Натурщица

На следующий день Тоня пришла за пятнадцать минут до назначенного времени. Она стояла в коридоре перед дверью с номером «404» и пыталась унять дрожь в коленях. В сумке лежала сменная одежда, бутылка воды и — после долгих раздумий — никакого белья под водолазкой.  Духи, купленные давно в переходе за триста рублей, пахли приятно лавандой. Она успокаивала. Сейчас это было нужно как никогда. Тоня постучала. — Входи, открыто, — голос Саши звучал глухо, словно она говорила, не отрываясь от работы. Тоня толкнула дверь и вошла. В мастерской было светлее, чем вчера. Саша зачем-то отодвинула тяжёлую штору, и холодный ноябрьский свет заливал помещение, делая его почти стерильным. Сама Саша сидела на корточках перед мольбертом и что-то яростно затирала куском хлебного мякиша. Белые волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого во все стороны торчали короткие пряди. На ней была та же чёрная футболка, что и вчера, и широкие штаны, заляпанные краской. — Привет, — сказала Тоня, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Саша подняла голову. Каре-зелёные глаза оценивающе скользнули по Тониной фигуре. — Привет. Раздевайся до пояса, садись вчерашнюю позу. Сегодня работаем с шеей и плечевым поясом. Она говорила буднично, без вчерашнего напора. Тоня выдохнула и стянула водолазку. Под ней ничего не было. Холодный воздух мастерской тут же коснулся кожи, и соски мгновенно затвердели. Тоня инстинктивно прикрылась рукой. Саша посмотрела на неё. Молча. Потом перевела взгляд на руку, прижатую к груди. — Убери, — сказала она тихо, но без агрессии. — Ты красивая. Правда. Нечего прятать. Тоня медленно опустила руку. Села на кушетку, приняла вчерашнюю позу — боком к мольберту, правая рука на спинке, левая вдоль тела. Волосы перебросила на одну сторону, открывая шею. Саша взяла карандаш и начала работать. В тишине слышалось только шуршание графита по бумаге. Прошло минут десять. Тоня старалась дышать ровно, но холод давал о себе знать — кожа покрылась мурашками, плечи начали подрагивать. — Замёрзла? — спросила Саша, не отрываясь от рисунка. — Немного. Саша отложила карандаш, подошла к старому шкафу в углу мастерской и достала оттуда серый свитер крупной вязки. Протянула Тоне. — Держи. Он чистый. Почти. Тоня взяла свитер. Он был мягкий, пахнущий табаком и чем-то сладковатым — кажется, теми самыми духами с вишнёвой нотой, которые Тоня учуяла ещё вчера. Она накинула свитер на плечи, не продевая руки в рукава — чтобы не менять позу. — Спасибо, — сказала она искренне. — Не за что, — Саша вернулась к мольберту. — Не хватало ещё, чтобы ты тут воспаление лёгких схватила. Мне диплом сдавать через два месяца, а у тебя грудная клетка фактурная. Жалко терять такой материал. Тоня невольно улыбнулась. В устах Саши это прозвучало почти как комплимент. — Можно спросить? — решилась она. — Валяй. — Почему ты рисуешь именно женщин? Саша замерла на секунду. Потом продолжила штриховать. — Потому что они интереснее. — Чем? — Всем, — Саша откинулась на стуле, закуривая. Дым потянулся к потолку сизой струйкой. — Мужское тело — оно функциональное. Как инструмент. Молоток. Гвоздь. Всё понятно, всё предсказуемо. А женское — оно про нюансы. Про то, как кожа натягивается на ключицах, когда женщина вдыхает. Про то, как ложится тень под грудью. Про родинки, про венки, про шрамы. Женщина — это текст. Длинный, сложный, с кучей сносок. А мужчина — это инструкция к пылесосу. Понятно, но скучно. Тоня слушала, затаив дыхание. Саша говорила резко, но в её словах было что-то завораживающее. — Ты поэтому пошла в художники? Чтобы читать эти «тексты»? Саша хмыкнула. Выпустила дым через нос. — Я пошла в художники, потому что больше ничего не умею. В школе меня ненавидели. Учителя говорили, что я необучаемая. Мать плакала, отец орал. А я рисовала. На полях тетрадей, на партах, на руках. Это единственное, что у меня получалось не через жопу. Единственное, ради чего стоило вставать по утрам. Она замолчала. Тоня не решалась нарушить тишину. — А ты? — вдруг спросила Саша. — Почему театральный? Тоня пожала плечами — насколько это было возможно в её позе. — Потому что мне нравится быть кем-то другим. На сцене ты не ты. У тебя другие мысли, другая жизнь, другие проблемы. Это... освобождает. — А от себя сбежать не пробовала? Тоня задумалась. — Пробовала. Не получается. Саша посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — впервые по-настоящему, не оскалом, а мягко, уголками губ. — Ладно, философский клуб закрывается. У нас ещё двадцать минут работы. Сиди ровно. Тоня выпрямилась. Свитер грел плечи. В мастерской пахло табаком, лавандой и чем-то ещё — может быть, обычной жизнью, которая вдруг стала казаться чуть более сносной. Они работали молча ещё полчаса. Тоня почти перестала мёрзнуть. Саша почти перестала хмуриться. Когда сеанс закончился, Тоня не сразу встала. Она сидела, закутанная в чужой свитер, и смотрела, как Саша протирает руки тряпкой, перепачканной углём. — Саш, — позвала она. — М? — А зачем ты вчера сказала про родинку? Ну, про то, что если туда поцеловать... Саша отложила тряпку и посмотрела на Тоню в упор. В каре-зелёных глазах плясали искры. — Затем, что это правда. И затем, что ты, когда краснеешь, становишься ещё красивее. А художник должен видеть красоту. И называть её. Даже если это неудобно. Она подошла ближе. Тоня снова почувствовала этот запах — табак, вишня, что-то тёплое, почти родное. — Тонь, — сказала Саша тихо. — Ты когда вздыхаешь, у тебя вот здесь, — она провела пальцем в воздухе вдоль Тониной шеи, не касаясь, — мышца напрягается. Очень красиво. Если ты сейчас ещё раз так вздохнёшь, мне придётся рисовать тебя голой. А у меня уголь закончился. Пришлось бы пальцами. Тоня замерла. Сердце пропустило удар. — Ты... ты опять? — прошептала она. — Я просто предупреждаю, — Саша отступила на шаг, и на её лице снова появилась та самая лёгкая, почти нежная улыбка. — Завтра в три. Не опаздывай. И свитер оставь себе пока. Холодно. Она отвернулась к мольберту, давая понять, что разговор окончен. Тоня встала, натянула водолазку поверх свитера — своего, Сашиного, теперь уже не разобрать, — и пошла к двери. У порога она обернулась. Саша стояла спиной, но Тоня готова была поклясться, что та улыбается.