разобраться. Ландо проводит рукой по волосам, взъерошивая кудри. Что это за гребаные игры? Неужели они знают, что иногда Ландо едва может дышать от ярости? Что он ворочается в постели, фантазируя о том, как убьет Оскара — ножом, пистолетом или собственными руками? Может, это какой-то тест на лояльность, проверка. Сможет ли он сдержаться, когда получит реальный шанс это сделать? И что еще хуже: знают ли они? Знают ли, чем он и Оскар занимались в гостиничных номерах и на конспиративных квартирах в перерывах между заданиями, пока ждали инструкций? В это нетрудно поверить. В конце концов, это их работа — знать всё. И что тогда? Они хотят, чтобы Ландо соблазнил его ради информации? Думают, что используют слабость Оскара, посылая его к нему? Нет, это было бы нелепо. Если бы это было так, Оскар бы не... Он обрубает эту мысль на корню. Бесполезно. Что бы ни было между ним и Оскаром, теперь это в прошлом. Оскар в тот день предал не только Агентство, он предал Ландо, и такова реальность. Весь этот год он делал всё возможное, чтобы принять это и двигаться дальше. — Ладно, — произносит Ландо наконец, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Он видит, как пристально эти трое наблюдают за ним. — Что нам известно на данный момент?

***

Самым тяжелым в этом брифинге была необходимость снова пережить события в Будапеште. Ландо, конечно, помнил каждую деталь, но они настаивали на том, чтобы пройтись по ним еще раз. Оскару было поручено доставить Ферстаппена в точку, где Ландо должен был их забрать. Ландо полагалось ждать в машине максимум до 10:45. Все шло как по маслу, они укладывались в график, пока Ландо не услышал выстрелы. — Уилл, — нервно позвал он по рации. — Восемьдесят первый перехвачен, — ответил Уилл. — Ожидай. У Ландо внутри всё оборвалось. — Принял. Сохранять спокойствие было трудно, в голову лезли всякие ужасы. Он внимательно следил за обстановкой, одержимо проверяя зеркала в надежде увидеть вспышку светло-каштановых волос. Но Оскара нигде не было видно, и Ландо уже начал готовиться к худшему. Он посмотрел на часы — 10:46. И тут, словно по заказу, раздался бесплотный голос Уилла: — Отходи. Повторяю: отходи, Ноль-четвертый. — Отходить? — переспросил Ландо, чувствуя, как нарастает отчаяние. — А что с Оскаром? Он в порядке? Пауза и треск помех. — Мы не знаем. — Что значит, мать вашу, «не знаем»? — Тебе нужно отходить, Ноль-четвертый. Ни черта ему не нужно было. Он крепче сжал руль и замер. Оскар выберется, он знал это. Что-то пошло не так с объектом, но Оскар справится. Ландо сможет нагнать время на дороге, он достаточно быстр. Он так и сказал по рации. — Это не обсуждается. Миссия провалена, мы отступаем, — последовал ответ. Ландо не шелохнулся. В 10:57 рация снова ожила голосом Уилла, на этот раз более нетерпеливым: — Проверка связи, Ноль-четвертый. — Слышу громко и четко, — выдавил он. На той стороне послышался какой-то шорох. — Оскар не придет, — тон Уилла был холодным и не терпящим возражений. — Уходи сейчас же. Затем вмешался Зак: — Это приказ, Ландо.

***

Во время дебрифинга ему сообщили, что Оскар выходил на связь по рации: доложил, что его и Ферстаппена перехватили трое вооруженных наемников, и им пришлось сменить маршрут. С этого момента связь с Оскаром пропала. Ее прервали намеренно. Спустя два дня его и Ферстаппена засекли камеры наружного наблюдения в Сегеде, неподалеку от границы с Сербией. Это был последний раз, когда кто-либо видел его или слышал о нем. До сегодняшнего дня.

***

Инструкции предельно просты: выяснить, в какую игру играет Оскар, почему он объявился именно сейчас и насколько глубоко он погряз во всём этом. Действует ли он сам по себе или на кого-то работает? Продал ли он секреты Агентства, и если да, то кому? Наблюдать и свести контакты к минимуму. Вторая часть плана летит к чертям довольно быстро. Ландо приземляется в Монако в ту же ночь. Он забронировал номер в Hôtel de Paris, где Оскара в последнее время видели чокающимся бокалами с министрами, нефтяными магнатами и миллиардером из китайской автоиндустрии. Ландо регистрируется под вымышленным именем, разумеется. Его легенда в том, что он специалист по прямым инвестициям с клиентами по всей Европе. Из тех парней, что бронируют люксы в последний момент и оставляют такие чаевые, что любые лишние вопросы отпадают сами собой. Статусно, чтобы не выделяться, но без лишнего пафоса. В номере он заваливается поспать на двадцать минут, а затем заставляет себя встать, чтобы переодеться. Всё это время он будто существует отдельно от своего тела, которое просто следует заученной программе. Ландо морщится, глядя на свое отражение в зеркале: светло-серый костюм и белая рубашка создают иллюзию собранности, но копна кудрей, щетина и темные круги под глазами выдают его с головой. Он выглядит измотанным. То ли от усталости, то ли от предвкушения, и оба этих чувства грызут его изнутри, пока он идет в бар. Бар отеля плавно переходит в террасу на крыше, мягкий золотистый свет играет на мраморе и стекле. Внутри лениво наигрывает джазовое трио под аккомпанемент негромкого гула людей, обсуждающих дела. Снаружи, на террасе, средиземноморский воздух пропитан солью и дорогим парфюмом, а марина внизу усыпана неприлично дорогими яхтами. Миллионеры, знаменитости, прихлебатели — обычный цирк Монако. Он скучал по этому. Ландо проскальзывает за угловой столик и заказывает что-то наугад, не глядя на цену. Один из многих плюсов работы на выезде: в любом случае всё это оплачивается из кармана Зака. И тут он видит его. Оскар стоит у барной стойки с бокалом красного вина и негромко переговаривается с парой мужчин в костюмах. Его темно-синий костюм сшит безупречно, хотя узел галстука слегка расслаблен. Продуманная небрежность, Ландо это знает, такой стиль делает Оскара своим, заставляя людей терять бдительность. Он выглядит точно так же. Старше, возможно, но это ему идет. Он кажется еще больше похожим на самого себя. Единственное, что удивляет Ландо, это то, как мало ярости он чувствует. Целый год он репетировал этот момент в голове, представлял резкий укол гнева в груди, желание вцепиться Оскару в глотку. Он думал, что едва сможет сдержаться, что ему придется приложить все силы, чтобы не устроить сцену на публике, не попасть под арест и не провалить прикрытие. Вместо этого он чувствует… что-то совсем не такое однозначное. Это дезориентирует. В животе всё завязывается узлом и тянет так, будто его четвертуют, разрывают на части. Здесь всё сразу: от подозрительности до тоски и чувства вины. (За что?) Как бы то ни было, это совсем не та чистая ярость, которую он ожидал. И почему-то именно это — неспособность вызвать в себе гнев сейчас, когда это так важно, — разочаровывает его сильнее всего. Погрузившись в мрачные мысли, Ландо потягивает свой напиток и наблюдает за тем, как Оскар обрабатывает присутствующих. Тот в основном держится своих двоих спутников: у одного застывшая улыбка политика, у другого лоснящийся загар человека, который проводит на яхтах больше времени, чем в офисе. Оскар заговаривает и с другими людьми: некоторых Ландо узнает, других нет. Ландо наблюдает и наблюдает. Лед в бокале тает. В конце концов Оскар уходит. Один. К этому моменту толпа уже поредела, и персонал бесшумно убирает со столов. Ландо переносит остатки выпивки за столик у самого края крыши и садится, пока ночной воздух приятно холодит шею. Он пытается разобраться в этой тупой боли, засевшей где-то под ребрами. Тихий звук шагов по деревянному настилу заставляет его напрячься, хотя он не оборачивается. Он знает эту походку, узнал бы ее где угодно. — Что-то ты быстро, — комментирует он, когда Оскар появляется в поле зрения, обходит его столик и непринужденно кладет руку на спинку пустого стула. (Ландо всегда был без ума от рук Оскара — от того, какие они изящные, с пальцами, как у девчонки. От того, как хорошо они ощущались, когда обхватывали член Ландо или царапали ему спину.) В другой руке Оскар держит новый бокал вина, который он осторожно ставит на стол Ландо. — Было несложно, — говорит он. — Ты почти не изменился. Ландо не знает, имеет ли Оскар в виду его внешность или его методы. Честно говоря, он предпочел бы вообще не знать, что Оскар думает о том или другом. — Ты тоже, — парирует Ландо с явным подтекстом. Для человека, который так стремился не высвечиваться (и успешно делал это почти целый год), внезапное появление Оскара в том же самом обличье выглядит запредельно подозрительно. Ландо моргает, глядя на него снизу вверх, и потирает указательным и средним пальцами край стола. — Забавно, правда? Губы Оскара почти незаметно вздрагивают. Он не отвечает, в этом нет нужды. Очевидно, что единственная причина, по которой его нашли, заключается в том, что он сам этого захотел. Он наблюдает за тем, как Оскар расстегивает пуговицу пиджака, чтобы сесть напротив, и изо всех сил старается не пялиться на то, как бицепсы натягивают ткань рукавов. Теперь, когда Ландо может рассмотреть его получше, кажется, что Оскар раздался в плечах и руках, и он невольно задается вопросом: чем Оскар занимался весь этот год? Был за границей? Может, вернулся в Австралию? Оскар, разумеется, смотрит на него в ответ. — Полагаю, ты здесь не для того, чтобы поболтать о старых временах. Ландо издает короткий смешок, не в силах сдержать проступившую горечь. — Не совсем так, приятель. Оскар кивает. — Что ж, если ты здесь из-за Ферстаппена, не трать время зря. Хм. Интересно. — Я здесь не из-за Ферстаппена, — холодно роняет Ландо. Это не ложь, по крайней мере, не совсем. Приоритеты этой миссии были обозначены четко, и главный из них сидит прямо перед ним. — Вот как. — Оскар кривит губы в едва заметной ухмылке, и одна его бровь насмешливо взлетает вверх. — И что теперь? Потащишь меня назад за ухо? То, как он это говорит, заставляет мурашки пробежать по спине Ландо. Он внезапно чувствует, что теряет контроль над разговором, проигрывает в этой маленькой игре, которую они затеяли. — Я не говорил, что пришел за тобой. — Да? — Оскар делает глоток вина, его кадык дергается вверх-вниз. Ландо приходится отвести взгляд и уставиться на марину. — Зачем же ты тогда здесь? — О, ну знаешь, — Ландо непринужденно пожимает плечами. — Ночная жизнь в Монако просто отпад. Оскар не улыбается, но он близок к этому, в его глазах на мгновение проскальзывает что-то искреннее, и на секунду кажется, будто времени вовсе не существовало. Но всё проходит за миг: Оскар встает и с той же небрежной точностью застегивает пиджак. — Ну, — говорит он. — Тогда развлекайся. Увидимся. И он уходит, оставляя Ландо в одиночестве с кучей вопросов и шлейфом одеколона, того самого, которым он пользовался всегда.

***

На следующее утро Ландо встает пораньше, делает зарядку, принимает душ, надевает костюм и спускается к завтраку с таким видом, будто он в отпуске. Очевидно, что это не так, но весь смысл прикрытия в том, чтобы всё выглядело естественно. Он ест в одиночестве, как всегда что-то легкое, и делает вид, что не замечает, как Оскар проходит через лобби: в темных очках, с прижатым к уху телефоном, что-то тихо говоря в трубку. Так проходит почти неделя: дни меняются, ритуал остается прежним. Оскар перемещается по Монте-Карло с таким видом, будто город принадлежит ему, хотя много лет назад он признавался Ландо, что терпеть его не может. Обеды, встречи в пентхаусах, поздние вечера в закрытых залах казино. В иные ночи Ландо сидит в арендованной машине через дорогу от отеля, нервно притоптывая ногой и наведя камеру на балкон, который, как он выяснил, принадлежит Оскару. В другие вечера он устраивается в паре столиков от него в баре и наблюдает за тем, как Оскар говорит: как он склоняет голову, когда слушает, как едва заметно кривятся его губы, когда он не согласен. То, насколько он не изменился, кажется почти жестоким. Ландо тоже не сидит на месте, он пользуется своим прикрытием и свободой, которую оно дает. Болтает с персоналом отеля, флиртует с барменами, шутит с другими туристами. Ему нравится, что люди запоминают его как дружелюбного британца с быстрой улыбкой и громким смехом. Это его любимая часть работы. Он давно усвоил: если заставить всех смотреть на тебя, никто не заметит, куда на самом деле смотришь ты. Так что он позволяет себе втянуться в эту рутину, привыкает наблюдать. И Оскар тоже наблюдает за ним, как бы он ни притворялся. Он бросает на него короткие взгляды краем глаза в казино, в баре, у бассейна, когда думает, что Ландо этого не видит. Для шпиона он справляется с этим довольно паршиво. Настолько, что Ландо невольно задается вопросом: а не делает ли он это специально, просто чтобы позлить его? Единственное, что убеждает его в обратном, это то, что иногда, пусть и не так часто, Оскар делает это открыто, когда знает, что Ландо на него смотрит. Он делает это прямо сейчас. Большие карие глаза впились в глаза Ландо, пока Оскар отхлебывает пиво на другом конце террасы. Ландо удерживает этот взгляд на секунду дольше положенного, а затем — да поможет ему бог — подмигивает. Он видит, как Оскар подавляет упрямую улыбку, прежде чем отвернуться и переключить внимание на очередную важную шишку, с которой он сегодня беседует. Это почти так же, как в те времена, когда они были напарниками. От этой мысли становится настолько больно, что Ландо приходится осушить бокал залпом. Алкоголь обжигает горло. Какого черта он творит? Оскар его цель, а не... что бы это ни было. Он заставляет себя вспомнить, зачем он здесь. Судя по собранным данным, Оскар балуется корпоративным шпионажем. Глядя на заведения, которые он посещает, и разговоры, которые ведет, это, скорее всего, как-то связано с энергетической промышленностью. Никаких государственных тайн, судя по всему, ничего достаточного, чтобы Агентство так сильно этим обеспокоилось. Это наводит Ландо на мысль, что здесь кроется что-то еще, чего он не видит. Кто-то пристраивается рядом с ним у стойки. Блондинка в платье с пайетками и со слегка скучающим видом. Симпатичная. Она спрашивает, что привело его сюда, и он расплывается в улыбке. Болтовня его вторая натура, он наклоняется ближе, позволяя ритму разговора вести его за собой. На мгновение он забывает об Оскаре. Или делает вид. Затем он вскидывает взгляд, и Оскара нет. Но когда Ландо извиняется спустя пару минут и отлучается в уборную, тот снова оказывается там: стоит и моет руки. — О, привет, — легко бросает Оскар, глядя на него через зеркало. — Развлекаешься? Неплохое местечко, да? — Слишком пафосно, — отвечает Ландо, скрещивая руки на груди. — Но, с другой стороны, ради этого мы здесь. С такой публикой в какой-нибудь забегаловке локтями не столкнешься, верно? — Ты мог бы просто спросить, ну ты понимаешь, — бросает Оскар как нечто само собой разумеющееся, вытирая руки бумажным полотенцем. Он слегка наклонился над стойкой, и с этого ракурса Ландо открывается беспрепятственный вид на длинные, четкие линии его ног и идеальный изгиб задницы. — И ты бы мне всё выложил? — Ландо прикладывает руку к груди, и его голос так и сочится притворной искренностью. — Это очень мило с твоей стороны, Оскар. Я тронут. Оскар усмехается, глядя вниз, и его ресницы отбрасывают красивые тени. — Это сэкономило бы тебе время. — Пауза. — Я не то чтобы делаю из этого секрет. — Уверен, ты был бы со мной кристально честен. — Я никогда тебе не лгал, Ландо, — тихо произносит Оскар. И что хуже всего — он говорит это серьезно. Будто сам в это верит. Ландо приходится впиться ногтями в ладони и глубоко задышать через нос, чтобы не заглотить наживку. Поняв, что ответа не будет, Оскар пожимает плечами, его движение выглядит элегантным и сдержанным. — Что ж, держи. — Он кладет карту-ключ на столешницу рядом с раковиной. — На случай, если передумаешь. Полагаю, номер комнаты ты уже и так знаешь.

***

Все просто. Пока не перестает быть таковым. Само собой.

***

Наверное, Ландо и впрямь лишился рассудка, потому что полчаса спустя он уже отпирает дверь в номер Оскара. Дверь за ним закрывается с щелчком, от которого в животе всё переворачивается. Люкс мало чем отличается от его собственного: со вкусом обставленный, дорогой, сплошные строгие линии и приглушенные тона, а за панорамными окнами во всю стену расстилается море. Оскар стоит у барной стойки и разливает виски по двум хрустальным стаканам. Он даже не поднимает глаз на вошедшего Ландо, будто ему и в голову не приходило, что тот может не прийти. — Привет, — бросает он, как ни в чем не бывало. Ландо просто стоит на месте, всё еще сжимая в руке карту-ключ. Ноги словно приросли к дорогому паркету, мозг кричит уходить, требуя спасти остатки профессиональной отстраненности и достоинства. Если оно у него вообще когда-то было. Но он не двигается. Он внезапно остро вспоминает о подслушивающем устройстве в своем кармане. Он как раз искал способ установить жучок так, чтобы Оскар не заметил, и тут подвернулся идеальный случай, так что перед приходом он заскочил к себе в номер, чтобы его прихватить. Он пытается убедить себя, что это и есть единственная причина, по которой он пришел. — Будешь? — Оскар наконец оглядывается через плечо, приподнимая один из стаканов. Рукава его рубашки теперь закатаны до локтей, пиджак куда-то заброшен, и эта до боли знакомая картина заставляет что-то в груди Ландо болезненно сжаться. Ландо морщится. Возможно, он и дурак, раз пришел сюда, но всё же не настолько. — Обойдусь, спасибо, — отвечает он. Оскар закатывает глаза, будто Ландо ведет себя нелепо, и демонстративно делает по глотку из каждого стакана, не разрывая зрительного контакта. — Ну вот. Теперь ты доволен? Что ж, Ландо решает, что если бы Оскар хотел его убить, он был бы уже мертв. Какой смысл осторожничать дальше? Ландо пересекает комнату, чтобы забрать предложенный стакан, и его пальцы на долю секунды касаются пальцев Оскара. По крайней мере, теперь его руки хоть чем-то заняты, чем-то, о чем он не будет жалеть. Альтернативой было бы потянуться к самому Оскару, а этого он не может, и не станет делать. Виски пьется легко, чувствуется, что он дорогой. Из тех вещей, которые оценили бы Карлос или Джордж, но в которых Ландо черта с два смыслил. — Спрашивай, — говорит Оскар. Он не отходит к дивану, как ожидал Ландо. Он остается стоять вплотную, нарушая его личное пространство. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в них ничего не прочесть. Ландо наблюдал за Оскаром всю неделю, но никогда так близко. Это выбивает из колеи. Никакие брифинги или досье не могли подготовить его к этому: к тому, как Оскар заполняет собой пространство, к его запаху — смеси привычного парфюма с чем-то новым, незнакомым. Есть столько всего, что он хочет узнать, но ни об одной из этих вещей нельзя заговорить, не обнажив ту боль, которую Оскар видеть не должен. Ландо внезапно чувствует себя уязвимым. Он боится, что если сейчас поведет себя неправильно, то снова всё запорет, лишится ценного источника информации и будет вынужден вернуться к Заку и Андреа с пустыми руками. — Зачем ты здесь? — спрашивает он наконец. Вопрос звучит туманно, но он понимает: Оскар истолкует его так, как захочет. — Завтрашний гала-вечер, — просто отвечает Оскар. Он делает глоток виски и продолжает: — За кулисами пройдут кое-какие встречи, и мой клиент хочет, чтобы я там присутствовал. О гала-вечере Ландо, конечно, знает: читал в досье, да и в отеле об этом только и говорят. Кажется, все здесь собрались ради него, бессмысленной вечеринки в честь еще более бессмысленного благотворительного проекта какого-то миллиардера. Но он цепляется за другую деталь, от которой неприятное чувство растекается по телу, от живота до самых кончиков пальцев. — Твой клиент? — голос Ландо звучит холодно. — Что еще за клиент? Оскар постукивает пальцами по стакану, выдерживает паузу. — Я работаю по частным контрактам, — говорит он. — Частные контракты, значит? — Ландо не может сдержать усмешку, кривящую губы. Ему не стоит выдавать себя, нужно держать карты прижатыми к груди, но он не может удержаться. — Перед тем как отправить меня сюда, мне показали снимок: ты за рулем тачки какого-то старика. Выглядело уютно. Я уж почти подумал, что ты сменил профессию, понимаешь? Он так и видит это: Оскар в роли красивого сопровождения для этих властных мужиков, встающий перед ними на колени под столами казино, получающий деньги за продажу секретов, которые те шепчут ему в постели, пока забавляются с ним. От этой мысли кулаки Ландо сжимаются сами собой. Желваки на лице Оскара играют, взгляд тяжелеет от этого намека. — Ты ошибся. — Ну, мне-то откуда знать, — бросает Ландо. На этот раз он даже не пытается скрыть горечь: он скрещивает руки на груди и насмешливо осматривает Оскара с ног до головы. Он просто ищет хоть что-то, хоть какую-то зацепку. Люди всегда говорили, что Оскар бесчувственный, но Ландо никогда так не считал. Раньше он умел считывать каждую микромимику, каждое изменение в тщательно выверенном поведении Оскара. Но сейчас это всё равно что пялиться в глухую стену, и это разочарование заставляет его и дальше лезть на рожон. — Тебе бы это даже подошло — продаваться богатым и знаменитым. Думаю, ты бы отлично справился: ты ведь умеешь хранить чужие секреты. И также красивый, не договаривает он. К его досаде, Оскар не заглатывает наживку. Его голос остается ровным: — Если ты пришел сюда только для того, чтобы меня оскорблять, можешь уходить. Ландо пожимает плечами и делает еще глоток виски, чтобы окончательно не сорваться. Он не уйдет, по крайней мере, пока не получит больше ответов. — Раз уж ты утверждаешь, что говоришь правду и работаешь один, — продолжает он, — то где Ферстаппен? На лице Оскара что-то мелькает, слишком быстро, чтобы Ландо успел это распознать. Это выражение тут же сменяется расчетливым взглядом, будто Оскар взвешивает каждое слово. — Я думал, ты здесь не из-за Ферстаппена. Ландо отвечает на подколку циничной ухмылкой, но молчит, позволяя вопросу повиснуть в воздухе. — Я не видел Макса уже несколько месяцев, — произносит Оскар наконец, ставя бокал обратно на стойку. А вот это уже новости. — Макса, — передразнивает Ландо, и это имя буквально сочится ядом. Он понимает, что ведет себя по-детски, но ничего не может с собой поделать. Он вообще никогда не умел быть кем-то другим, кроме самого себя. — Макси. — Не начинай, Ландо, — огрызается Оскар, и кажется, что его маска наконец дает трещину. И Ландо продолжает давить. Жестокость единственное, что сейчас дает ему хоть какое-то чувство власти над Оскаром, и боже, как же он этого хочет. Хочет сделать ему больно. — Ну еще бы, — продолжает он, делая шаг ближе. Оскар слегка выпрямляется. — Идеальная парочка. Два предателя. — Чья бы корова мычала. — Как мы заговорили. — Ландо делает еще шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Он видит, как на шее Оскара бьется пульс, как ходит желвак у него на челюсти. — Вы с ним трахались, что ли? Ноздри Оскара раздуваются, дыхание учащается. Ландо теперь так близко, что видит, как расширяются его зрачки, может пересчитать родинки у него на лице и шее. — О, так и было, да, Оск? — Он смотрит на Оскара снизу вверх из-под ресниц. С такого расстояния он чувствует, как Оскар напрягается от этого прозвища, чувствует исходящую от него энергию сжатой пружины. В комнате воцаряется такая тишина, что слышно, как падает пылинка. — Так вот чем ты был так занят весь этот год? Играл в телохранителя и грел его по...? Тут Оскар наконец срывается. Он двигается так быстро, что Ландо едва успевает это осознать. Только что они стояли врозь, а в следующее мгновение Оскар уже вжимает его в стену. Стакан с виски вылетает из руки Ландо и с глухим стуком падает на ковер. Пальцы Ландо мгновенно вцепляются в рубашку Оскара, сминая ткань у него на груди. Ландо внутренне сжимается, ожидая удара, но его не следует. Они просто замирают, глядя друг другу в глаза. Оскар смотрит чуть ошарашенно, будто сам не ожидал от себя такой вспышки эмоций и потери контроля. Его грудь тяжело вздымается, толкаясь в костяшки пальцев Ландо, а ладони плотно прижаты к стене по обе стороны от его головы, запирая в ловушку. — Заткнись, — выплевывает Оскар сорванным голосом. — Просто, блять, замолчи. Ландо опускает взгляд на губы Оскара, приоткрытые и находящиеся так близко. Оскар дышит тяжело, словно только что пробежал марафон. Они оба так дышат. Кажется, весь кислород в комнате засосало в невидимую черную дыру. Всё, что происходит дальше, кажется неизбежным. Губы Оскара с силой впиваются в его губы. Будто вся эта неделя была лишь долгой прелюдией к этому моменту. Ландо отвечает на поцелуй со всей страстью, на которую способен, судорожно вдыхая воздух прямо из рта Оскара, пока его мозг отчаянно пытается осознать реальность происходящего. Он целует Оскара, как делал это сотни раз до этого. Только этот Оскар — человек, который его предал, который бросил его без всяких объяснений и который, скорее всего, лгал ему в лицо последние десять минут. Но прямо сейчас Ландо просто не может заставить себя на это плевать. Ему это слишком нужно. Ему это было нужно триста сорок семь дней. Он не забыл вкус Оскара и то, каково это, когда он так близко. Поцелуй выходит грязным и отчаянным — слишком много зубов, слишком много давления. Это похоже на борьбу за лидерство, будто ни один из них не умеет проявлять чувства, не превращая это в соревнование. Когда язык Оскара скользит по его собственному, Ландо издает звук, за который ему позже будет неловко. Его руки перемещаются с рубашки Оскара на его затылок, вцепляясь в волосы и потягивая их достаточно сильно, чтобы Оскар приглушенно застонал ему в губы. Они целуются до головокружения, пока Ландо не начинает судорожно впиваться пальцами в пуговицы на рубашке Оскара. — Снимай, — хрипит он. Пальцы Ландо дрожат, когда он расправляется со своей собственной рубашкой, но ему каким-то образом удается ее сбросить. Не дожидаясь, пока Оскар закончит со своей, он прижимает ладони к его груди, исследуя твердые мышцы под теплой кожей и наблюдая, как Оскар вздрагивает от этого прикосновения. Ландо был прав в ту первую ночь — Оскар стал шире, чем он помнил, мощнее, рельеф мышц говорил о часах тренировок, о том, что он выковывал из себя нечто более жесткое и прочное. Пользуясь моментом, Ландо резко меняет их местами, скорее за счет внезапности, чем силы, и вжимает Оскара спиной в стену, там, где только что был сам. На мгновение он пьянеет от этой перемены, от возможности вот так помыкать Оскаром. Но тут его взгляд цепляется за шрам, едва виднеющийся под расстегнутой рубашкой. Ярко-розовый, сморщенный круг плоти на левом плече. Пулевое ранение. В голове у Ландо пустота. Когда он поднимает взгляд, глаза Оскара темнеют от чего-то, что совсем не похоже на желание. — Это из-за... — из-за Венгрии? хочет спросить он, но понимает: разговор об этом разрушит иллюзию, ту параллельную вселенную, которую они создали в этой комнате, где прошлое не имеет значения. Оскар, видимо, согласен, потому что он притягивает Ландо к себе прежде, чем тот успевает сказать что-то еще, и накрывает его рот новым обжигающим поцелуем, который стирает все мысли. Ландо мгновенно забывает обо всем, кроме вкуса губ Оскара, жара его кожи и того, как Оскар стонет, когда Ландо спускается ниже и прихватывает губами его сосок. Он закрывает глаза, дразня его языком, и вслепую тянется ко второму, сжимая чувствительный кончик пальцами. Оскар с силой подается вперед, вжимаясь бедрами в Ландо, так что тот отчетливо чувствует его, твердого, напряженного, рвущегося сквозь ткань брюк. От этого контакта у Ландо перехватывает дыхание. Его собственный член уже ноет, зажатый в тесных брюках, и это трение посылает по телу разряд невыносимого жара, дезориентируя силой собственного желания. Больше всего выбивает из колеи осознание того, что даже после всего случившегося Оскар не перестал хотеть этого — не перестал хотеть его. Ландо спускается ниже, слегка прикусывая кожу на груди Оскара, на животе, проходясь по дорожке волос у пупка, пока наконец не оказывается на коленях. Когда он поднимает голову, Оскар тяжело дышит, глядя на него во все глаза, ошеломленно, будто сам не верит в происходящее или ожидает, что в следующую секунду Ландо просто сбежит. Прилив власти, который Ландо ощущает, видя Оскара в таком состоянии, заставляет голову идти кругом. Он зубами расстегивает ширинку Оскара, просто потому что может, и потому что он маленькая дрянь. Наградой ему служит прерывистый, неверящий стон сверху. Он быстро расправляется с брюками Оскара, пока те не оказываются грудой ткани у лодыжек, и Ландо не остается лицом к лицу с его пахом. Он обхватывает его ладонью, не слишком нежно, заставляя Оскара судорожно выдохнуть. — Мне понравилось выслеживать тебя на этой неделе, — произносит Ландо почти светским тоном, его голос звучит глухо, когда он утыкается носом в очертания члена Оскара через боксеры. Он чувствует, как на ткани проступает влажное пятно, и прижимается к нему губами. Пальцы Оскара отчаянно впиваются в его волосы. Ландо делает глубокий вдох, сжимая бедро Оскара. Запах просто сводит с ума, он опьяняет точно так же, как в его воспоминаниях. Он не может дождаться, чтобы проверить, остался ли вкус прежним. И он говорит это вслух прежде, чем успевает себя остановить. — Вижу, ты всё так же любишь трепать языком, — цедит Оскар сквозь зубы, но то, как дергается его член, выдает его возбуждение с головой. — Хватит меня дразнить. Ландо вскидывает на него взгляд с дерзкой ухмылкой и послушно стягивает боксеры, наблюдая, как член Оскара пружинит, касаясь его живота. Красивый, не такой крупный, как у самого Ландо, но и маленьким его точно не назовешь. Ярко-розовый, с влажно поблескивающей головкой. Он обхватывает головку губами, пробуя ее на вкус и экспериментально водя языком. Челюсть Оскара безвольно опускается, он с глухим стуком откидывает голову назад, ударяясь о стену. — Иисусе, блять... — вырывается у него утробный рык. Ландо закрывает глаза, заглатывая Оскара глубже. Он не ошибся насчет вкуса. Солоноватый, мускусный, вкус Оскара настолько идеальный, что Ландо требуется секунда, чтобы прийти в себя. Он немного отстраняется, обхватывает основание ладонью и делает несколько ритмичных движений. Ему нравится, как на фоне его руки член Оскара кажется меньше. Затем он пускает в ход и рот, и руку одновременно, обильно смачивая плоть и следя за тем, чтобы не задеть ее зубами. Всё это кажется нереальным и совершенно безумным, а у самого Ландо член стоит колом в брюках. Он тянется вниз, надавливая на себя через ткань, чтобы хоть немного унять это распирающее давление. Он слышит стон Оскара, тот, должно быть, заметил, куда легла рука Ландо. — Да? — выдыхает Оскар, и в его голосе столько жажды, что он едва узнает его. — Тебе настолько это нравится? Да, он, блять, просто в восторге. Ему это нужно больше, чем воздух. Если бы он мог умереть с членом Оскара во рту, он бы умер счастливым человеком. Но он не может этого сказать, поэтому просто продолжает ритмично двигать головой, проходясь языком по уздечке, именно так, как любит Оскар. В этом так легко раствориться. Ландо всегда мастерски умел это делать, доставлять Оскару удовольствие, вытягивать из него эти тихие, сдавленные звуки. Его руки жадно блуждают по бедрам Оскара, ища, исследуя. Словно ему нужно заново выучить каждый дюйм этой кожи, убедиться, что всё осталось прежним. Словно он пытается наверстать упущенное время. — Ландо, — произносит Оскар, слегка потянув его за волосы. — Прекрати. В замешательстве Ландо поднимает взгляд на Оскара, часто моргая, чтобы смахнуть влагу с ресниц. Он не хочет останавливаться, не сейчас, когда он чувствует, что Оскар уже на пределе, когда его член дергается на языке Ландо. Он хочет почувствовать, как Оскар кончит ему в горло. Это даже не попытка что-то доказать, не желание наказать Оскара или самого себя. Он просто хочет быть хорошим. Но у Оскара, похоже, другие планы. Он смотрит на него сверху вниз так, будто хочет сожрать целиком. Его зрачки как две бездонные пропасти. Он повторяет это снова, резче: — Я сказал прекрати. Затем он наклоняется, подхватывает Ландо под руку и рывком ставит на ноги. Прежде чем Ландо успевает осознать происходящее, Оскар разворачивает его, заставляя упереться в стену. Одной рукой он вжимает его в холодную поверхность, а другой одним махом стягивает с него брюки вместе с боксерами. Ландо чувствует его горячее дыхание на затылке. Он не планировал позволять себе быть в такой уязвимой позиции. Он хотел вернуть контроль, хотел вжать Оскара в стену, сделать ему больно, заставить умолять. Но какая-то более первобытная часть его сознания не может не признать: это ощущается правильно. Быть загнанным в угол, когда в голове не остается никаких мыслей, кроме Оскар Оскар Оскар. — Думал, я позволю тебе себя оттрахать? — Оскар впивается зубами в кожу на шее Ландо, выговаривая слова прямо ему в плоть. Ландо требуется вся его воля, чтобы глаза не закатились от удовольствия. — Хм-м, нет. — Да, приятель. Вообще-то я на это надеялся. — Я не знаю, просто... На мгновение руки исчезают, и Ландо охватывает паника. Он думает, что Оскар закончил с ним, что сейчас он выставит его за дверь и заставит плестись в свой номер, поджав хвост. Но затем он чувствует два пальца, прижатых к своему входу. Ландо издает испуганный стон, но пальцы не входят внутрь. Оскар просто держит их там, едва касаясь чувствительной плоти. Намек предельно ясен. — Это «нет»? Блять. Блять блять блять блять. Всё тело Ландо дрожит, каждый нерв пылает. Ему кажется, что он еще никогда в жизни не был так возбужден. Он беспомощно качает головой. — Мне нужно, чтобы ты это произнес, — Оскар слегка усиливает давление, вот же законченный подонок. Ландо прокусывает губу почти до крови. — Что, больше не хочется болтать? — Да, блять, просто..! — вырывается у Ландо. Он зажмуривается, чувствуя, как его накрывает волна унижения от проигрыша в их маленькой игре. Но он слишком сильно этого хочет. Ему это жизненно необходимо. — Это «да». Оскар кивает с таким видом, будто ему только что сообщили время или прогноз погоды на завтра. — Стой так. Он отстраняется, и Ландо не может подавить жалобный всхлип от потери тепла, когда жар тела Оскара сменяется прохладным воздухом из кондиционера. Но тот возвращается в рекордно короткие сроки и бросает презерватив на пол рядом с ногой Ландо. Его мозг зацикливается на этом зрелище. Маленькая фиолетовая обертка. То, что она означает. Конечно, в теории он понимал, на что соглашается, но вид вещественного доказательства делает всё слишком реальным, будто его разум и тело работают на разных частотах. Реальность бьет под дых именно в этот момент: Оскар воспользуется этим презервативом с ним, оттрахает его прямо здесь, у стены гостиничного номера в Монако. Возможно, это плохая идея, кричат выжившие остатки здравого смысла. Наблюдай, минимизируй контакты. Он думает членом. Ему нужно оттолкнуть Оскара, выйти из комнаты, хлопнуть дверью и заняться собой в одиночестве, сохранив то, что осталось от самоуважения. Он слышит звук открывающейся крышки флакона, и вскоре палец, покрытый лубрикантом, прижимается к его входу. Любые последние сомнения испаряются. Первого толчка достаточно, чтобы колени Ландо подогнулись. Палец входит легко, Ландо слегка вздрагивает от холода смазки. Он заставляет себя расслабиться, чувствуя, как Оскар сгибает палец внутри. Мышцы растягиваются и сжимаются вокруг этого вторжения, и он приветствует это жжение. Вскоре Оскар добавляет второй палец, расширяя его, надавливая на стенки. Несмотря на холод, Ландо обливается потом, его бросает в жар. Темп слишком медленный, и это сводит его с ума. Это продолжается, кажется, целую вечность, будто Оскар специально тянет время, чтобы оставить его неудовлетворенным. Затем он меняет угол, направляя пальцы вверх. — Блять, блять, — почти кричит Ландо, когда Оскар попадает по простате. — Да, вот там... На этот раз Оскар изгибает пальцы сильнее. Продолжает делать это снова и снова, пока Ландо не превращается в скулящее нечто, окончательно теряясь в ощущениях. Другая рука Оскара лежит на его затылке, вжимая его лицом в стену. Обои перед глазами уже испачканы его слюной, они натирают щеку, и он едва может соображать из-за этого удовольствия. Ему требуется всё самообладание, чтобы не соскользнуть на пол, и он изо всех сил цепляется за стену. Он сам толкается бедрами назад на пальцы Оскара, преследуя это чувство, и до крови кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не сорваться на крик. Он больше не может это выносить, ему нужно, чтобы Оскар наконец, блять, перешел к делу. — Оскар, — выдыхает он в отчаянии. — Что? — Оскар пытается казаться невозмутимым, но Ландо слишком хорошо его знает, чтобы не заметить эту дрожь похоти в его голосе. — Используй слова. — Отвали, — бросает Ландо, но делает, как велят. — Е-еще. Я готов. Он имеет в виду член Оскара, но вместо этого внутрь скользит третий палец, и звук, который издает Ландо в ответ, должно быть, звучит просто безумно. Весь отель, наверное, их слышит, и от этой мысли становится так жарко, что пальцы на ногах поджимаются сами собой. Это просто чересчур. Ландо переносит вес на одно предплечье, а свободная рука ныряет вниз, к своему брошенному члену. Этого слишком много и одновременно чертовски мало, и если Оскар не собирается его трахать прямо сейчас, то ему просто нужно... — Нет. — Оскар перехватывает его руку прежде, чем тот успевает коснуться себя, дергает ее вверх и заламывает за спину. Он вгоняет пальцы в Ландо еще яростнее. — Если тебе нужно кончить, кончишь так. Ландо стонет, громко и бесстыдно. Он растянут так сильно, что едва может соображать, боль уже не отличить от удовольствия. Он моргает, сдерживая слезы. — Не смогу, — ноет он сорванным голосом. — Сможешь. — В смысле ты уже так делал раньше. Ландо стонет от воспоминания о том последнем разе, когда он кончил лишь от пальцев Оскара, пока рука другого мужчины тогда сжималась на его шее, а сам Ландо вцеплялся в простыни, потому что Оскар не давал разрешения прикасаться к себе. Капля предсемени позорно срывается с его члена на ковер. — Давай же. Это наказание, Ландо понимает это, но не понимает, почему именно его наказывают, почему именно его разбирают на части. Если уж на то пошло, это он должен делать такое с Оскаром. Он цепляется за последний обрывок контроля и делает единственное, что может, чтобы получить желаемое. — Не хочу, — бормочет он заплетающимся языком. — Хочу кончить, когда ты будешь во мне. Он не видит реакции Оскара, но пальцы на его запястье сжимаются сильнее. Тем не менее, Оскар не двигается. — Что, хочешь, чтобы я умолял? — язвительно бросает Ландо. Он кивает на презерватив на полу. — Ты ведь не просто так его прихватил, а? Он оборачивается, рука всё еще заломлена за спину. Он видит, как в голове Оскара крутятся шестеренки, видит тот самый момент, когда решение принято, это ясно по тому, как темнеют его глаза. Хорошо, думает Ландо. Нет смысла притворяться, будто Оскару это нужно хоть на каплю меньше. Странно осознавать, но это даже утешает: пусть Оскару, скорее всего, плевать, жив Ландо или мертв, у Ландо всё еще есть над ним эта психосексуальная власть. Достаточная, чтобы Оскар не смог ему отказать, что бы там ни говорила его гордость. В конце концов, речь не о борьбе за контроль. Они оба беспомощны, когда дело касается друг друга. Взаимное гарантированное уничтожение, и всё в таком духе. Ландо старается не поморщиться, когда пальцы Оскара выскальзывают, чтобы вскрыть презерватив. Зато теперь его рука свободна, и он снова упирается ею в стену, подыскивая позу поудобнее. Они могли бы уже перебраться на кровать, но в том, чтобы делать это именно так, есть что-то правильное. Безлично, спешно, без малейшего намека на нежность. Он упирается предплечьями над головой, прижимаясь лбом к стене, отставив бедра и широко расставив ноги. Это бесстыдно, унизительно, но он пытается отвлечься от этих мыслей, когда Оскар встает у него между ног, пристраиваясь. Его руки ложатся Ландо на талию, машинальный, привычный жест. — Боже... — выдыхает Оскар, начиная входить. — Всё еще так хорошо принимаешь меня, блять. Так узко. Ландо стонет. Это и правда узко — Оскар крупный, крупнее, чем он помнил. Но с другой стороны, прошло немало времени. Мучительно медленно Оскар погружается в него до самого конца. Ландо чувствует такую наполненность, что ему приходится сжать себя у основания, чтобы не кончить просто от того, как член Оскара растягивает его изнутри. Слишком много, слишком хорошо, слишком знакомо. Унизительно, насколько он уже близок к разрядке, как легко Оскар возвращает его к этой почти подростковой отчаянности. — О боже мой... — его голос звучит хрипло, почти надломленно. — Пожалуйста, Оскар, пожалуйста... мне нужно... Оскар прикусывает затылок Ландо, прижимаясь грудью к его спине. Тонкие ладони скользят с талии на бедра, фиксируя их. — А я думал, ты не собираешься умолять. Ландо, как ни странно, вспоминает свое личное дело в Агентстве. Пункт устойчивость к пыткам в списке его особых навыков. То, как ему приходилось терпеть многодневную депривацию сна и учиться задерживать дыхание во время пыток водой. Прямо сейчас кажется, что всё это было бесконечно проще, чем то, что происходит сейчас. — Мне нужно, чтобы ты двигался, блять... Давай уже. Оскар смеется Ландо в самое ухо, обжигая кожу дыханием. — Какая нетерпеливость, приятель, — шепчет он, и Ландо готов его убить. Он требовательно толкается назад, принимая Оскара еще глубже. В ответ раздается удивленное шипение, и хватка на бедрах усиливается. — Господи, Ландо. — Двигайся, — цедит Ландо, практически раздирая ногтями стену. Оскар подчиняется. От первого же толчка звук застревает у Ландо в горле, всё его тело выгибается навстречу. Начав, Оскар уже не замедляется, вбиваясь в него безжалостно. От каждого движения его бедер перед глазами Ландо вспыхивают искры, и он забывает обо всем на свете, есть только это, здесь и сейчас. Единственное, что имеет значение это жар, сворачивающийся тугой спиралью внизу живота, который нарастает и нарастает. — Блять, посмотри на себя, — говорит Оскар, его акцент звучит грубо, резче, чем обычно. Его ладони скользят к ягодицам Ландо, раздвигая их шире. Он выходит почти полностью, чтобы тут же вогнать себя обратно одним мощным ударом. — Так хорошо меня принимаешь. Ландо лихорадочно кивает, слова сыплются из него так быстро, что сливаются в одно: — Мне это так нужно. Правая рука Оскара обхватывает тело Ландо, притягивая его немыслимо близко, спиной к груди. Из-за пота, покрывающего кожу, кажется, будто они вот-вот сплавятся воедино, врастут друг в друга. Темп беспощаден, каждый резкий толчок бедер Оскара выбивает из самой глубины его естества тихие, невнятные звуки. Ландо чувствует себя окруженным, поглощенным... принадлежащим ему в самом лучшем смысле этого слова. — Чего ты хочешь? Голос Оскара звучит будто прямо внутри его сознания, усиленный стократно. Всё тело Ландо дрожит, не в силах больше выносить это напряжение. — Мне нужно кончить... — умоляет Ландо. — Н-нужно, чтобы ты коснулся меня, Оск... блять. — Не знаю, стоит ли, — выдыхает Оскар, его тяжелое дыхание прерывает слова. Ландо вскрикивает, когда гнев, разочарование и все накопившиеся эмоции рвутся наружу. — В Дохе ты справился и без моей помощи. — Он прижимается губами к уху Ландо, обжигая его влажным дыханием. — Это было так сексуально, Лан. Очередной удар ниже пояса. Ландо кажется, что он сейчас умрет, когда за закрытыми веками вспыхивает еще одно воспоминание — их последний раз, как раз перед заданием в Венгрии. В таком же гостиничном номере, как этот. Всё проносится вспышками: Ландо на спине на белых простынях, колени прижаты к груди, Оскар вбивается в него, а Ландо кончает прямо на себя так сильно, что капли долетели даже до подбородка. На данном этапе это просто жестоко. Оскар хочет, чтобы Ландо умолял, и он делает это: — Пожалуйста, пожалуйста, Оск... Удовлетворенный, Оскар плюет себе на ладонь и наконец обхватывает пальцами член Ландо, подстраивая темп движений под беспощадный ритм своих толчков. — Б-блять, да-а... — облегченно стонет Ландо. — Вот так, Лан, так хорошо, — хвалит Оскар, и Ландо уже чертовски близок к пределу. Каждый раз, когда Оскар врезается в него и по комнате разносится шлепок кожи о кожу, из легких Ландо выбивает весь воздух. — Ты так хорошо себя ведешь, можешь больше не сдерживаться, малыш. Этого оказывается достаточно, чтобы окончательно столкнуть его в бездну. Ландо едва не вскрикивает, когда кончает: его тело полностью натягивается, словно струна, а глаза плотно зажмуриваются. Все вокруг превращается в белый шум, и он изливается толчками прямо в кулак Оскара, который продолжает водить рукой, заставляя прочувствовать всё до конца. Оргазм настолько мощный, что у Ландо подкашиваются ноги, и Оскару приходится крепче обхватить его рукой, чтобы тот не упал. Он чувствует, как Оскар замедляется, но Ландо, всхлипывая, тянется назад, чтобы вцепиться в его бедро и не дать ему выйти. После секундного колебания Оскар снова начинает двигаться. Ландо шипит, его ноги каким-то образом раздвигаются еще шире, несмотря на то что брюки все еще спущены до щиколоток. Руки Оскара возвращаются на его бедра, бесстыдно направляя его вверх-вниз на своем члене. Это слишком, все его тело еще сотрясается после оргазма, слишком много и в то же время недостаточно. В голове словно вата, и все его внимание сосредоточено лишь на том, чтобы не развалиться на части, пока Оскар продолжает в него входить. Оскар, обычно тихий в постели, за его спиной сорвался на неистовый поток слов. Непрекращающаяся тихая похвала: какой он хороший, какой красивый, как идеально ощущается его теснота. Ландо хочется поспорить, ведь он вовсе не такой, не на самом деле, но все, что он может, это принимать всё как есть. — Ты думал об этом? — тяжело дышит Оскар, припав губами к коже между плечом и шеей Ландо. — С другими людьми, ты... Ландо прижимается лбом к холодной поверхности стены и выдыхает сквозь зубы. — Не был... — бормочет он, слишком улетев, чтобы быть кем-то, кроме как предельно честным. — Ни с кем другим. — Блять, Ландо, — голос Оскара звучит сдавленно, с оттенком благоговения. Лицо Ландо вспыхивает от этого признания. Это чертовски неловко, вот что это такое: он ни с кем не спал, никого не трогал, кроме собственного кулака, целыми месяцами из-за Оскара. — Ты серьезно? Ландо не может соображать, не может вымолвить ни слова из-за комка, подступившего к горлу. Он лишь кивает, крепко зажмурившись, и с его губ срывается очередной всхлип. Он просто не был способен на это, он пытался, пару раз, подцепить кого-то в барах, но они просто были не… Они были не тем, что ему нужно. Они были не Оскаром. Пальцы зарываются в его волосы, мягко оттягивая их назад. — Посмотри на меня. У него нет сил сопротивляться, он может только подчиниться, выгибая шею под неудобным углом. Оскар выглядит совершенно разбитым: волосы в беспорядке торчат во все стороны, щеки горят, а зрачки расширены на весь глаз. Он наклоняется и грубо целует Ландо. Из-за их позы поцелуй выходит смазанным, звук их сталкивающихся языков кажется непристойным, а губы соскальзывают друг с другом при каждом толчке. — Я тоже ни с кем, — стонет Оскар ему в губы, когда они отстраняются. — Только ты. Так сильно по этому скучал. И это худшее, что он мог сказать. Потому что это заставляет Ландо столкнуться лицом к лицу с тем, чего он избегал целый год: он влюблен в Оскара. Был влюблен годами, и даже того факта, что его бросили в Венгрии, не хватило, чтобы это изменить. Ландо теперь плачет всерьез, от всего сразу: от перевозбуждения, от слов Оскара, от того ужасного, кошмарного года, что он пережил. От того, что внутри, за ребрами, словно вот-вот лопнет воздушный шар. Это накрывает с головой, но подо всем этим скрывается глубокое облегчение — такое, какого он не чувствовал, возможно, даже больше года. Это полный крах, и между ними уже никогда не будет всё в порядке, но в том, чтобы больше не врать самому себе, было что-то особенное. В том, чтобы наконец признать: его сердце было разбито не просто потому, что он доверял Оскару, а потому, что он его любил. Любит до сих пор. И затем, прежде чем Ландо успевает это осознать, Оскар кончает внутри него, его толчки теряют ритм, пока он не вжимается в него до предела и не содрогается всем телом, выдыхая имя Ландо. Долгое время слышно только их дыхание, тяжелое и неровное. Ландо цепляется за стену, весь дрожа, чувствуя на себе тяжесть тела Оскара. Что же он наделал? — Можешь просто... ах, — Ландо шмыгает носом, его ноги подкашиваются от усилий. Все тело ноет, мышцы буквально кричат от того, что он так долго находился в одной позе. — Да, прости, — тихо говорит Оскар и выходит из него. Ландо тихо ахает от внезапной пустоты, потеря этого контакта оставляет в нем зияющую дыру, и не только физически. Оскар исчезает в ванной, и Ландо слышит шум льющейся воды. Он оборачивается, пытаясь выровнять дыхание, и ошеломленно оглядывает комнату. Он впитывает всё: брошенную на пол одежду, темные пятна на ковре и стене, пролитый виски и свой забытый стакан. Его руки дрожат, когда он вытирает лицо. Он не знает, что должен чувствовать. Слабость, глупость, стыд — это первые слова, приходящие на ум, но ни одно из них не подходит до конца. Впрочем, самобичеванием можно заняться и позже. Сейчас главный приоритет оказаться где угодно, только не здесь. Он начинает натягивать брюки и внезапно вспоминает. Жучок. Нужно действовать быстро, у него есть всего несколько секунд, пока Оскар не вернулся. Он обводит комнату лихорадочным взглядом, пока тот не останавливается на барной тележке. Ландо двигается стремительно: дрожащими пальцами возится с клейкой основой и прячет устройство на второй полке за одной из бутылок, где его не так-то просто заметить. Оскар возвращается как раз в тот момент, когда Ландо отходит от тележки. На бедрах Оскара низко висит полотенце. Он протягивает Ландо влажную ткань, так и не встретившись с ним взглядом. Ландо забирает её, стараясь не соприкоснуться пальцами. Какое бы наваждение над ними ни властвовало, оно, кажется, рассеялось. Теперь они почти не смотрят друг на друга, но боковым зрением Ландо видит, что Оскар наблюдает за ним с настороженным выражением лица. Он знает этот взгляд, видел его раньше от Зака, от Андреа, даже от Карлоса. Оскар смотрит на него так, будто он нечто хрупкое. Ландо тошнит от этого. Тошнит от того, что на него так смотрят. Он выжил этот год без Оскара и проживет еще много лет. Его чувства не имеют значения, не могут иметь значения, когда всё между ними построено на лжи. Так что он решает не придавать этому значения, не позволять своей ошибке помешать миссии. А еще решает проигнорировать то, что Оскар наговорил в пылу момента. Раньше Оскар говорил много чего, когда они еще были напарниками: обещания, заверения, секреты. И Ландо верил всему. В этом-то и была проблема, верно? Второй раз он на это не купится. Просто не выживет, если позволит себе это снова. Он молча заканчивает приводить себя в порядок, избегая взгляда Оскара, и одевается. Тишина становится невыносимой, Ландо не раз кажется, что Оскар вот-вот заговорит, он видит, как тот открывает рот, но тут же снова его закрывает. Но он молчит. Они оба молчат. — Спокойной ночи, — говорит Ландо уже у двери, положив руку на ручку, и его голос звучит безжизненно. Оскар усмехается так, будто не может поверить, что Ландо ведет себя подобным образом, или, может, он просто и не ждал ничего другого. — Ага. Спокойной ночи, Ландо.

***

На следующее утро Ландо составляет отчет. ​Все еще не вставая с постели, с задернутыми шторами, чтобы не впускать дневной свет, он открывает зашифрованный канал связи на ноутбуке и отправляет всё, что успел собрать к этому моменту. Упоминает о жучке, который установил в комнате Оскара. О том, что он там вообще делал, он, разумеется, умалчивает. ​Он переворачивается на живот и зарывается лицом в подушку. Вчера он почти не пил, но голова раскалывается так, будто у него похмелье. Даже звук уведомления на ноутбуке кажется слишком громким. ​Принято, ответил Уилл. Больше ничего. ​На мгновение Ландо задумывается: может, они разочарованы? Может, ждали большего спустя неделю? Но они ведь наверняка знают, что Оскар проходил ту же подготовку, что и он сам, что он так же хорош, а может и лучше, в умении заметать следы. Остается надеяться, что ему дадут хоть какую-то поблажку. ​Ради сохранения своей и без того хрупкой психики он убеждает себя: молчание означает лишь то, что они проверяют данные, и скоро он получит дальнейшие инструкции. ​Он заставляет себя встать и раздвинуть шторы. Когда он идет умываться, его отражение в зеркале ванной выглядит бледным и болезненным. Действуя на автопилоте, он изо всех сил старается не думать о вчерашнем дне и пытается вспомнить дыхательные упражнения, которым его учили на подготовке. ​Когда он возвращается в спальню, на экране мигает новое сообщение. ​Всего два слова, но их смысл предельно ясен. ​Устранить цель.

***

В полдень Ландо уже полностью одет, но он не может заставить себя выйти из номера. ​Сегодня он должен убить Оскара Пиастри. ​Эти слова эхом отдаются в его черепе. Теперь, когда у него было время подумать, он не может понять логику этого приказа. Зачем всё это, зачем вообще было посылать его сюда, если целью была просто смерть Оскара? Он не собрал и половины тех данных, что должен был. Он даже не знает, кто заказчик Оскара. ​И если план изначально состоял в том, чтобы его убить, в Агентстве полно людей, которые подходят для этой работы лучше, чем Ландо. Все это знают, даже если никто не говорит об этом вслух. Он всегда был слишком мягким. ​Но приказ есть приказ. И нельзя сказать, что он никогда этого не делал. Он выполнял ликвидации, когда ему велели. Он никогда не ставил под сомнение командование, за исключением того раза, в машине в Будапеште. Но даже тогда он не ослушался. ​Так что нет причин начинать сейчас. Если они хотят смерти Оскара, у них должна быть чертовски веская причина. Что бы ни задумал Оскар для сегодняшнего благотворительного вечера, это должно угрожать Агентству каким-то фундаментальным образом, которого он не понимает, потому что он всего лишь оперативник. Он не видит всей картины. Так что ему просто нужно доверять и делать свою гребаную работу. ​Он не может позволить себе еще один провал. Не выживет, если еще одна миссия пойдет прахом из-за того, что он не был достаточно силен, чтобы сделать то, что должно быть сделано. ​Или, что-то маленькое и отчаянное шевелится внутри него, может быть, этот гала-вечер всего лишь дымовая завеса? Ложь, которую Оскар сплел, чтобы сбить их со следа, а сам уже уехал из города. В этом маловероятном сценарии Ландо, конечно, снова потерпит неудачу. Ему придется сказать Заку, что его перехитрили, обвели вокруг пальца, но это хотя бы лучше, чем... В дверь стучат. ​Когда он открывает, ему кажется, что вселенная всё решила за него. ​За дверью стоит Оскар. Его волосы влажные, будто он только что из душа, на нем джинсы и свободная белая рубашка. Он выглядит до безумия обыкновенно, разве что слегка раздраженным. Будто это не конец чертова света. ​Ландо вцепляется в дверную ручку так, словно это единственное, что удерживает его в вертикальном положении. — Почему ты здесь? — спрашивает он. Это должно было прозвучать резко, но голос выходит тихим и надломленным, почти умоляющим. ​— Я хочу поговорить, — говорит Оскар, входя внутрь без приглашения. Он бросает на Ландо красноречивый взгляд. — В моей комнате я этого сделать не могу, так что... ​Конечно, он уже знает о жучке. Это и так была авантюра с сомнительными шансами. Но сейчас это почти не имеет значения: Агентству больше не нужна информация от Оскара. Им просто нужно, чтобы его не стало. ​— Поговорить? ​Ландо внезапно осознает тяжесть пистолета под рукой. Устранить цель. ​Цель, которая так удачно сама притопала к нему в номер. Это самое простое задание в его жизни. Ландо закрывает глаза и делает глубокий вдох. ​— Я хочу рассказать тебе о том, что случилось в прошлом году. С Ферстаппеном, — говорит Оскар, направляясь к окну. — Я собирался вчера, но, эм... Ну, да. ​— Мне плевать на Ферстаппена, — медленно произносит Ландо. Оскар стоит к нему спиной, это не займет много времени. Секунда, может, меньше. Он хотел этого, ждал этого целый год, так почему он, блять, просто не может это сделать? Каждая секунда промедления только усложняет момент, когда нужно нажать на курок. ​— Да, приятель, сомневаюсь, что ты здесь только ради меня, — говорит Оскар, всё еще глядя в окно. — То, чем я занимаюсь, не так уж интересно, и я уверен, что Агентство уже знало о… ​Он умолкает, когда оборачивается и видит направленный на него пистолет. ​Ландо наблюдает, как за доли секунды на лице Оскара сменяется целая гамма эмоций. ​— Оу, — это всё, что он говорит в итоге, оставаясь пугающе спокойным даже под прицелом. ​Стреляй в него, приказывает голос в голове Ландо. Он понимает, что это голос Уилла, будто он получает указания по радиосвязи. Сейчас, ноль-четвертый. ​Всё в порядке. Он может это сделать. Он сделает. Ему просто нужно… ​— Зачем ты приехал в Монако? — выпаливает Ландо. ​Оскар моргает. — Я же сказал тебе, — его тон подчеркнуто нейтрален. — Ради гала-вечера. ​— Нет, — Ландо настойчиво качает головой. — Настоящую причину, Оскар. Зачем появляться вот так спустя год? Почему стать частным подрядчиком именно здесь и сейчас? Ты мог проворачивать это дерьмо где угодно. ​Оскар молчит мгновение. Затем его губы кривятся в короткой, злой усмешке. — Это и были твои инструкции с самого начала? — спрашивает он, кивнув на пистолет. — Секс был частью плана, или ты просто добавил его от себя как бонус? Ландо крепче сжимает оружие. — Я получил приказ только сегодня утром, — говорит он. Ему не стоит утруждать себя объяснениями, но он просто не может вынести мысли о том, что Оскар в это верит. Это не должно иметь значения, ничто из этого, ведь он выйдет из этого номера, пустив Оскару пулю в голову. — Просто ответь. — Его голос звучит надрывно. — Пожалуйста. ​— Я не знаю, — говорит Оскар после паузы. Теперь он выглядит просто уставшим, его плечи поникли. — Мне надоело прятаться. Наверное, я хотел посмотреть, кого они пошлют закончить работу. Пошлют ли они тебя. ​— Ой, да пошел ты. — Руки Ландо неистово дрожат, и он сам не может понять, гнев это или что-то другое. — Хватит пытаться манипулировать мной. ​— Я не пытаюсь тобой манипулировать. ​— Ну а я в это, блять, не верю! ​Его тошнит. Воздух стал слишком густым, им невозможно дышать. Ему нужно, чтобы это закончилось. ​Оскар качает головой и издает горький смешок, который больше похож на вздох. — Ладно. Давай, валяй, если должен. — Он впивается взглядом в глаза Ландо, его карие глаза теперь жесткие и холодные. — Это моя вина, я думал, что в этот раз ты не выберешь их снова. ​— А кого мне, черт возьми, еще выбирать, Оскар? — всхлипывает Ландо, и боже, какой же он бесполезный. Он настолько хреновый работник, что и он, и Оскар знают: он не способен на это. Он не может просто хладнокровно застрелить Оскара, несмотря на всю свою подготовку. — Ты ушел, — выдавливает он сквозь слезы. Жалобно. ​Оскар смотрит на него так, будто у того выросла вторая голова. Он запинается на секунду, прежде чем переспросить: — Я ушел? ​Ландо моргает, совершенно ошарашенный. ​— Ландо, это ты ушел, — говорит Оскар. — Мы добрались до точки эвакуации, а тебя там не было. ​— Что? ​— Мы были там примерно за минуту до закрытия окна эвакуации, — продолжает Оскар, и на его лице читается полное недоверие. — Тебя уже и след простыл. ​Ландо качает головой, вытирая глаза свободной рукой. — Нет, это не так. Я оставался там еще почти пятнадцать минут после того, как время вышло. Уилл умолял меня сваливать оттуда к чертям собачьим, но я не… Я ждал. Ты не пришел. ​Теперь уже Оскар качает головой, широко распахнув глаза. — Нет, Ландо, мы пришли. Нас задержали, потому что по нам, блять, стреляли. — Он потирает левое плечо там, где остался шрам. — Но я дотащил Макса туда в 10:43, как мы и договаривались. Я помню это, потому что постоянно проверял часы. И мы были в правильном месте — у реки, 42-й причал. ​— Пятьдесят седьмой, — машинально поправляет Ландо. — Это был 57-й причал. ​— Что? ​Ландо никогда бы не забыл такую деталь, не после того, как целый год прокручивал тот день в голове. — Это был 57-й причал. Ты перепутал место. ​— Нет, — отрезает Оскар. Он хмурится так сильно, что это, должно быть, причиняет боль. — В моем досье был указан 42-й. Я подтвердил это с Томом по рации до того, как пропал сигнал. Ты уверен? ​— Я уверен. ​И снова — как он мог не быть уверенным? ​— Боже мой, — выдыхает Оскар, буквально рухнув в кресло у окна. Он прячет лицо в ладонях. — Ну конечно, — произносит он, и тут же заходится смехом — едким, безжизненным звуком. ​Что за хрень, всё, о чем может думать Ландо. ​— Как я, блять, до этого не додумался? — Оскар снова вскакивает на ноги и начинает мерить комнату шагами, запуская руку в волосы, пока они не встают дыбом. Он всегда становится таким, когда слишком сосредоточен, когда он в шаге от озарения. Ландо просто стоит на месте, бесполезно направив пистолет в пустоту. ​— Те парни, что стреляли в нас, — бормочет Оскар. — Я никак не мог понять, кто они такие. ​В голове Ландо детали начинают складываться в общую картину, но он не может... Это невозможно. ​Он опускает пистолет. ​— Ты думаешь...? — Он не может даже произнести это вслух. ​Оскар смотрит на него, его взгляд острый, пылающий яростью. — Это единственное объяснение. Кто-то из верхушки Агентства хотел смерти Макса, поэтому они устроили ловушку. Путаница с причалами, и в конечном счете это не имело бы значения. Я должен был стать сопутствующей потерей. Но план провалился, потому что мы оба выжили. — Его взгляд становится отсутствующим. — И тогда они просто сделали из меня козла отпущения. ​В голове Ландо что-то щелкает. Возможно, он знал об этом уже целый год, ему просто не хватало этой единственной детали, чтобы увидеть всё ясно. Чтобы признаться в этом самому себе. ​Их обоих использовали. Ими манипулировали. ​Он ошибался во всём. ​— Значит, ты не... — голос Ландо срывается, пальцы разжимаются. Пистолет с глухим стуком падает на ковер. ​— Нет, Ландо, я не уходил. Я бы никогда тебя не оставил. — Оскар делает шаг вперед, оказываясь достаточно близко, чтобы взять Ландо за руку. Его собственные глаза влажные, когда он приподнимает подбородок Ландо, заставляя того встретиться с ним взглядом — сейчас более мягким, чем когда-либо за этот год. — Я думал, ты знаешь, — шепчет он. ​Ландо роняет голову Оскару на ключицу, тяжело дыша. Это слишком сложно осознать, его подташнивает, он чувствует себя опустошенным. ​— Я знал. Я не хотел верить в то, что они мне наговорили, — слова Ландо сыплются быстрее, чем он успевает их обдумывать. — Но ты просто исчез, и я был так зол, Оскар. — Он снова поднимает взгляд, широко распахнув глаза, надеясь, что раскаяние на его лице скажет то, что не под силу словам. — Но я никогда… я никогда не ненавидел тебя. Не по-настоящему. ​— Я знаю. — Голос Оскара звучит тихо. Он прижимает ладонь к щеке Ландо, осторожно смахивая большим пальцем слезы. — Мне жаль. Я тоже злился, сильнее, чем ты можешь представить. Это сломало меня. Мысль о том, что ты выбрал их, а не меня. Что ты бросил меня умирать. ​И затем они снова целуются, поцелуй соленый от слез, в который перетекает целый год тоски и горя. ​Наконец-то, наконец-то — словно глоток воздуха после долгого пребывания под водой. Оскар притягивает его ближе, сжимая в кулаках его рубашку, и Ландо охотно прижимается к нему. Они, спотыкаясь, двигаются к кровати, поспешно и неуклюже. В этом одновременно столько отчаяния и нежности, это так непохоже на прошлую ночь: теперь в этом нет ни жестокости, ни острых углов, только непреодолимая потребность снова чувствовать друг друга. ​Они раздевают друг друга, целуясь сквозь прерывистые вздохи, шепча извинения друг другу в губы, хотя на самом деле это никогда не было их виной. ​Оскар кончает первым, изливаясь на кулак Ландо со сдавленным криком и вцепляясь в его плечи так, будто тот может исчезнуть, если его отпустить. Ландо следует за ним почти сразу, его лоб плотно прижат ко лбу Оскара, пока рука Оскара доводит его до разрядки, и они оба содрогаются всем телом. ​После они лежат, сплетясь телами в полумраке: Ландо на спине, а Оскар на боку, не отрывая от него взгляда. Тишина теперь уютная, она больше не давит грузом недосказанности, но сердце Ландо всё еще бьется в груди, как пойманный кролик, не находя покоя. ​— Что теперь? — Ландо запускает пальцы в свои кудри, глядя в потолок. — Я не могу просто… ​Он хочет сказать, что не может просто уйти из Агентства. Он посвятил им почти десять лет своей жизни. Они его семья, они дали ему всё. ​Дали ли? подает голос другой внутренний голос, на этот раз его собственный. Разве они не забрали у тебя всё? ​И это тоже правда. ​В любом случае, он не может просто уйти. Так люди не поступают. Если ты попал в систему, ты в ней до конца. Или же ты вылетаешь, и тогда они посылают кого-то, чтобы тебя убить. Наглядный пример. ​Оскар наблюдает за ним с болезненным выражением лица, будто хочет потянуться к нему, но сдерживается. Должно быть, он проходил через то же самое после Венгрии, когда думал, что Агентство — что Ландо — бросило его умирать. ​Внезапно Ландо чувствует себя таким невыносимо глупым из-за того, что решил поверить в ту историю, которую ему скормили Зак, Андреа и даже Уилл, хотя они знали правду. Он хочет злиться, негодовать, чувствовать хоть что-то, но он просто… устал. От всего этого. От предательства, тайн, от бесконечных попыток доказать свою значимость, и ради чего? Чтобы быть просто очередной фигурой на их доске. ​— У меня, эм… — Оскар заговорил тихо, прерывая его внутреннюю спираль мыслей. — Кажется, есть одна идея. ​— Весь во внимании, приятель, — отзывается Ландо, его голос звучит слишком слабо, чтобы это потянуло на шутку. ​— Это то, что я собирался рассказать тебе раньше. — Оскар берет паузу. — Макс… он мертв. ​Брови Ландо взлетают вверх от такого признания, но он всё еще не понимает, зачем они до сих пор толкуют о чертовом Максе Ферстаппене, когда его собственный мир только что перевернулся с ног на голову. ​— Но, эм… — продолжает Оскар. — На самом деле нет. То есть на бумаге — да. Но не в действительности.

***

Оказывается, Макс Ферстаппен в тот день в Будапеште очень не хотел умирать. ​Когда по ним начали стрелять, рассказывает Оскар, им нужно было оторваться от троих преследовавших их агентов, поэтому они юркнули в закрытый продуктовый магазин и спрятались за запыленными полками. Тем временем Оскара зацепило. ​— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал, приятель, — сказал Макс Оскару, пока тот помогал ему прижимать тряпку к плечу, чтобы остановить кровотечение. ​— А? ​— Я собирался подождать, пока мы не окажемся в машине, но... да, — Макс неопределенно обвел рукой тот кровавый хаос, что их окружал. — Мне нужно, чтобы ты помог мне исчезнуть. ​Когда они выбрались, Макс объяснил, что на самом деле никогда не собирался сотрудничать с австрийцами. Ему нужна была помощь Оскара, чтобы добраться до Сербии, где его ждали люди с поддельными документами и путь в Южную Америку. Туда, где его ждали жена и двое детей. Его изобретение тоже должно было исчезнуть: все чертежи и доказательства были бы сожжены дотла, чтобы не попасть в плохие руки. ​Так что Оскар помог. Сначала он пытался добраться до точки эвакуации, чтобы посвятить Ландо в план, но мы уже знаем, чем это закончилось, и вскоре стало очевидно, что исчезновение было единственным жизнеспособным вариантом и для самого Оскара. Его репутация в Агентстве была уничтожена, он думал, что Ландо его предал, и не мог просто вернуться к семье. ​Ему больше некуда было идти. ​А разве они с Ландо не обсуждали пару раз, скорее в шутку, чем всерьез, как было бы здорово всё бросить и зажить спокойной жизнью? ​Так он и провел последний год. Переезжал из города в город, подрабатывая то в Бразилии, то в Уругвае, то в Колумбии. ​— Звучит здорово, — говорит Ландо, и тоска в его голосе едва прикрыта. ​Оскар делает неопределенную гримасу, мягко водя пальцами кругами по животу Ландо. ​— Это довольно быстро надоело. — Он поднимает взгляд, в лучах послеполуденного солнца он кажется таким нежным, что Ландо становится трудно дышать. — Тебя там не было.

***

Исчезнуть на самом деле просто. ​Связи Оскара пришлись как нельзя кстати. Они покидают Марсель на грузовом судне, оставив позади благотворительный вечер, заказчика Оскара и Монако, чтобы встретиться с людьми, которые снабжают их поддельными документами. Они сжигают всё, что может вывести на их след, и стригут волосы. Затем три недели живут как незнакомцы: летают обычными рейсами по отдельности и выбирают намеренно неэффективные маршруты, пока не достигают Шри-Ланки. И там они снова остаются только вдвоем. ​С тех пор прошло два месяца. ​Они много переезжают, потому что не могут оставаться на одном месте слишком долго. Ландо думает, что пройдет немало времени, прежде чем они перестанут постоянно оглядываться через плечо. А может, они не перестанут никогда. ​Хотя о прошлой жизни в Агентстве больно даже думать, он скучает по Карлосу, Джорджу и Алексу. Но пока слишком рано что-то предпринимать, слишком опасно выходить на связь. Он задается вопросом: знают ли они о лжи? Простят ли они его за то, что он испарился? ​Он разберется с этим, когда придет время. ​Прямо сейчас у него другие приоритеты. Они на каком-то пляже в Австралии, и какой-то парень вовсю флиртует с Оскаром. ​Ландо даже не нужно задействовать свои обширные познания в языке тела, чтобы это понять, всё и так очевидно по тому, как парень опирается на свою доску для серфинга, пытаясь выглядеть умником, пока объясняет что-то о волнах Оскару, который, судя по его отсутствующему взгляду, явно не был инициатором этого разговора. ​Ландо вальяжно подходит ближе, полностью игнорируя серфера. — Малыш, ты обещал намазать мне спину кремом еще час назад, — ноет он, делая голос почти капризным.​ — Э-э, да, — Оскар едва не давится этим словом. Он бросает на Ландо взгляд, в котором читается желание, чтобы песок разверзся и поглотил его целиком. Ландо сдерживает смех, его губы непроизвольно подрагивают. — Я, эм… сейчас буду. ​— Окей, — говорит Ландо, расплываясь в улыбке. Он не остается, чтобы послушать, как Оскар будет извиняться перед серфером или как тот отреагирует, и сразу направляется к месту, где они расстелили полотенца. ​Оскар догоняет его через несколько мгновений. — Малыш? — переспрашивает он с недоверием. ​Ландо пожимает плечами, прикрывая глаза ладонью от солнца, чтобы лучше видеть Оскара. С того стекает морская вода, темные плавки облепляют бедра, плечи блестят в послеполуденном свете, и Ландо понимает того серфера — честное слово, понимает. Оскар выглядит так, что его хочется съесть. ​— Тебе правда не стоит вот так болтать с незнакомцами, — говорит Ландо. — А что, если они начнут задавать вопросы? Типа как ты умудрился прожить здесь всю жизнь и остаться таким бледным? — Он игнорирует скептический взгляд, которым его одаривают в ответ. — А что, если его подослало Агентство? ​Оскар выгибает бровь, но дрогнувшие в улыбке уголки губ выдают его забаву. — Он не особо похож на их агента. ​Ландо цокает языком. — Да ладно тебе, Оск. На этом они тебя и ловят, сам же знаешь. — Он плюхается на полотенце животом вниз и поднимает флакон с солнцезащитным кремом, слегка встряхивая его. — Ну? ​— Ты сущее наказание, — говорит Оскар, садясь рядом с ним. Он пытается звучать раздраженно, но выходит невыносимо нежно, от чего сердце Ландо делает сальто. Тем не менее, Оскар забирает флакон из его руки, и мгновение спустя теплые, скользкие ладони начинают размазывать лосьон по спине Ландо. ​— М-м-м, — счастливо вздыхает Ландо, закрывая глаза и устраивая щеку на предплечьях. — Смотри не пропусти ни одного участка, ладно? ​Звук смеха Оскара смешивается с шумом прибоя. ​Да, думает Ландо. Исчезнуть на самом деле довольно просто, если отныне мои дни будут выглядеть именно так. — Я жду.