Натурщица

Бар назывался «Четвёртый акт» и располагался в подвале старого дома ровно на полпути между художественным училищем и театральным институтом. Место было пыльное, прокуренное и абсолютно легендарное — здесь пили дешёвое пиво студенты обоих заведений, здесь заключались сомнительные союзы между будущими режиссёрами и будущими художниками-постановщиками, здесь же эти союзы с треском разваливались под утро. Женька сидела за угловым столиком и методично уничтожала порцию картошки фри, макая каждую дольку в щедрую порцию кетчупа. Её чёрное каре с раздвоенной чёлкой сегодня выглядело особенно небрежно — словно она сунула голову в ведро с краской, а потом просто встряхнулась. Помада цвета плешивой вишни оставляла следы на уже наполовину пустой бутылке гаража. Почти чёрные глаза блестели в полумраке бара. Тоня пришла на десять минут позже — запыхавшаяся, раскрасневшаяся с мороза, в том самом сером свитере, который ей дала Саша. Женька окинула её оценивающим взглядом и присвистнула. — Ого. Это что, Сашкин свитер? Тоня села напротив, стащила с плеч рюкзак и попыталась сделать вид, что вопрос её не задел. — Она сказала, в мастерской холодно. Дай, думаю, верну при случае. — Ага, вернёшь, — Женька хмыкнула и отпила гаража. — Саша свои вещи просто так не раздаёт. Она из тех людей, которые скорее зубную щётку одолжат, чем любимый свитер. Значит, ты ей понравилась. Тоня почувствовала, как загорелись щёки. — Как модель. Для диплома. — Ну-ну, — Женька подвинула к ней тарелку с картошкой. — Ешь давай. Рассказывай, как прошло. Тоня взяла дольку, но есть не стала — просто вертела в пальцах. — Странно, — сказала она честно. — Она... она пугает меня, Жень. Говорит такие вещи, от которых у меня внутри всё переворачивается. Про родинки, про то, как я дышу, про то, как на мне кожа натягивается. Это нормально вообще? Так художники работают? Женька откинулась на спинку стула и задумчиво уставилась в потолок. — Художники работают по-разному. Саша работает именно так. Она не рисует то, что видит глазами. Она рисует то, что чувствует кожей. Это, блять, редкий талант, если честно. Большинство наших рисуют, как фотографы, — увидел, скопировал, молодец. А Саша... она влезает в человека. В его страх, в его дрожь, в его родинки, про которые он сам забыл. И достаёт это всё наружу. На холст. Тоня молчала, переваривая. — Это тяжело, — продолжила Женька. — Быть её моделью. Она тебя выпотрошит. Но знаешь что? Тот, кто это выдержит, потом себя по-другому видит. Как будто тебя разобрали на запчасти, а потом собрали обратно, но уже лучше. Крепче. Честнее. — Ты говоришь так, будто сама через это прошла. Женька усмехнулась и показала на своё лицо. — А ты думаешь, откуда у меня эта стрижка? Сашка меня рисовала на втором курсе. Портрет назывался «Девочка, которая врёт себе». Я после этого портрета пошла и обрезала волосы под ноль. Вот эти вот, — она дёрнула себя за чёлку, — это уже отросло. Но тогда я поняла, что два года носила длинные волосы, потому что мама сказала «девочка должна быть красивой». А мне нахуй не нужны были эти волосы. Мне нужно было быть собой. Тоня смотрела на Женьку с новым, почти благоговейным интересом. Маленькая, острая, с помадой цвета запёкшейся крови — она вдруг показалась ей самым честным человеком из всех, кого она знала. — Жень, — Тоня всё-таки откусила картошку. — А почему Саша такая? Ну... колючая. Грубая. Как будто ей всё равно на всех. Женька вздохнула и допила пиво одним долгим глотком. — Это долгая история. — У меня время есть. Женька посмотрела на неё внимательно. Потом кивнула — скорее себе, чем Тоне. — Ладно. Но если ты это используешь против неё, я тебе лично колени перебью. У меня рост метр пятьдесят один, но я злая и меткая. — Не использую. — Саша три года назад должна была выпускаться, — начала Женька тихо. — У неё уже почти готова была дипломная серия. Восемь больших портретов. Масло, холст. Она работала над ними год. И была девушка. Старше на пять лет. Не из наших, из города. Красивая, сука, до одури. Высокая, рыжая, с такими руками... В общем, Саша в неё влюбилась по уши. Жила у неё почти. Мастерскую домой перенесла. Доверяла ей полностью. Женька замолчала, крутя в пальцах пустой стакан. — И? — не выдержала Тоня. — И эта рыжая сука оказалась женой одного мужика из администрации города. Серьёзного такого, с деньгами и связями. Она с Сашей просто развлекалась, пока муж в командировках. А когда муж вернулся и что-то заподозрил, она решила замести следы. Сказала ему, что Саша — сумасшедшая фанатка, которая её преследует. Мужик приехал в мастерскую, пока Саши не было. И порезал все восемь холстов. Канцелярским ножом. От угла до угла. Восемь работ. Год жизни. Тоня прижала ладонь ко рту. — Господи... — Саша потом неделю сидела в этой мастерской и просто смотрела на порезанные холсты. Не ела, не пила почти. Курила только. Мы с ребятами думали, она вообще не выйдет оттуда. Потом она вышла. Взяла академ. Уехала на полгода к бабушке в деревню. Вернулась — и стала вот такой. Колючей. Как будто у неё внутри всё заросло проволокой. Женька замолчала. В баре играла какая-то старая песня, кто-то смеялся за соседним столиком, но за их столом повисла тяжёлая тишина. — Поэтому она теперь никого к себе не подпускает, — сказала Тоня. Это был не вопрос. — Поэтому, — кивнула Женька. — Она боится. Не того, что её бросят. Этого все боятся. Она боится, что её опять уничтожат. Не в переносном смысле — в прямом. Возьмут то, что она создала своими руками, и порежут на куски. А она опять будет сидеть и смотреть. Тоня почувствовала, как к горлу подступил ком. Она вспомнила Сашины глаза сегодня утром — когда та говорила про «текст» женского тела. Вспомнила, как бережно она протянула ей свитер. Вспомнила её улыбку — редкую, почти случайную. — Жень. — М? — Я не знаю, что с этой информацией делать. Женька пожала плечами. — А ничего не делай. Просто знай. И когда она в следующий раз скажет тебе что-то про родинку или про то, как ты дышишь, помни — она не издевается. Она так говорит: «я тебя вижу». И для неё это единственный способ быть... близкой. Не подпуская близко. Они помолчали. Тоня доела картошку. Женька заказала ещё гаража. — Слушай, — вдруг сказала Женька, хитро прищурившись. — А тебе-то она зачем? Ну, кроме денег за натуру. Ты же могла отказаться после первого раза. А ты пришла снова. И свитер её носишь. Тоня опустила глаза. — Я не знаю, — сказала она честно. — Мне страшно. Но... интересно. Она смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел. Даже в театральном. Там все смотрят оценивающе — подходишь ли ты на роль, хороша ли у тебя пластика, не толстая ли ты для этой сцены. А она... она смотрит, как будто я — это что-то важное. Не для роли. Само по себе. Женька улыбнулась широко, и её тёмные глаза заблестели. — Ох, Тонька. Ты влипла. — Ничего я не влипла! — Влипла, влипла. В Сашу Собакину не влюбляются наполовину. Там либо мимо, либо с концами. Ты, похоже, выбрала «с концами». Тоня хотела возразить, но не нашла слов. Потому что где-то глубоко внутри она уже понимала — Женька права. Они расплатились и вышли на улицу. Ноябрьский вечер пах морозом и мокрым асфальтом. Женька закурила, Тоня застегнула куртку до подбородка. — Завтра в три? — спросила Женька, выпуская дым в тёмное небо. — В три, — кивнула Тоня. — Не опаздывай. Она не любит. Женька махнула рукой и пошла в сторону общаги, маленькая и острая, растворяясь в сумерках. Тоня постояла ещё немного, глядя ей вслед. Потом зарылась носом в ворот Сашиного свитера и вдохнула. Табак. Вишня. Что-то ещё — тёплое, неразгаданное. Она пошла домой, и всю дорогу думала о том, как завтра снова увидит эти каре-зелёные глаза.                        *   *   * Дома Тоня долго не могла уснуть. Лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове всё, что рассказала Женька. Восемь порезанных холстов. Год жизни. Рыжая женщина, которая предала. И Саша. Одна в пустой мастерской. Смотрит на уничтоженные картины и курит. Курит, курит, курит. Тоня перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Ей хотелось сделать что-то невозможное — вернуться на три года назад, встать рядом с Сашей в той мастерской и просто взять её за руку. Ничего не говорить. Просто быть рядом. Но прошлое не изменить. Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встала Саша — сегодняшняя, с небрежным пучком на затылке, с длинными пальцами в чёрном лаке, с едва заметной улыбкой. «Ты красивая. Правда. Нечего прятать». Тоня улыбнулась в темноте. И уснула.