Degrees of Longing

Сегодня был выходной, и весь мир, казалось, застыл в ленивой неге. Никто никуда не торопился. Один только Хэ Сюань нервно бродил по дому, собираясь с духом. Ему нужно было ехать, и он отчаянно хотел взять с собой Хуа Чэна, но будить друга, свернувшегося калачиком на кровати, не решался. Он начал собираться нарочито шумно: гремел кружкой на кухне, бесцельно перекладывал вещи с места на место, надеясь, что эти звуки выдернут друга из сна. Он терпеливо ждал, успев переделать всё, что только можно, но этот дурак никак не просыпался. Терпение лопнуло. Подойдя к кровати, Хэ Сюань набрал в легкие побольше воздуха и, схватив Хуа Чэна за плечо, начал его трясти: — А ну быстро вставай! Сколько можно спать, дурень? — его голос прозвучал резче, чем ему самому хотелось бы, выдавая внутреннее напряжение. — Чего орёшь? — недовольно протянул Хуа Чэн, даже не открывая глаз. Его голос был хриплым и тягучим со сна. — Ты должен пойти со мной, так что давай вставай, — нервно торопил его Хэ Сюань, чувствуя, как от беспокойства сводит кончики пальцев. — Куда? — всё ещё не разлепляя век, пробормотал Хуа Чэн. Если бы Хэ Сюань позволил себе такой тон, когда он был бодрее, разговор шел бы совсем иначе, но сейчас сил на возмущение просто не было. Хэ Сюань замолчал. Воздух в комнате будто стал тяжелее. Он устало опустился на край постели, и его плечи поникли. — На колумбарий. Навестить родителей. Сегодня годовщина, — тихо произнес он, и от этой внезапной тишины у Хуа Чэна внутри всё сжалось. Понимание обожгло быстрее любого крика. Хуа Чэн резко открыл глаза. Он знал эту боль — тупую, ноющую, ни на секунду не отпускающую. Сон слетел с него в один миг. Он ничего не сказал, лишь сел на кровати и, глядя на сгорбленную спину друга, молча положил ладонь ему на плечо. Это было неким выражением знака поддержки. После этого он без лишних слов встал и начал одеваться. Они прибыли в колумбарий, когда солнце уже стояло высоко. Вокруг царила стерильная тишина, нарушаемая лишь эхом их собственных шагов. Они бродили среди сотен одинаковых ячеек, молча разыскивая имена, пока наконец не нашли нужную табличку. Хэ Сюань замер перед ней, глядя на даты, выгравированные на металле. Хуа Чэн молча зажег благовония и протянул их другу. Тонкая струйка дыма, колеблясь от дыхания, потянулась вверх. — Всё ещё не отошел? — тихо спросил Хуа Чэн, хотя прекрасно знал ответ. — Нет, — голос Хэ Сюаня дрогнул. В горле стоял ком, мешающий говорить. — Это произошло так внезапно. Я виню себя за то, что они в тот день вообще сели в машину. За то, что я выжил, а они нет. — Но именно ты можешь чтить их память, — твердо сказал Хуа Чэн, поворачиваясь к нему. Его единственный глаз смотрел серьезно и с пониманием человека, который сам прошел через ад утраты. — Ты не виноват. Слышишь? Не виноват. Говорить правильные слова всегда было тяжело, но эти были сказаны вовремя. Не в силах больше смотреть на то, как Хэ Сюань дрожит, Хуа Чэн опустился рядом с ним прямо на прохладный пол и крепко обнял его за плечи, притягивая к себе. Они сидели в тишине, никем не потревоженные. Снаружи шумел ветер, лаская листву деревьев, и этот шепот был единственным звуком, сопровождавшим их скорбь. Когда благовония догорели, оставив после себя лишь горстку пепла, они медленно побрели к выходу. Хэ Сюань выглядел совершенно опустошенным, выжатым, как лимон. По пути домой Хуа Чэн, желая хоть как-то встряхнуть друга, внезапно свернул в супермаркет, а Хэ Сюаня отправил домой. Вернулся он с пакетом, в котором лежала та самая острая лапша быстрого приготовления, которую Хэ Сюань любил до дрожи, и коробка хорошего жасминового чая. Войдя в квартиру, он увидел ту же картину, что и ожидал: Хэ Сюань сидел на кухне, сгорбившись и бездумно глядя в одну точку на стене. Хуа Чэн молча набрал в чайник воды и поставил его кипятиться. Привычный шум наполнил пространство. — Думаю, жасминовый чай — это именно то, что тебе сейчас нужно, — сказал он нарочито будничным тоном, разрывая упаковку с лапшой. Ответа не последовало. Хэ Сюань даже не пошевелился. Хуа Чэн, не подавая вида, что его это задевает, заварил лапшу, дождался, пока она дойдет до нужной кондиции, и залил чай. Он поставил всё это прямо перед носом друга, заставив стеклянный стол слегка звякнуть. — Давай, поешь, — строго сказал Хуа Чэн, скрестив руки на груди и глядя на Хэ Сюаня сверху вниз тем самым взглядом, который не терпел возражений. — Пока не съешь всё до последней крошки — из-за стола не выйдешь. Понял? Хэ Сюань поднял на него уставшие глаза, и Хуа Чэн заметил в них не протест, а странную благодарность. Тот взял палочки. Поначалу нехотя, механически, словно через силу, он отправил первую порцию в рот. Затем вторую. Затем, видимо, почувствовав вкус, начал есть быстрее. Хуа Чэн следил за каждым его движением. У Хэ Сюаня бывали периоды: он мог неделю питаться, как не в себя, а потом днями голодать, забывая о существовании еды. Поэтому, когда миска опустела, а Хэ Сюань, чуть порозовев, обхватил ладонями горячую чашку с чаем, Хуа Чэн мысленно выдохнул так, будто только что в одиночку выиграл войну. Он сел напротив, подперев голову рукой, и, глядя, как пар от чая смешивается с воздухом, тихо спросил: — Добавки? Хэ Сюань слабо покачал головой, но в его глазах уже не было той пугающей стеклянной пустоты. — Спасибо, — прошептал он одними губами, и в этом коротком слове было слишком много всего: спасибо, что был рядом, спасибо, что заставил поесть, когда мир казался пеплом. – Ты — самый громкий, наглый и невыносимый человек в моей жизни. Не смей исчезать. - вдруг сказал Хуа Чэн с лёгкой улыбкой. Тишина перестала быть давящей. Теперь это была просто тишина уютной кухни, где двое друзей пили чай, и этого было достаточно. А Хэ Сюань чувствует, что он не один в этом мире. «Мы с ним вдвоём против всего мира. Как и было всегда »