Натурщица

Комната Саши в общежитии оказалась именно такой, какой Тоня её представляла. Маленькая. Узкая, как пенал. Кровать у окна, застеленная серым пледом. Письменный стол, заваленный тюбиками краски, кистями, смятыми эскизами и пустыми пачками из-под сигарет. На стенах — пришпиленные кнопками наброски: женские лица, руки, изгибы тел. Ни одной законченной работы. Всё в процессе. Всё на полпути. — Мило, — сказала Тоня, оглядываясь. — Убого, — поправила Саша, стягивая мокрую куртку. — Но я здесь только ночую. И то не всегда. Иногда засыпаю в мастерской. Она бросила куртку на спинку стула и включила маленький электрический чайник. Тот зашумел, обещая горячую воду. Тоня села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. Она провела ладонью по серому пледу — мягкий, старый, пахнущий табаком и Сашей. — Чай будешь? — спросила Саша, роясь в ящике стола. — У меня есть чёрный. И... кажется, всё. Чёрный. Без сахара. Я сахар не ем. — Буду. Саша заварила чай в двух разномастных кружках — одна с отбитой ручкой, другая с выцветшим принтом Эдварда Мунка. Протянула Тоне ту, что с Мунком. — Держи. Осторожно, горячая. Они пили чай молча. Тоня сидела на кровати, подобрав под себя ноги. Саша стояла у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на падающий снег. Белые волосы всё ещё были влажными после улицы, прилипали к щекам и шее. — Расскажи про семью, — попросила Тоня. Саша хмыкнула. — Нечего рассказывать. Мать в Новосибе. Работает бухгалтером на каком-то заводе. Звонит раз в месяц, спрашивает, ем ли я суп. Я вру, что ем. Она вздыхает и вешает трубку. Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Сказал, что устал от «творческого бардака». У него теперь другая семья. Сын. Кажется, его зовут Дима. Я не уверена. Она говорила ровно, без эмоций, но Тоня слышала, как под этим ровным голосом гудит старая, застарелая боль. — Ты с ним общаешься? — Нет. Он мне не нужен. У меня есть мои картины. И Женька. И... — она запнулась. — И теперь ты. Наверное. Тоня отставила кружку на пол и встала. Подошла к Саше, встала напротив. — Не «наверное». Точно. Саша посмотрела на неё. В каре-зелёных глазах плясали отблески уличного фонаря. Она была красивая. Очень красивая. И очень уставшая. — Тонь, — сказала она тихо. — Я правда не знаю, как это — быть с кем-то. Ну, по-настоящему. Я умею соблазнять, умею флиртовать, умею доводить до... ну, ты помнишь. А вот быть рядом — утром, днём, вечером — я не умею. Я не знаю, что говорить за завтраком. Я не знаю, как держать за руку просто так, а не потому что это часть игры. Я вообще нихрена не знаю. Тоня взяла её за руку. Поднесла к губам и поцеловала костяшки пальцев. Кожа была сухой, с въевшейся краской — синей, красной, чёрной. — Значит, будем учиться вместе, — сказала она. Саша смотрела на неё долго. Потом вдруг усмехнулась. — Ты вообще понимаешь, что связалась с эмоциональным инвалидом? — Понимаю. И мне всё равно. — Ты ненормальная. — Я в курсе. Они стояли так близко, что Тоня чувствовала тепло Сашиного дыхания. Пахло чаем и табаком. И чем-то ещё — тем самым, вишнёвым, что Тоня учуяла в первый день в мастерской. — У тебя пальцы в краске, — сказала Тоня. — Дай сюда. Она потянула Сашу к маленькой раковине в углу комнаты. Включила воду, взяла кусок обычного хозяйственного мыла и начала отмывать Сашины руки. Медленно. Тщательно. Каждый палец по отдельности. Саша стояла неподвижно, позволяя делать с собой что угодно. Её дыхание стало чаще. Тоня чувствовала это кожей — как напряглись Сашины плечи, как чуть участился пульс на запястье. Краска сходила плохо. Синяя въелась в складки кожи, красная осталась под ногтями. Тоня тёрла мягко, но настойчиво, и с каждым движением Саша словно таяла под её руками. — Тонь, — выдохнула она. — М? — Ты меня с ума сводишь. Тоня подняла глаза и улыбнулась. — Это взаимно. Она закрыла воду, взяла полотенце и вытерла Сашины руки. Потом поднесла одну ладонь к губам и поцеловала центр — там, где линии жизни, сердца и ума сходились в одну точку. Саша резко выдохнула. — Тонь. Я сейчас не выдержу. — А я не прошу тебя выдерживать. Это было приглашение. И Саша его приняла. Она рванулась вперёд, прижимая Тоню к краю раковины, и поцеловала — жадно, голодно, совсем не так, как час назад в мастерской. Там была нежность. Здесь был голод. Настоящий, звериный, скопившийся за три года одиночества. Тоня ответила с той же силой. Её руки запутались в Сашиных волосах, притягивая ближе, ещё ближе. Саша кусала её губы, шею, ключицы — там, где билась жилка. Тоня стонала, не сдерживаясь. Ей было всё равно, что стены в общаге тонкие, что соседи могут услышать. Впервые в жизни ей было всё равно. — На кровать, — выдохнула Саша. — Сейчас. Они почти упали на узкую полуторку. Пружины застонали. Саша нависла сверху, упираясь коленями по бокам от Тониных бёдер. Белые волосы упали вперёд, закрывая лицо. Тоня протянула руку и убрала пряди за ухо. — Ты красивая, — сказала она. — Заткнись, — Саша усмехнулась, но глаза её горели. — Я сейчас не про красоту. Я про другое. Она стянула с Тони свитер — свой собственный, серый, который Тоня носила не снимая. Под ним оказалась простая майка. Саша дёрнула её вверх, и Тоня послушно подняла руки, позволяя раздеть себя. — Ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? — голос Саши был низким, хриплым. — Догадываюсь. — Нет. Не догадываешься. Ты не можешь догадываться, потому что я сама не понимаю. Я три года никого к себе не подпускала. Три года, Тонь. А ты пришла и за три дня сломала всё, что я строила. Все стены. Все заборы. Всё к чёртовой матери. Она наклонилась и провела языком по Тониной шее — от ключицы до уха. Тоня выгнулась, вцепившись пальцами в Сашины плечи. — И мне это нравится, — продолжила Саша шёпотом. — Мне нравится, что ты сломала мои стены. Мне нравится, что ты не испугалась. Мне нравится, что ты вернулась. Мне нравишься ты. Вся. Целиком. С твоим театральным, с твоей лавандой, с твоим шрамом от велосипеда. Я хочу тебя всю. — Так возьми, — выдохнула Тоня. Саша замерла на секунду. Посмотрела ей в глаза. — Ты уверена? — Абсолютно. И Саша взяла. Её руки — те самые, с длинными пальцами и остатками чёрного лака, которые Тоня только что отмывала, — скользнули вниз. Расстегнули джинсы. Стащили их вместе с бельём одним движением. Тоня осталась лежать полностью обнажённой на сером пледе, а Саша всё ещё была одета. — Это нечестно, — прошептала Тоня. — Я знаю, — Саша усмехнулась. — Но мне нравится на тебя смотреть. Она смотрела. Долго. Жадно. Её взгляд скользил по Тониному телу, и там, где он задерживался, кожа начинала гореть. — Ты даже красивее, чем на моих рисунках, — сказала Саша. — Знаешь почему? Потому что ты двигаешься. Дышишь. Твоя грудь поднимается и опускается. Твой живот дрожит. Твои бёдра раздвигаются сами, приглашая меня. На холсте этого нет. На холсте ты застывшая. А здесь — живая. Она наклонилась и поцеловала Тоню в живот — туда, где белел тонкий шрам от велосипеда. Тоня вздрогнула. — Здесь, — прошептала Саша. — И здесь. Её губы двинулись ниже. Тоня застонала, хватаясь за простыню. — Саша... — Что? Хочешь, чтобы я остановилась? — Нет. Не смей. Саша рассмеялась — низко, хрипло, и этот смех отозвался в Тонином животе горячей волной. — Тогда терпи, — сказала она. — Я долго ждала. Теперь моя очередь. И она больше не была нежной. Её движения стали резкими, уверенными, требовательными. Она знала, что делает. Знала, куда нажать, где провести языком, где чуть прикусить зубами. Тоня извивалась под ней, теряя связь с реальностью. Комната, общежитие, снег за окном — всё исчезло. Осталось только Сашино тело, Сашины руки, Сашин рот. — Ты моя, — шептала Саша между поцелуями. — Слышишь? Моя. Я никому тебя не отдам. Ни рыжим сукам, ни режиссёрам из твоего театрального, никому. Ты моя. — Твоя, — выдыхала Тоня. — Только твоя. Всегда была твоя. С первого дня. С той минуты, как ты сказала про родинку. Саша подняла голову. Её лицо было совсем близко. Каре-зелёные глаза горели. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я не знаю, как это делается. Я не умею. Но я люблю тебя. Это единственное, в чём я уверена. Тоня всхлипнула. Слёзы потекли по вискам, теряясь в волосах. — Я тоже тебя люблю, дура ты невозможная. Иди сюда. Она притянула Сашу к себе и поцеловала — глубоко, отчаянно, словно пыталась передать через поцелуй всё, что не могла выразить словами. Саша ответила с той же силой. Её рука скользнула между Тониных бёдер, и Тоня вскрикнула — громко, не сдерживаясь. Саша двигалась уверенно, находя ритм, который заставлял Тоню выгибаться и стонать её имя снова и снова. — Давай, — шептала Саша. — Давай, моя хорошая. Я хочу слышать тебя. Хочу видеть. Хочу, чтобы ты кончила для меня. И Тоня кончила. Мир взорвался белым. Тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в Сашины плечи, оставляя следы. Из горла вырвался крик — громкий, хриплый, полный облегчения и счастья. Саша держала её, пока волны отпускали. Гладила по волосам, шептала что-то неразборчивое, целовала мокрые виски. Когда Тоня наконец смогла дышать ровно, она открыла глаза и посмотрела на Сашу. — Ты всё ещё одета, — сказала она с укором. — Исправлю, — пообещала Саша. Она стянула футболку через голову. Сняла джинсы. Осталась в простом чёрном белье — и Тоня впервые увидела её целиком. Саша была красивая. По-другому, чем Тоня, но красивая. Высокая, худая, с острыми ключицами и длинными ногами. Белые волосы рассыпались по плечам. На рёбрах — маленькая татуировка: тонкая линия, изгибающаяся, как дым. — Что это? — спросила Тоня, касаясь пальцем. — Дым, — ответила Саша. — Сделала после того, как порезали холсты. Сказала мастеру: нарисуй мне дым. Он спросил, зачем. Я сказала: потому что дым нельзя порезать. Он просто рассеивается. И возвращается. Тоня провела ладонью по татуировке. Кожа была горячей. — Красиво. — Ты красивая, — ответила Саша. — А я просто... я. — Ты не «просто я», — Тоня притянула её к себе. — Ты Саша. Моя Саша. И я хочу, чтобы ты тоже... чтобы тебе тоже было хорошо. Саша улыбнулась. — Мне уже хорошо. Ты здесь. Со мной. В моей дурацкой комнате. В моей дурацкой кровати. Это лучшее, что со мной случалось за очень долгое время. — И всё-таки, — Тоня провела рукой по её животу, по рёбрам, по груди. — Я хочу тебя. Можно? Саша посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула. — Можно. Только... можно я буду смотреть на тебя? Когда ты это делаешь? Тоня улыбнулась. — Можно. Она поменяла их местами — теперь Саша лежала на спине, а Тоня нависала сверху. Медленно стянула с неё бельё. Провела ладонями по бёдрам, по животу, по груди. Саша дышала часто, но не отводила взгляда. Её каре-зелёные глаза были широко раскрыты, и в них плескалось столько всего — страх, желание, надежда. — Не бойся, — прошептала Тоня. — Я здесь. Я никуда не уйду. Она наклонилась и поцеловала Сашу в губы — мягко, нежно, обещая. А потом её рука скользнула вниз. Саша застонала, хватаясь за Тонины плечи. Её тело выгнулось навстречу, и Тоня почувствовала, какая она горячая, влажная, живая. — Вот так, — шептала Тоня. — Вот так, моя хорошая. Отпусти. Я держу тебя. И Саша отпустила. Она кончила с громким, почти отчаянным стоном, уткнувшись лицом в Тонино плечо. Её тело дрожало, пальцы впивались в Тонину спину. Тоня держала её, гладила по волосам, шептала что-то успокаивающее. Когда дрожь утихла, Саша подняла голову. Её лицо было мокрым. — Я люблю тебя, — сказала она. — Блять, как же я тебя люблю. — Я знаю, — Тоня улыбнулась. — Я тоже тебя. Они лежали в обнимку на узкой кровати. За окном падал снег. В комнате было тепло. Пахло чаем, табаком и ими. Саша заснула первой. Тоня лежала и смотрела на неё — на белые волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, на приоткрытые губы. Впервые за всё время их знакомства Саша спала без сигареты. Тоня улыбнулась и закрыла глаза.