Натурщица

Снег наконец перестал. Над городом висело низкое январское небо — серое, тяжёлое, обещающее новый снегопад. Но в галерее художественного училища было светло и тепло. Лампы дневного света заливали белые стены ровным, почти музейным сиянием. Пахло краской, кофе и чем-то цветочным — кажется, кто-то принёс лилии. Тоня стояла у центральной стены и смотрела на себя. Пять портретов. Серия «Кожа». Дипломная работа Саши Собакиной. Первая картина — «Страх». Плечи подняты, спина напряжена, руки сжаты в кулаки. Та самая поза, в которой Тоня сидела на первом сеансе. Та самая, когда она боялась даже дышать. Вторая — «Ожидание». Тоня у окна, боком, волосы переброшены на одну сторону. Шея открыта. В лице — что-то тревожное, вопросительное. Словно она ждёт кого-то, кто всё не приходит. Третья — «Слом». Та самая работа, которую Саша переписывала трижды. Пустые глаза, беззвучный крик. Тоня помнила, как плакала, когда впервые увидела этот холст. Сейчас она смотрела на него спокойно. Потому что знала — это было правдой. Тогда. Четвёртая — «Возвращение». Тоня сидит на полу мастерской, прижавшись спиной к ножке мольберта. На ней серый свитер. В глазах — решимость и страх одновременно. Саша нарисовала этот портрет по памяти, уже после той ночи. И пятая. Центральная. «Тоня». Она висела отдельно, в самом центре экспозиции. Та самая поза у окна, но теперь всё было иначе. Лицо живое, тёплое. Веснушки на плече и ключице. Шрам от велосипеда — тонкая белая нитка чуть выше пупка. И морщинка в уголке глаза. Маленькая, как лучик. Та самая, которую Саша заметила только тогда, когда Тоня смотрела на неё по-настоящему. — Ну как? — раздался голос сбоку. Тоня обернулась. Женька стояла рядом, держа в одной руке пластиковый стаканчик с шампанским, в другой — канапе с красной рыбой. Чёрное каре с раздвоенной чёлкой сегодня было уложено почти аккуратно. Помада цвета плешивой вишни сияла на губах. — Это... — Тоня покачала головой. — У меня нет слов. — У тебя, у актрисы, нет слов? — Женька фыркнула. — Пипец. Сашка тебя довела. — Она меня... — Тоня запнулась, подбирая слово. — Она меня увидела. По-настоящему. Так, как никто никогда. Женька улыбнулась — мягко, без обычной ехидцы. — Я же говорила. Она умеет. Только редко это делает. Ты — особый случай. Тоня снова посмотрела на портрет. На себя — такую, какой она себя никогда не знала. Живую. Настоящую. Любимую. — Где она сама? — спросила Тоня. — В углу. Прячется от поздравлений. Ты же знаешь, она ненавидит внимание. Тоня оглядела галерею и нашла Сашу у дальнего окна. Та стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела на посетителей исподлобья. Белые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались короткие пряди. На ней был чёрный пиджак — явно одолженный у кого-то, потому что рукава были коротковаты, — и те самые широкие штаны, заляпанные краской. В пальцах она крутила незажжённую сигарету. Тоня подошла и встала рядом. — Нервничаешь? — Нет, — Саша мотнула головой. — Просто... странно. Они все смотрят на мои картины. На тебя. И обсуждают. Как будто имеют право. — Они имеют право, — мягко сказала Тоня. — Ты выставила работы. Ты хотела, чтобы их видели. — Я хотела сдать диплом, — буркнула Саша. — А не вот это всё. Она кивнула на толпу. Студенты, преподаватели, какие-то люди в пальто, которые выглядели как галеристы или критики. Все ходили от картины к картине, останавливались, что-то записывали в телефоны. — Знаешь, что сказал профессор Воронов? — спросила Тоня. — Что? — Что это лучшая дипломная серия за последние десять лет. И что он хочет рекомендовать тебя в Союз художников. Саша моргнула. — Воронов? Тот самый, который меня три раза выгонял с первого курса? — Он самый. Стоял тут десять минут назад и чуть не плакал. Говорил, что ты «наконец перестала рисовать и начала чувствовать». Саша хмыкнула. Покрутила сигарету в пальцах. — Ну, в этом он прав. Я начала чувствовать. Благодаря тебе. Она повернулась к Тоне. Каре-зелёные глаза были серьёзными. — Тонь. Ты не жалеешь? — О чём? — Обо всём. О том, что связалась со мной. С моими картинами. С моими ночными бдениями. С моим характером. Тоня взяла её за руку. Длинные пальцы с облупившимся чёрным лаком переплелись с её короткими, без маникюра. — Я жалею только об одном, — сказала она. — О чём? — Что не встретила тебя раньше. До той рыжей суки. До порезанных холстов. До того, как ты решила, что одиночество безопаснее любви. Я бы хотела быть там. В той мастерской. Сидеть рядом с тобой на полу и держать за руку, пока ты смотришь на уничтоженные картины. Саша опустила глаза. Её ресницы дрожали. — Тонь... — Но я не могла, — продолжила Тоня. — Потому что мы встретились только сейчас. И это тоже правильно. Может быть, тогда ты была не готова. Может быть, я была не готова. А сейчас — мы здесь. И у тебя новые картины. И их никто не порежет. Потому что я этого не позволю. Саша подняла голову. В её глазах стояли слёзы. — Ты невозможная, — прошептала она. — Я знаю. Ты говорила. — Я люблю тебя. — Я знаю. Я тоже тебя. Они стояли у окна, держась за руки, и смотрели, как посетители галереи останавливаются перед портретами. Кто-то фотографировал. Кто-то спорил. Кто-то просто стоял и смотрел — долго, внимательно, словно пытаясь разгадать загадку. — Саш, — позвала Тоня. — М? — А где сигарета? Саша посмотрела на свои пальцы, всё ещё сжимавшие незажжённую сигарету. — А. Это. Я неделю не курю. Тоня удивлённо подняла брови. — Неделю? И молчала? — Хотела проверить, получится ли. Ну, продержаться. Без этого. — И как? Саша пожала плечами. — Сложно. Очень сложно. Руки трясутся, спать трудно, всё бесит. Но... я хочу попробовать. Ради тебя. Ну, и ради себя тоже. Ты говорила, что жизнь — это не холст, она не ждёт, пока я решу на неё посмотреть. Я подумала... может, хватит ждать. Может, пора жить. Тоня смотрела на неё, и в груди разливалось тепло — огромное, светлое, почти невыносимое. — Я горжусь тобой, — сказала она. — Рано, — Саша усмехнулась. — Вдруг сорвусь. — Сорвёшься — начнёшь заново. Я буду рядом. Саша посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — широко, открыто, той самой улыбкой, которую Тоня видела только наедине. — Знаешь, что? Пошли отсюда. — Куда? — Домой. В общагу. У меня там чай. И плед. И... я. — А выставка? — Выставка подождёт. Картины уже висят. Люди уже смотрят. А я хочу быть с тобой. Не здесь. Не при всех. Только с тобой. Тоня улыбнулась. — Тогда пошли. Они двинулись к выходу, всё ещё держась за руки. У двери их перехватила Женька. — Вы куда? — возмутилась она. — Сейчас речь Воронова будет! Он вас ищет! — Передай Воронову, что я его люблю, но мне надо домой, — бросила Саша через плечо. — А мне? Мне что передать? Саша обернулась и посмотрела на Женьку. — Тебе — спасибо. За всё. За Тоню. За лаванду. За то, что не бросила меня, когда я была конченой истеричкой. Женька моргнула. Её почти чёрные глаза подозрительно заблестели. — Иди уже, Собакина, — сказала она хрипло. — А то я сейчас разревусь и помаду размажу. Саша улыбнулась и толкнула дверь. Они вышли на улицу. Холодный январский воздух ударил в лицо. Тоня поёжилась, и Саша тут же сняла свой пиджак и накинула ей на плечи. — Ты замёрзнешь. — Я не мёрзну. Я северная. — Ты врёшь. — Вру, — согласилась Сашка. — Но тебе нужнее. Они пошли по заснеженной улице в сторону общаги. Город был тихим, припорошенным свежим снегом. Фонари горели жёлтым. Где-то лаяла собака. Из приоткрытой двери кафе пахло корицей и кофе. — Тонь. — М? — Спасибо, что вернулась тогда. В мастерскую. Я бы без тебя не справилась. Ни с дипломом. Ни с жизнью. Вообще ни с чем. Тоня сжала её руку крепче. — Ты бы справилась. Ты сильная. Просто не знала об этом. — Теперь знаю. Они свернули во двор общежития. Старое здание с облупившейся штукатуркой и тёмными окнами. На четвёртом этаже горел свет — видимо, кто-то из студентов-дизайнеров опять работал допоздна. — Знаешь, о чём я думаю? — сказала Тоня. — О чём? — О том, что у тебя на холсте я получилась красивее, чем в жизни. Саша остановилась и повернулась к ней. — Ты дура, — сказала она серьёзно. — Эй! — Ты дура, потому что не понимаешь. На холсте — это только тень. Отражение. Попытка. А ты — живая. Настоящая. Ты дышишь. Смеёшься. Плачешь. Любишь меня. Это невозможно нарисовать. Можно только попытаться. И я буду пытаться всю жизнь. Если ты позволишь. Тоня посмотрела на неё — на эту высокую, угловатую, невозможную девушку с белыми волосами и чёрными ногтями, которая бросила курить, которая научилась говорить «я люблю тебя», которая нарисовала её такой, какой она сама себя не знала. — Позволяю, — сказала она. Саша улыбнулась и поцеловала её. Прямо посреди заснеженного двора, под жёлтым фонарём, в свете окон четвёртого этажа. Снег снова пошёл — крупный, пушистый, неспешный. Он ложился на их волосы, на плечи, на ресницы. А они стояли и целовались, и им было всё равно. Потому что теперь у них было всё время мира.