Ослепительная дисциплина

​«I only fuck you when it's half past five. The only time I'd ever call you mine.

I only love it when you touch me, not feel me.

When I'm fucked up, that's the real me.»

— The Weeknd — «The Hills»

***

​Воздух в боксах McLaren был пропитан запахом озона и разогретого карбона. Ландо сидел на высоком табурете, не снимая огнеупорную майку, и чувствовал, как капли пота медленно стекают по позвоночнику. Моторы замолчали час назад, механики разошлись, но тишина не приносила облегчения — она только делала гул в ушах громче. ​В кармане комбинезона, брошенного на стол, завибрировал телефон. Пять уведомлений подряд. Магуи. Снова какие-то сообщения о пропущенных звонках, о том, что они «давно не виделись в сети», и какая-то глупая шутка про их планы на выходные. ​Ландо бросил короткий взгляд на экран и тут же отвернулся. Это был шум. Белый, стерильный шум, который помогал ему делать вид, что у него есть обычная жизнь. Что он — нормальный. ​— Ты всё еще здесь, — голос Оскара прозвучал не как вопрос, а как констатация нарушения правил. ​Пиастри стоял у входа, уже переодетый в черное командное худи. Свет ламп падал так, что его лицо казалось высеченным из мрамора. Ни одной лишней эмоции. Только идеальный, пугающий расчет в глазах. ​Ландо рефлекторно натянул свою самую яркую, самую привычную маску. Он обернулся и улыбнулся так широко, как только мог — той самой улыбкой, которая обычно заставляла спонсоров подписывать чеки, не глядя. ​— Забыл ключи от отеля, Оск, — Ландо попытался рассмеяться, но звук вышел сухим. — Ты же знаешь, я вечно всё теряю. ​Пиастри не улыбнулся в ответ. Он медленно пошел вперед, сокращая дистанцию, пока не остановился в паре сантиметров. Ландо почувствовал холод, исходящий от него, и странное, тягучее желание просто перестать дышать. ​Оскар поднял руку. Его длинные пальцы, которые Норрис видел в своих самых запретных снах, медленно коснулись края его подбородка. Это касание было почти невесомым, но Ландо замер, будто под прицелом. ​— Хватит, — тихо произнес Оскар. Его взгляд медленно скользнул по лицу напарника. — Твоя улыбка... она ослепительная. Но ты забываешь одну вещь. ​Он наклонился ближе, так что их дыхание смешалось. Пальцы на подбородке сжались чуть крепче, заставляя Ландо смотреть прямо в эти ледяные глаза. ​— Меня нельзя ослепить. Я вижу, как у тебя дрожат зрачки каждый раз, когда я захожу в боксы. Я вижу, как ты прячешься за этими пустыми уведомлениями в своем телефоне, надеясь, что они тебя спасут. ​Оскар усмехнулся — той самой острой, едва заметной ухмылкой, от которой у Ландо внутри всё оборвалось. Он отпустил подбородок, но только для того, чтобы положить ладонь на шею Ландо, чувствуя его бешеный пульс. ​— Ты весь вечер стараешься быть хорошим мальчиком, — прошептал Оскар, и его голос стал на тон ниже. — Но мы оба знаем правду. Тебе чертовски надоело сидеть в рамках приличий. ​Он притянул Ландо к себе так резко, что тот вскрикнул, и впечатал его спиной в холодную металлическую стойку с инструментами. ​— Признай это, Норрис. Тебе же просто нравится, когда я обхожусь с тобой грубо. Ландо задохнулся. Металл стойки за спиной был ледяным, прошивающим кожу даже сквозь майку, но ладонь Оскара на шее горела так, будто в венах у него тёк не антифриз, а расплавленный свинец. Мир сузился до одной точки — до этих темных, почти черных зрачков Пиастри, в которых сейчас не было ни грамма принципиальности, только чистая, концентрированная власть. ​— Я... я не... — Ландо попытался что-то возразить, но голос предал его, сорвавшись на хрип. ​— Не ври мне, — Оскар перебил его коротким, резким движением, сжимая пальцы чуть сильнее, ровно настолько, чтобы Ландо почувствовал грань между вдохом и его отсутствием. — Твой пульс сейчас бьет по моим пальцам быстрее, чем мотор на тринадцати тысячах оборотов. Ты можешь сколько угодно улыбаться камерам, можешь переписываться со своей девочкой, строить из себя хорошего парня... Но здесь? В темноте? ​Оскар медленно провел большим пальцем по нижней губе Ландо, стирая остатки той самой ослепительной улыбки. Его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. ​— Здесь ты принадлежишь мне. И ты хочешь, чтобы я перестал быть вежливым напарником. Ты хочешь, чтобы я вытряс из тебя это притворство. ​В кармане снова задрожал телефон. Магуи. Снова. Вибрация казалась издевательством, каким-то жалким эхом из другого, плоского мира. Оскар даже не повернул головы на звук. Он просто запустил вторую руку в карман комбинезона Ландо, вытащил аппарат и, не глядя, швырнул его куда-то вглубь боксов. Глухой звук удара пластика об бетон отозвался в груди Ландо триумфальным звоном. ​Связь с «нормальностью» была разорвана. Физически. ​— Отвлекает, — коротко бросил Оскар, возвращая руку к лицу Ландо. ​Его пальцы, те самые, которыми он в художественной школе выводил идеальные линии, теперь грубо зарылись в кудри британца, оттягивая голову назад. Это было больно. Это было неправильно. И это было лучшее, что Норрис чувствовал за всю свою жизнь. ​— Оскар... пожалуйста... — выдохнул Ландо, и в этом «пожалуйста» было всё: и мольба о пощаде, и требование продолжения. ​Оскар ухмыльнулся, и в этой ухмылке наконец проступило то, что он прятал за кепкой, за очками, за идеальными интервью. Живой, голодный азарт хищника, который наконец загнал добычу в угол. ​— Пожалуйста — что? — прошептал он, прижимаясь своим телом к телу Ландо так плотно, что стал слышен хруст их комбинезонов. — Чтобы я был нежнее? Или чтобы я наконец сделал то, ради чего ты провоцировал меня всю неделю? ​Он наклонился к самому уху, обжигая мочку горячим дыханием, и его голос превратился в рокот, вибрирующий где-то под кожей: ​— Я не буду нежным, Ландо. Я разберу тебя на части. Я сделаю так, что ты забудешь, как улыбаться кому-то, кроме меня. И когда я закончу... ты будешь благодарить меня за каждую секунду этой грубости. ​Оскар отстранился всего на пару сантиметров, чтобы заглянуть в остекленевшие глаза Ландо, и его рука медленно, мучительно медленно начала спускаться вниз, к ремню комбинезона, обещая, что телеметрия этой ночи будет зашкаливать за все мыслимые пределы. Рука Оскара замерла на пояснице Ландо лишь на мгновение, прежде чем пальцы с силой впились в ткань, притягивая его ещё ближе, если это вообще было возможно. Между ними не осталось воздуха — только запах адреналина и немой вопрос, на который оба уже знали ответ. ​— Смотри на меня, — приказал Оскар. Это не была просьба. Это был приказ инженера своему болиду, который обязан подчиниться. ​Ландо поднял взгляд. Его зрачки были расширены так, что радужки почти не осталось. Он видел в глазах Оскара свое отражение — растерянного, дрожащего хорошего мальчика, чья ослепительная улыбка окончательно разбилась о бетонный пол боксов вместе с телефоном. ​— Ты так долго этого ждал, да? — Оскар ухмыльнулся, и его рука переместилась на замок молнии комбинезона Ландо. Резкий, металлический звук расходящихся зубцов прорезал тишину боксов как выстрел. — Ждал, когда я перестану быть твоим напарником и стану твоим владельцем. ​Оскар рванул ткань вниз, обнажая плечи Ландо, и тут же впечатал ладонь в его грудь, прямо над сердцем, которое готово было пробить ребра. Он чувствовал каждый удар. ​— Ты ведь художник, Оскар... — судорожно выдохнул Ландо, пытаясь зацепиться за остатки реальности. — Ты должен... быть аккуратным... ​— С тобой — нет, — отрезал Пиастри. Он перехватил обе руки Ландо одной своей, задирая их над его головой и прижимая к стеллажу. Теперь Ландо был полностью открыт, полностью беззащитен. — Ты не набросок на бумаге, Ландо. Ты — машина. И я собираюсь выжать из тебя всё, на что ты способен. Даже если ты сгоришь на этом круге. ​Оскар наклонился, оставляя на шее Ландо резкий, собственнический укус, помечая его территорию перед всем миром. Ландо выгнулся, из горла вырвался рваный стон, а пальцы ног судорожно впились в подошвы кроссовок. ​— Пожалуйста... сейчас... — пробормотал Ландо, теряя связь с пространством. ​Свободная рука Оскара скользнула ниже, туда, где напряжение стало невыносимым. Его движения были точными, но намеренно жесткими, лишенными какой-либо мягкости. Он знал, на какие точки давить, он читал тело британца как самый детальный отчёт в своей жизни. ​— Ты хотел знать, каково это — когда я не сдерживаюсь? — прошептал Оскар, глядя, как Ландо закидывает голову, задыхаясь от удовольствия и боли одновременно. — Каково это — когда я ломаю твою дисциплину? ​Пиастри на мгновение остановился, заставляя Норриса замереть на самом краю, в шаге от бездны. Он дождался, пока Ландо посмотрит на него с мольбой, и только тогда добавил, чеканя каждое слово: ​— Запомни этот момент. Больше никакой ослепительной улыбки. Больше никакой фальши. Только я, ты и то, как сильно ты скулишь под моими руками. ​Одним мощным, решительным движением Оскар окончательно сорвал все блокировки. В боксах McLaren больше не было пилотов — были только двое, один из которых наконец-то взял то, что принадлежало ему по праву, а второй наконец-то получил ту самую дозу грубости, без которой его жизнь была лишь серой гонкой по кругу. Оскар не торопился. В гонках спешка ведет к ошибкам, а Пиастри ошибок не прощал. Он развернул Ландо лицом к стеллажу, прижимая его грудью к холодному металлу, и заставил широко расставить ноги. Комбинезон, спущенный до колен, стал кандалами. ​— Расслабься, Ландо, — прошептал Оскар, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только сухой расчет. — Если будешь сопротивляться, я сделаю еще больнее. Ты же этого хочешь? ​Ландо зажмурился, впиваясь пальцами в край полки так, что костяшки побелели. Он почувствовал, как прохладный гель (из тех, что всегда были под рукой в медицинской сумке боксов) коснулся его кожи, а затем — пальцы Оскара. Те самые пальцы художника. ​Они двигались методично, с пугающей уверенностью. Оскар не просто подготавливал его — он изучал до малейших деталей, как новую трассу. Один палец, затем второй — он растягивал Ландо медленно, с почти садистской аккуратностью, игнорируя его рваные вдохи и попытки податься навстречу. ​— Оск... — простонал Ландо, чувствуя, как внутри всё натягивается до предела. — Пожалуйста, хватит... я уже... ​— Я решу, когда хватит, — Оскар надавил чуть сильнее, заставляя Ландо выгнуться и прикусить губу, чтобы не закричать. — Ты так долго строил из себя недотрогу перед камерами. Посмотри на себя сейчас. Дрожишь от пары пальцев. ​Оскар добавил третий, и Ландо окончательно потерял связь с реальностью. Это не было мягко. Это было властно и глубоко. Пиастри прощупывал каждый нерв, заставляя Ландо буквально плавиться под его руками. Он довел его до состояния, когда британец уже не мог стоять на ногах, когда единственным желанием было — чтобы эта пытка наконец закончилась чем-то более тяжелым. ​Только когда Ландо начал бессвязно бормотать его имя, задыхаясь от собственного возбуждения, Оскар убрал руку. Тишина боксов на мгновение стала оглушительной. ​— Теперь ты готов, — констатировал Пиастри. ​Он вошел в него одним мощным, уверенным движением, когда Норрис был уже на пике чувствительности. Боль и наслаждение смешались в такой коктейль, что Ландо показалось — он сорвал лимитатор. Оскар перехватил его запястья, вжимая в стеллаж, и начал тот самый ритм — безжалостный, как последний круг чемпионата. Он не останавливался. Его движения были рваными, мощными, лишенными какой-либо жалости. Пиастри вбивал Ландо в этот стеллаж, заставляя металл жалобно звенеть под каждым толчком. Его ладони, широкие и горячие, накрыли лопатки британца, прижимая его к поверхности, не давая ни единого шанса уклониться или сбавить темп. ​— Ты... ты слишком... — выдавил Ландо, чувствуя, как искры сыплются из глаз, когда Оскар находил те самые точки, о которых Норрис боялся признаться даже самому себе. ​— Я именно такой, каким ты хотел меня видеть, — Оскар перехватил запястья Ландо, заламывая их за спину, и усилил напор. — Забудь про свою Магуи. Забудь про всё, что вне этих боксов. Сейчас существуешь только ты и то, как я тебя использую. ​Это был секс на износ. Ландо чувствовал, как его мышцы дрожат от перенапряжения, как пот застилает глаза, но он только сильнее вжимался в Оскара, требуя большего. Норрис хотел этой грубости, хотел чувствовать, как пальцы Пиастри — те самые пальцы художника — теперь безжалостно впиваются в его бедра, оставляя яркие отметины, которые не сойдут до следующего Гран-при. ​Оскар наклонился, прикусывая плечо Ландо, и его движения стали совсем быстрыми, почти неистовыми. В боксах стало невыносимо жарко, воздух превратился в густой сироп. ​— Оск, я... сейчас... — Ландо сорвался на крик, когда ритм стал запредельным. ​— Не смей закрывать глаза, — прорычал Оскар, заставляя Ландо смотреть на их сцепленные тени на стене. — Смотри, что я с тобой делаю. В момент финала Норрису показалось, что он врезался в стену на скорости триста километров в час. Мир взорвался ослепительно белым светом — ярче любой его улыбки. Он обмяк на руках Оскара, чувствуя, как его собственное сердце пытается выпрыгнуть из груди, выбивая рваный, сумасшедший ритм в унисон с остывающим металлом стеллажа. ​Пиастри не отпустил его. Он продолжал удерживать Ландо, прижимая его к себе почти до боли, тяжело и рвано дыша в изгиб его шеи. Хватка на запястьях медленно сменилась: Оскар переплел их пальцы, прижимая ладони британца к холодной поверхности, будто закрепляя этот момент в памяти. В этой тишине, нарушаемой только их общим, загнанным дыханием, Ландо впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности — парадоксально, учитывая, насколько грубо его только что присвоили. ​Когда Оскар наконец отстранился, он не сделал ни шага к выходу. Вместо этого он аккуратно, почти благоговейно помог Ландо устоять на ватных ногах, удерживая его за талию. В его взгляде уже не было той ледяной расчетливости — там плескалось что-то темное, глубокое и до безумия собственническое. ​Пиастри молча поднял с пола брошенную майку Ландо и накинул ему на плечи, скрывая алеющие следы своих зубов и пальцев. ​— Ты как? — голос Оскара всё еще вибрировал от низких частот, но в нем больше не было стали. Только глухая, бархатная забота. ​Ландо поднял на него взгляд. Его ослепительная улыбка исчезла, уступив место чему-то настоящему — спокойному, немного растерянному и абсолютно честному. ​— Живой, — выдохнул он, утыкаясь лбом в плечо напарника и позволяя себе наконец расслабиться. — Кажется, я только что проехал свою лучшую квалификацию в жизни, Оск. И, кажется, я разбил мотор... вдребезги. ​Пиастри едва заметно усмехнулся. Он запустил руку в кудри Ландо — теперь уже не грубо, а нежно, пропуская мягкие пряди сквозь свои длинные пальцы. Те самые пальцы художника, которые завтра утром будут выводить эскиз этого самого момента на бумаге, запоминая изгиб его шеи и дрожь ресниц. ​Оскар наклонился, коснувшись губами его виска — мимолетный, почти невесомый жест, от которого у Ландо по коже пробежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом боксов. ​— Иди в душ, Ландо. Я подожду тебя. Прямо здесь. ​Оскар отошел на шаг и направился вглубь боксов, туда, куда он пару минут назад швырнул телефон Ландо. Он нашел его у самого края дренажной решетки. Экран пошел мелкой паутиной трещин, но на заблокированном дисплее всё еще светилось очередное уведомление от Магуи. ​Оскар поднял аппарат, стер пыль с разбитого стекла большим пальцем и вернулся к Ландо. Он не просто отдал его, а вложил в ладонь британца, сжимая его пальцы вокруг корпуса так, что треснувшее стекло слегка кольнуло кожу. ​— Твой телефон, — тихо, но твердо произнес Оскар. — Избавься от этого шума, Ландо. От этих чатов, от фальшивых декораций, от попыток казаться тем, кем ты не являешься. Тебе больше не нужно прятаться и скрывать что-то. Особенно от меня. ​Ландо посмотрел на разбитый экран. В трещинах отражались неоновые лампы боксов. Этот телефон был его щитом, его связью с миром, где всё было «мило» и «понятно». Теперь щит был разбит, и это приносило невероятное облегчение. ​— Завтра, — пообещал Ландо, глядя Оскару прямо в глаза. — Завтра я всё почищу. ​— Хороший мальчик, — прошептал Пиастри, на мгновение притягивая его за затылок к своему лбу. ​Пока Ландо был в душе, Оскар не просто ждал. Он стоял у телеметрических стоек, глядя в темноту пустой трассы за пределами боксов. Его руки всё еще помнили жар кожи Ландо, и он непроизвольно сжимал и разжимал пальцы, будто нанося невидимые штрихи на невидимый холст. ​Когда Норрис вышел — чистый, пахнущий гелем для душа и немного сонный, в свободной командной одежде — Оскар всё еще был там. Он молча взял сумку Ландо, перекидывая ремень через свое плечо, и жестом указал на выход. ​Они шли по ночному паддоку к парковке в абсолютной тишине. Город был пропитан жарой и влагой, но Ландо впервые за долгое время дышалось легко. Оскар шел рядом, время от времени случайно — или намеренно — касаясь своей рукой руки британца. Каждое такое касание было как разряд тока, напоминающий о том, что произошло между ними всего полчаса назад. ​— Оскар? — позвал Ландо, когда они уже подошли к машине. — М? — Ты сказал, что я не набросок на бумаге... — Ландо замялся, глядя на свои кроссовки. — Но ты ведь всё равно меня нарисуешь? Только... не таким, как на обложках журналов. Нарисуй меня таким, каким меня видишь только ты. Без этой улыбки. ​Оскар остановился, открыл дверь авто и, прежде чем Ландо успел сесть, на мгновение задержал руку на его плече, заставляя обернуться. ​— Ландо, — Оскар посмотрел на него так, будто читал самую сложную партитуру в мире. — Я рисую тебя в своей голове каждый раз, когда моргаю. С той самой секунды, как увидел тебя в боксах. И поверь мне... на моих рисунках ты никогда не улыбаешься. Потому что я знаю, что заставляет тебя дышать по-настоящему. ​Он подтолкнул его в салон и сел на водительское место. Ночь только начиналась, и Ландо знал, что в отеле их ждет продолжение — возможно, менее грубое, но не менее интенсивное. Он закрыл глаза, чувствуя, как машина плавно трогается с места, и впервые за долгое время ему не хотелось ничего писать в чатах. Ему было достаточно тепла, исходящего от человека на соседнем сиденье, и тишины, которая больше не была пустой.