Натурщица

На четвёртый сеанс Тоня пришла с тяжёлым чувством в груди. Она знала, что сегодня будет. Саша предупредила ещё вчера, перед тем как они расстались в коридоре: «Завтра — полностью. Жанр ню. Если не готова — скажи сейчас». Тоня тогда кивнула, хотя внутри всё сжалось. Не от страха перед наготой — к наготе она уже почти привыкла. От предвкушения. От того, что между ними произошло в прошлый раз. От прикосновения Сашиных губ к родинке на спине. Она не спала полночи. Ворочалась, трогала то место между лопатками и улыбалась в темноту. Теперь она стояла перед дверью мастерской и пыталась унять сердцебиение. Толкнула дверь. Внутри было теплее обычного. Саша заранее включила оба обогревателя, и теперь мастерская напоминала нагретую коробку. Пахло табаком, краской и чем-то новым — Тоня не сразу поняла, чем. А потом увидела на подоконнике маленькую стеклянную вазочку с засушенной лавандой. — Это... откуда? — спросила она, кивая на вазочку. Саша стояла у мольберта спиной к двери. Белые волосы сегодня были заплетены в свободную косу, переброшенную через плечо. — Женька притащила, — ответила она, не оборачиваясь. — Сказала, у тебя духи лавандовые. Решила, что тебе будет... уютнее. Тоня улыбнулась. Женька. Маленькая, вездесущая, с помадой цвета плешивой вишни. — Это мило. — Это Женька, — Саша пожала плечами. — Она у нас отвечает за эмоциональный интеллект. У меня его нет, так что приходится аутсорсить. Тоня фыркнула и начала раздеваться. Водолазка. Джинсы. Лифчик. Трусы — простые, чёрные, без кружев. Она остановилась, держась за резинку трусов, и посмотрела на Сашу. Саша наконец повернулась. Каре-зелёные глаза были серьёзными, без обычной усмешки. — Если не хочешь — не снимай, — сказала она тихо. — Я нарисую так. Это не принципиально. — Принципиально, — ответила Тоня. — Ты сама говорила. Диплом. Серия «Кожа». Ню. Я хочу, чтобы было правильно. Она стянула трусы и осталась стоять полностью обнажённой посреди мастерской. Саша смотрела. Долго. Не как художник — как человек. Её взгляд скользил по Тониному телу: плечи, грудь, живот, бёдра, колени, ступни. Медленно. Внимательно. Словно запоминала каждую линию. — Ты красивая, — сказала она наконец. — Я уже говорила. Но теперь... теперь я вижу целиком. И это... — она замолчала, подбирая слово. — Это много. Очень много. Тоня не знала, куда деть руки. Она просто стояла и позволяла Саше смотреть. — Как мне встать? — спросила она. Саша подошла ближе. Остановилась в шаге. Протянула руку и — впервые без колебаний — коснулась Тониного плеча. Провела ладонью вниз по руке, до запястья. Пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, пахли углём. — Встань у окна, — сказала она негромко. — Боком ко мне. Левая рука на подоконнике. Правая свободно вдоль тела. Голову чуть поверни к свету. Волосы оставь так — они красиво лежат. Тоня послушно встала. Дневной свет из окна падал на её тело, очерчивая контуры мягким серебром. Кожа казалась почти светящейся. Саша вернулась к мольберту. Взяла уголь. Начала работать. Тишина в мастерской стала густой, осязаемой. Только шуршание угля по бумаге и дыхание — Сашино, чуть учащённое, и Тонино, неровное. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Тоня стояла неподвижно, но внутри у неё всё дрожало. Не от холода — от напряжения. От того, как Саша смотрела. Она чувствовала этот взгляд кожей. Он скользил по её телу, задерживался на изгибах, спускался ниже, поднимался выше. Это было почти физическое ощущение — словно Саша касалась её не руками, а глазами. — Тонь, — голос Саши прозвучал хрипло. — Можно я скажу кое-что? — Говори. — Я сейчас рисую твою грудь. И я вижу, как твои соски твердеют. Не от холода. От того, что ты чувствуешь мой взгляд. Это правда? Тоня сглотнула. — Правда. — Хорошо, — Саша отложила уголь. — Тогда слушай меня. Внимательно. Она встала и медленно подошла к Тоне. Остановилась за спиной. Близко — Тоня чувствовала тепло её тела, запах табака и вишни. — Есть правило, — сказала Саша тихо, почти шёпотом. — Художник не прикасается к модели. Это табу. Это профессиональная этика. Художник имеет право на всё — смотреть, изучать, разбирать на линии и тени. Но не касаться. Её дыхание коснулось Тониной шеи. Тоня вздрогнула. — Но я больше не хочу быть только художником, — продолжила Саша. — И ты не просто модель. Ты — Тоня. Которая пахнет лавандой. У которой шрам от велосипеда. Которая краснеет, когда я говорю про родинки. Которая вчера сказала «а если хочу». Тоня закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Что ты хочешь, Саша? — Я хочу, чтобы ты кончила, — сказала Саша просто. — Прямо здесь. Прямо сейчас. От моего голоса. От моих слов. Без единого прикосновения. Тоня резко выдохнула. Колени ослабли. — Ты с ума сошла. — Возможно, — согласилась Саша. — Но ты же сама сказала: если говоришь — делай. Я говорю. И я сделаю. Если ты позволишь. Пауза. Долгая, звенящая. — Позволяю, — прошептала Тоня. Саша обошла её и встала лицом к лицу. Их разделяло расстояние вытянутой руки — не больше. Каре-зелёные глаза смотрели прямо, пристально, без тени смущения. — Тогда слушай, — начала она. — Ты стоишь у окна. Свет падает на твоё левое плечо. Я вижу каждую веснушку. Их три. Одна на плече, две на ключице. Когда ты волнуешься, они темнеют. Сейчас они тёмные. Тоня дышала ртом. Воздух казался густым, как сироп. — Твоя грудь поднимается и опускается, — продолжала Саша. — Быстро. Неровно. Я вижу, как бьётся жилка на шее. Вот здесь, — она указала пальцем в воздухе, не касаясь. — Если бы я прижалась туда губами, я бы почувствовала твой пульс. Быстрый. Частый. Как у испуганной птицы. — Я не птица, — выдохнула Тоня. — Нет. Ты женщина. Живая. Тёплая. У тебя живот подрагивает, когда ты пытаешься сдержать дыхание. У тебя бёдра чуть сжаты — ты сама не замечаешь, но ты прижимаешь их друг к другу. Потому что тебе нужно трение. Тебе нужно давление. Тебе нужно что-то, чего ты себе не позволяешь. Тоня застонала — тихо, сквозь зубы. Руки сами сжались в кулаки. — Не сжимай, — сказала Саша мягко. — Расслабь пальцы. Положи ладонь на живот. Вот так. Ниже. Ещё ниже. Остановись. Тоня подчинилась. Её ладонь легла на низ живота, чуть выше лобка. Кожа горела. — Теперь закрой глаза, — велела Саша. — И представь, что это моя рука. Не твоя. Моя. Длинные пальцы. Чёрный лак. Ты видишь их? — Да, — прошептала Тоня. — Они скользят ниже. Медленно. Я не тороплюсь. Я художник, я умею ждать. Вот они раздвигают складки. Вот находят то самое место — горячее, влажное, живое. Ты чувствуешь? Тоня всхлипнула. Её собственная рука, лежащая на животе, дрожала. Она не двигалась — Саша не велела, — но каждое слово отзывалось внутри волной жара. — Я чувствую, — выдохнула она. — Хорошо. Теперь я делаю круг. Медленный. Ленивый. Я никуда не спешу. У нас вся ночь впереди. Я обвожу тебя по контуру, как обводила углём на бумаге. Ты — мой лучший рисунок. Ты — моя лучшая работа. Ты дышишь часто. Твои бёдра двигаются. Ты хочешь больше. Хочешь быстрее. Но я не даю. Я продолжаю медленно. Потому что мне нравится смотреть, как ты теряешь контроль. Тоня уже не стояла ровно. Она опиралась спиной о подоконник, голова запрокинута, губы приоткрыты. Рука на животе начала двигаться сама — вниз, к тому самому месту. — Нет, — остановила Саша. — Не трогай. Ещё рано. Сначала ты почувствуешь меня без прикосновений. Сначала ты кончишь от голоса. А потом... потом я, может быть, к тебе прикоснусь. Если захочешь. Тоня застонала громче. Её пальцы вцепились в край подоконника. — Продолжай, — взмолилась она. — Пожалуйста. — Ты красивая, когда просишь, — голос Саши стал ниже, интимнее. — У тебя губы припухают. Глаза темнеют. Ты сейчас похожа на... на себя настоящую. Не на студентку театрального. Не на хорошую девочку, которая всем нравится. На женщину, которая хочет. Которая разрешает себе хотеть. Это самое красивое, что я видела в жизни. Саша чуть наклонилась вперёд. Её губы оказались в сантиметре от Тониного уха. — Представь, что я целую тебя в шею, — прошептала она. — Вот сюда, где жилка. Чувствуешь? Мои губы горячие. Язык скользит по коже. Зубы чуть прикусывают. Не больно. Сладко. Ты стонешь. Твои бёдра раздвигаются сами. Ты хочешь, чтобы я была там. Внутри. Близко. Очень близко. — Саша... — Тоня уже почти не контролировала голос. — Я... я сейчас... — Да, — выдохнула Саша. — Сейчас. Давай. Я хочу это видеть. Я хочу слышать. Я хочу, чтобы ты отпустила. Всё. Всех. Себя. Меня. Просто отпусти. И Тоня отпустила. Мир сузился до одной точки — где-то внизу живота, горячей, пульсирующей. Волна поднялась оттуда, захлестнула грудь, горло, голову. Тоня выгнулась дугой, вцепившись в подоконник, и закричала — не громко, но отчаянно, словно этот звук рвался из неё годами. Ноги подкосились. Она бы упала, если бы Саша не подхватила её — крепко, обеими руками, прижимая к себе. — Тихо, — шептала Саша, гладя её по спине. — Тихо. Ты молодец. Ты невероятная. Дыши. Вот так. Вдох. Выдох. Тоня дрожала в её руках. Слёзы текли по щекам — она сама не понимала почему. Не от боли. Не от страха. От чего-то огромного, что только что случилось и чему она пока не могла найти название. — Я... — начала она, но голос сорвался. — Молчи, — Саша прижала её крепче. — Ничего не говори. Просто будь здесь. Они стояли так долго. Свет за окном начал меняться — день клонился к вечеру. В мастерской стало темнее, тени удлинились. Наконец Тоня отстранилась. Посмотрела на Сашу. Глаза у той были влажными — впервые за всё время. — Ты плачешь? — удивилась Тоня. — Нет, — Саша шмыгнула носом. — Просто... пыльца. От лаванды. — Врёшь. — Вру, — согласилась Саша. — Плачу. Немного. Потому что... блять, Тонь. Я не думала, что это может быть так. Я думала, я уже не умею чувствовать такое. А ты... ты меня разморозила. Тоня улыбнулась и потянулась к её лицу. Стёрла слезу большим пальцем. — Останься, — вдруг сказала Саша. — Сегодня. Здесь. У меня есть старое одеяло и подушки в шкафу. Будет не очень удобно, но... останься. Просто спать. Рядом. Тоня посмотрела на неё долгим взглядом. — Только спать? — Только спать, — кивнула Саша. — Сегодня было много. Тебе нужно отдохнуть. Мне нужно... привыкнуть. К тому, что ты есть. Что ты настоящая. Что ты здесь. — Хорошо, — сказала Тоня. — Я останусь. Они постелили на полу старое одеяло, бросили сверху две подушки. Тоня надела Сашин свитер — тот самый, серый, — и забралась под плед. Саша легла рядом, не раздеваясь, только сняла обувь. В темноте мастерской было тихо. Только радиатор булькал да где-то на улице шумел ветер. — Саш, — позвала Тоня. — М? — Ты так и не нарисовала меня сегодня. Диплом горит. Саша тихо рассмеялась. — Нарисую завтра. У меня хорошая память на твоё тело. Я его уже запомнила. Вот здесь, — она коснулась своего виска, — и вот здесь, — коснулась груди. Тоня повернулась на бок и прижалась к Саше. Та замерла на секунду, потом обняла её — осторожно, словно боялась сломать. — Спи, — прошептала Саша. — Завтра будет завтра. Тоня закрыла глаза и впервые за долгое время уснула почти мгновенно. Внутри было тепло. И пахло лавандой.