Натурщица

Тоня проснулась от холода. Обогреватели, видимо, выключились среди ночи, и теперь в мастерской было зябко, как в склепе. Серый утренний свет сочился сквозь немытое окно, рисуя на полу бледные квадраты. Пахло пылью, старым деревом и — совсем чуть-чуть — вчерашней лавандой. Тоня потянулась, поморщилась от боли в затёкшей спине и повернула голову. Саши рядом не было. Одеяло с её стороны было откинуто, подушка скомкана. Тоня приподнялась на локте и оглядела мастерскую. Саша сидела у мольберта. Спиной к ней. Белые волосы распущены, спутаны после сна. Плечи напряжены. В одной руке — кисть, в другой — сигарета, хотя обычно она не курила во время работы маслом. Тоня села, кутаясь в свитер. — Саш? Доброе утро. Тишина. Саша не обернулась. Только рука с кистью двинулась быстрее, нанося на холст короткие, злые мазки. — Саша? — повторила Тоня громче. — Угу, — буркнула Саша, не поворачивая головы. Тоня нахмурилась. Она встала, подошла ближе, стараясь ступать тихо, и заглянула через Сашино плечо. На холсте была она. Тоня. Вчерашняя. Та самая поза — у окна, боком, рука на подоконнике. Только лицо... лицо было не вчерашним. Вчера Тоня была открытой, уязвимой, живой. На холсте она выглядела иначе — словно Саша рисовала не женщину, а тень женщины. Черты смазаны, глаза пустые, рот приоткрыт, но не в стоне, а в беззвучном крике. — Это... я? — спросила Тоня растерянно. — Это работа, — отрезала Саша. — Не мешай. Тоня отшатнулась, будто её ударили. — Что значит «не мешай»? Саша, что случилось? Вчера ты... — Вчера было вчера, — перебила Саша, по-прежнему не оборачиваясь. — Сегодня я работаю. У меня диплом. Ты забыла? Тоня почувствовала, как к горлу подступает ком. Она стояла посреди мастерской — босая, в чужом свитере, с примятыми после сна волосами — и чувствовала себя абсолютно лишней. — Ты серьёзно? — её голос дрогнул. — После всего, что было... ты просто «не мешай»? Саша наконец повернулась. Каре-зелёные глаза были красными — то ли от недосыпа, то ли от чего-то ещё. Под глазами залегли тени. Лицо осунулось, заострилось. — А что было, Тонь? — спросила она тихо, почти устало. — Что, по-твоему, было? Ты кончила от моего голоса. Я держала тебя, пока ты плакала. Мы спали в обнимку на грязном полу. Это что — отношения? Это любовь? Или это просто два одиноких человека сыграли в близость, потому что так было легче, чем быть одним? Тоня открыла рот, но не нашла слов. Саша отвернулась обратно к мольберту и затянулась сигаретой. Дым поплыл к потолку. — Я не умею в отношения, Тонь, — сказала она глухо. — Я умею рисовать. Это единственное, что у меня получается не через жопу. Всё остальное — дерьмо. Люди уходят. Картины остаются. Я выбираю картины. — Я не ухожу, — прошептала Тоня. — Пока нет, — Саша горько усмехнулась. — Но уйдёшь. Все уходят. Ты видела мои руки? Они вечно в краске, в угле, в табаке. Я не сплю ночами, я забываю есть, если работаю. Я — ходячее недоразумение. Рано или поздно ты это поймёшь и уйдёшь. Так почему не сейчас? Будет меньше больно. Тоня смотрела на неё — на эту высокую, угловатую, невероятно красивую и невероятно сломанную девушку, которая только что пыталась убедить себя, что одиночество безопаснее близости. — Ты дура, — сказала Тоня. Саша вздрогнула. — Знаю. — Ты невыносимая дура, — повторила Тоня громче. — Ты думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Ты отталкиваешь меня, потому что боишься. Потому что тебе уже делали больно. Потому что какая-то рыжая сука три года назад порезала твои картины, и ты решила, что больше никого не подпустишь. Но я не она, Саша. Я не она! Саша резко развернулась. Глаза её блестели — то ли от ярости, то ли от подступающих слёз. — Откуда ты знаешь про рыжую? — Женя рассказала. — Женька — трепло, — Саша швырнула кисть на пол. — И лезет не в своё дело. — Она лезет, потому что любит тебя, идиотка! — Тоня почти кричала. — Потому что беспокоится! Потому что видит, что ты себя хоронишь в этой мастерской с сигаретами и краской! И я... я тоже это вижу. И мне не всё равно. Мне, блять, не всё равно, понимаешь? Саша молчала. Её грудь тяжело вздымалась. Пальцы с чёрным лаком сжимались в кулаки. — Я рисую тебя, потому что боюсь, что ты исчезнешь, — сказала она наконец. Её голос прозвучал глухо, словно из-под земли. — И тогда у меня останется хотя бы холст. Холст не уходит. Холст не предаёт. Холст можно повесить на стену и смотреть на него, когда совсем хреново. Ты не можешь дать мне таких гарантий. Тоня покачала головой. — Никто не может дать таких гарантий, Саш. Никто. Жизнь — это не холст. Она не висит на стене и не ждёт, пока ты решишь на неё посмотреть. Она происходит прямо сейчас. И ты либо в ней участвуешь, либо сидишь и куришь, пока она проходит мимо. Она подошла к стулу, на котором лежала её одежда, и начала одеваться. Джинсы. Водолазка. Сашин свитер она аккуратно сложила и положила на кушетку. — Ты уходишь, — сказала Саша. Это был не вопрос. — Ухожу, — подтвердила Тоня, застёгивая куртку. — Но не потому, что ты «невыносимая» или «сломанная». А потому, что ты сейчас не со мной. Ты со своим страхом. И пока ты с ним, для меня здесь места нет. Она подошла к двери и взялась за ручку. — Когда решишь, что готова попробовать по-настоящему, — сказала она, не оборачиваясь, — ты знаешь, где меня найти. Я буду ждать. Не вечно, но... какое-то время. Дверь открылась. — Тонь. Она замерла. — Спасибо за вчера, — сказала Саша. Её голос дрожал. — Это было... важно. Для меня. Тоня кивнула, не оборачиваясь, и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Саша осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь минуту, две, пять. Потом медленно опустилась на пол, прижалась спиной к ножке мольберта и закрыла лицо руками. В мастерской было тихо. Только радиатор булькал да ветер шумел за окном. На холсте осталась недописанная Тоня — с пустыми глазами и беззвучным криком.                                  *   *   * Тоня вышла на улицу и только тогда разрешила себе заплакать. Она шла по ноябрьскому городу, не разбирая дороги, и слёзы текли по щекам, холодные и злые. Она злилась на Сашу. На её упрямство. На её страх. На эту чёртову рыжую, которая сломала человека и даже не заметила. Но больше всего она злилась на себя. Потому что, даже уходя, даже хлопая дверью, она знала — она вернётся. Не может не вернуться. Потому что там, в прокуренной мастерской на четвёртом этаже, осталось что-то, чего у неё никогда не было. Что-то похожее на дом.