Натурщица

Мастерская № 404 на четвёртом этаже художественного училища была местом, куда нормальные люди без респиратора не заходили. Воздух здесь стоял плотный, слоистый: нижний слой — пыль от угольных карандашей, средний — испарения разбавителя, верхний — густой, сизый табачный дым. Саша стояла у окна, приоткрытого ровно на ширину ладони (чтобы не замёрзнуть, но чтобы дым вытягивало), и курила. Четвёртую за последние сорок минут. В зубах у неё была зажата сигарета, руки были перепачканы чем-то синим — кажется, ультрамарином, — и она смотрела в одну точку на противоположной стене, где отслаивалась штукатурка. Длинные белые волосы, доходящие до пояса, лежали как попало. Челка, которую она сама себе подстригла месяц назад кухонными ножницами, торчала неровными прядями в разные стороны, закрывая левый глаз. Второй глаз — каре-зелёный, с тяжёлым, невыспавшимся веком — смотрел на мир с выражением перманентного скепсиса. — Женька, блять, — произнесла Саша, не оборачиваясь. Голос у неё был низкий, прокуренный, с хрипотцой, словно она только что проснулась, хотя на самом деле не спала уже вторые сутки. — Если твоя новая модель опять окажется какой-нибудь зажатой дурой, которая боится собственных сосков, я тебя лично придушу. У меня диплом горит, а ты мне подсовываешь хрен пойми кого. Женька сидела на подоконнике в другом конце мастерской, поджав под себя одну ногу в рваном чулке. Чёрные волосы — каре с чёлкой, раздвоенной на две стороны — обрамляли маленькое, острое лицо. Почти чёрные глаза блестели весело и хищно. Губы, накрашенные помадой цвета запёкшейся вишни, кривились в усмешке. — Сашечка, ты опять заводишься раньше времени, — Женька поправила чёлку небрежным жестом. — Тоня — девочка что надо. Театральный, третий курс. Имеет опыт позирования, между прочим. И фигура у неё... — Женька сделала жест руками, очерчивая в воздухе выразительные формы. — В общем, тебе понравится. — Мне не должно «нравиться», — отрезала Саша, стряхивая пепел прямо на пол. — Мне нужно, чтобы она не дёргалась и не задавала тупых вопросов типа «а можно мне по». Можно. Всё можно, если не мешаешь работать. — Ты просто душка, — фыркнула Женька. — Не удивительно, что от тебя все модели сбегают после первого сеанса. — Сбегают, потому что я требую не играть, — Саша наконец обернулась. Длинные пальцы с облупившимся чёрным лаком вытащили окурок изо рта. — Я ненавижу, когда позируют. Это видно за километр. Вот эта вот актёрская херня: «я красивая статуя, смотрите на меня, но не трогайте». Нахуй надо. Мне нужна живая девушка. Со шрамами на бёдрах, с веной на шее, с родинкой, про которую она сама не помнит. Мне нужна правда. А правда — она неудобная. Она пахнет болью, страхом и вот этим вот, — она ткнула окурком в сторону Женьки, — дерьмовым дешёвым кофе из автомата. В дверь постучали. Три коротких, неуверенных удара. — Открыто! — рявкнула Саша так, что Женька поморщилась. Дверь приоткрылась медленно, со скрипом. Сначала в щель просунулась голова. Потом плечо. Потом она вошла целиком. Тоня. Саша замерла с сигаретой в руке. Медленно, оценивающе оглядела вошедшую с ног до головы. Каштановые волосы до лопаток, сегодня распущенные. Лёгкая волна, явно естественная, не плойка. Карие глаза — большие, тёплые, сейчас расширенные от явного испуга. Рост небольшой, ниже Женькиного, но фигура... Саша мысленно присвоила фигуре оценку «пиздец как хорошо». Красивая грудь под серой водолазкой, талия, которую хочется обхватить ладонями, бёдра, заполняющие джинсы так, что ткань натягивается, но не морщит. Руки без маникюра, ногти короткие, чистые — сразу видно, человек работает руками, возможно, на сцене с реквизитом возится. — Здравствуйте, — голос у Тони оказался звонким, хорошо поставленным. Сразу слышно театральную выучку. — Меня зовут Антонина. Женя сказала, вам нужна натурщица для дипломной серии. Саша ничего не ответила. Она продолжала смотреть. Взгляд у неё был тяжёлый, неприятный — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли разбирать окружающих на составные части, как часовщик разбирает механизм. Ключицы. Изгиб шеи. Линия челюсти. Мочки ушей — маленькие, аккуратные, без серёжек. Тоня под этим взглядом съёжилась, но не опустила глаза. Это Саша отметила отдельно. Хороший знак. — Антонина, — наконец произнесла Саша, растягивая слоги. — Слишком пафосно. Как в титрах порнофильма. Будешь просто Тоня. Или Тоша. Выбирай. — Можно просто Тоня, — ответила та, и голос её чуть дрогнул. — Женька, — Саша мотнула головой в сторону двери. — Исчезни. Женька спрыгнула с подоконника, одёрнула короткую юбку и направилась к выходу. Проходя мимо Тони, она чуть замедлилась и шепнула ей на ухо — достаточно громко, чтобы Саша услышала обрывки: — ...не ссы. Она только с виду конченая. На самом деле ещё хуже. Дверь закрылась. В мастерской повисла тишина. Только радиатор булькал где-то в углу да сигарета в руке Саши тихо потрескивала, догорая. — Раздевайся, — сказала Саша буднично, отворачиваясь к мольберту. — Что, прямо сейчас? — Тоня вцепилась в край водолазки. — Нет, блять, через неделю во вторник, — Саша бросила окурок в пустую банку из-под колы, стоявшую на подоконнике. — Конечно, сейчас. Мне нужно посмотреть, что с тебя рисовать. Свет, тень, структура. Ты же в курсе, что натурщицы раздеваются? Или ты думала, я буду с тебя портрет в лыжной куртке писать? Тоня замялась. Пальцы её нервно теребили край водолазки. — Я... Женя говорила, что будет ню, но я думала, это позже. Не на первом же сеансе. — На первом сеансе я смотрю, — отрезала Саша, беря в руки угольный карандаш. — Второго может и не быть, если ты мне не подойдёшь. А чтобы понять, подходишь ты мне или нет, я должна увидеть тебя без этого тряпья. Всё просто. Никакой эротики, никаких домогательств. Ты — объект. Я — художник. У нас сугубо деловые отношения. Она сказала это таким тоном, что Тоня внезапно почувствовала себя идиоткой. Действительно, что она себе напридумывала? Это работа. Обычная работа. В театральном их тоже заставляют раздеваться для примерок костюмов, и ничего. — Хорошо, — выдохнула Тоня и решительно стянула водолазку через голову. Волосы взметнулись и рассыпались по плечам. Под водолазкой оказался черный кружевной лифчик. Третий размер, красивый, настоящий. Тоня осталась стоять, не зная, куда деть руки. Саша повернулась. Карандаш в её пальцах замер. Она смотрела молча, не мигая. Секунду. Две. Пять. — Ну пиздец, — выдохнула она наконец. — Вот это я понимаю материал. Она подошла ближе. Тоня инстинктивно напряглась, но не отступила. Саша была выше почти на голову, и Тоне пришлось чуть задрать подбородок, чтобы не утыкаться взглядом в её острые ключицы, торчащие из-под растянутого ворота чёрной футболки. Саша медленно подняла руку. Длинные, бледные пальцы с обломанным чёрным лаком зависли в паре сантиметров от Тониной шеи. Тоня перестала дышать. Прикосновения не было. Саша просто вела рукой вдоль линии плеча, вдоль ключицы, не касаясь кожи, но Тоня ощущала тепло, исходящее от этих пальцев, почти физически. Словно кто-то водил над ней зажжённой спичкой. — У тебя вена на шее бьётся, — сказала Саша негромко. — Вот здесь, — она указала мизинцем на точку чуть выше ключицы. — Это пипец как красиво. Ты когда нервничаешь, она пульсирует. Я хочу это нарисовать. Тоня сглотнула. В горле пересохло. — Я не нервничаю, — соврала она. — Нервничаешь, — Саша усмехнулась уголком рта. — Но это хорошо. Страх делает фактуру интереснее. Кожа становится... другой. Более живой. Знаешь, в чём проблема профессиональных натурщиц? Они слишком расслабленные. У них лица как у коров на лугу — жуют жвачку и смотрят в вечность. Скука смертная. А ты боишься. И это ахуенно. Она резко развернулась и пошла обратно к мольберту. — Садись на кушетку. Вон туда, — она кивнула на старый диван с продавленными пружинами, застеленный серым покрывалом в масляных пятнах. — Сядь боком ко мне. Правую руку согни в локте, положи на спинку. Левую — свободно вдоль тела. Волосы перебрось на одну сторону, открой шею. И замри. Тоня послушно села. Покрывало пахло пылью и чем-то химическим. Она приняла позу, стараясь не думать о том, как нелепо выглядит со стороны — в джинсах, в лифчике, с неестественно вывернутой шеей. Саша начала работать. В тишине слышалось только шуршание угля по бумаге и редкое чирканье зажигалки — Саша закурила новую сигарету, не переставая рисовать. Прошло пятнадцать минут. Тоня начала затекать. Мышцы шеи ныли, в боку закололо. Но она терпела. В театральном их учили терпеть. — Тонь, — вдруг подала голос Саша. — М? — У тебя родинка под левой лопаткой. Я угадала? Тоня вздрогнула. — Есть. А откуда ты... — Когда ты наклонялась в коридоре поправить шнурок, я заметила. Ты нагнулась, футболка задралась, и я увидела, — Саша говорила спокойно, продолжая водить углём по листу. — Маленькая, круглая. Прямо над позвоночником. Я бы её назвала эрогенной зоной. Если туда поцеловать, ты, скорее всего, выгнешься и застонешь. У всех такая реакция на это место. Тоня почувствовала, как к щекам прилила кровь. Румянец пошёл пятнами — по шее, по груди, даже плечи покраснели. — Что ты несёшь?! — она резко обернулась. — Это... это вообще не твоё дело! Ты кто такая, чтобы... — Я художник, — перебила Саша, даже не подняв головы. — Моя работа — видеть то, что другие не замечают. И рисовать это. Ты не человек сейчас, Тонь. Ты — форма. Содержание. Сюжет. И я буду говорить о тебе всё, что вижу. Если тебя это задевает — дверь там. Она кивнула в сторону выхода, не отрываясь от рисунка. Тоня хотела встать и уйти. Очень хотела. Собрать вещи, хлопнуть дверью, послать эту ненормальную куда подальше. Но что-то её удержало. Может быть, любопытство. Может быть, профессиональный интерес — такого опыта у неё ещё не было. А может быть, то самое тепло, которое разлилось где-то под левой лопаткой, когда Саша заговорила о поцелуе. Она медленно вернулась в позу. — Вот и умница, — пробормотала Саша. — А теперь дыши. Глубоко. Животом. Я хочу увидеть, как двигаются твои рёбра. Тоня закрыла глаза и попыталась дышать. Получалось плохо — сердце колотилось как бешеное. Саша смотрела на неё поверх мольберта. Тонкие губы тронула едва заметная улыбка — не добрая, но и не злая. Скорее, удовлетворённая. Как у человека, который нашёл именно то, что искал. — Завтра в то же время, — сказала она, когда сеанс закончился.  Тоня натянула водолазку, чувствуя, как горит лицо. Она вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться. Внутри всё кипело. Злость. Стыд. И что-то ещё — тёмное, непонятное, что заставляло её уже сейчас думать о завтрашнем дне. «Она ненормальная, — думала Тоня, шагая к выходу. — Она грубая, курит, говорит такие вещи, за которые нормальных людей бьют по лицу. Она...» Она остановилась на полпути. ...она единственная, кто за последний год посмотрел на меня и увидел что-то, кроме «симпатичной мордашки» и «хорошей фигуры». И от этой мысли становилось ещё страшнее.