Зверь

И на вольную птицу есть укорота –

силки да тенета.

      Морозный воздух обжигал лёгкие, онемевшие пальцы не слушались, но арбалет был взведён. Лэнс чётко видел крылатый силуэт через прицел, но, как только нажимал на спуск чуть сильнее, как внутри что-то сжималось и перекрывало дыхание в горле. Охотиться на кого-то больше зайца не доводилось — липкое чувство, что в лесу он чужак и варвар, всегда отводило его от этого. Но сейчас выбора не оставалось. Он до тремора сжимает ложе. Мама поправится, а это просто тупая туша, Лэнс всё сделает быстро.       Силуэт в прицеле расслабленно завозился в перьях. Что-то было в этом... совсем не дикое, обычное движение чем-то похожее на то, как сестра с утра прочёсывала спутанные волосы. Рука дрогнула, и Лэнс спешно покачал головой, избавляясь от наваждения. Это просто дичь, как утка. По уткам он стрелял, по перепёлкам тоже. Тут отличие только в размерах.       Он медленно и ровно выдохнул, усилием воли расслабляя сведённые брови.       Курок сухо щёлкнул.

***

      Письмо пришло три недели назад. Тогда Лэнс его принял с широкой улыбкой: в голове уже крутилась киноплёнка возможных новостей — младшие, наверняка младшие, кто же ещё. Часто они даже отправляли рисунки, каждый из которых бережно хранился в верхнем ящике тумбочки: вот тут его портрет цветными карандашами, счастливый, улыбающийся во весь рот улыбкой до ушей, с дурацкими ушами... или другое, на плотном листе, явно вырезанном из альбома, много-много людей нарисованы со всем детским усердием, и каждого Лэнс узнал безошибочно. Такого в его тумбочке хранилось много, очень много, засмотренного почти до дыр, а потом от мысли о пополнении коллекции его губы трогает тёплая улыбка. И внутри так тепло-тепло становится. Каждое письмо, каждый рисунок, каждая буковка приравнивалась к настоящему празднику, кричащем, что есть жизнь, там, дома. И дома его ждут.       Острое лезвие полоснуло конверт.       — А твоё где? — спросил Лэнс скорее из вежливости, даже не подняв глаза на соседа по комнате. Обычно письма выдавали всем сразу, скопом, Ханк никогда не оставался без своего кусочка дома, в отличие от самого Лэнса в крайний раз.       Ханк в ответ даже как-то безразлично пожал плечами, будто не было в этом ничего странного.       — Так рано ещё, последняя почта недавно же была.... Только тебе выдали. Что хоть?       В ответ — молчание. Всё внимание Лэнса внезапно сузилось до одной точки. Ещё даже не вчитавшись, продраться через почерк к смыслу потребовало от него жуткого усилия. Ханк, кажется, снова позвал, но голос не дошёл. Лэнс полностью погрузился в короткое содержание, всего нескольких кривых строчек вместо привычного объёмного заполнения в несколько листов. Вслух читать не осмелился. «Лэнс, здравствуй, мой родной!»       Он нервно затеребил край бумаги. Буквы были одновременно чужими и узнаваемыми, будто мама писала не с рабочей руки. «Не могу тебя в этот раз порадовать. Пишу сама кратко. Ты не пугайся, пожалуйста. Я с недавнего времени стала чаще падать, из рук всё валится. Думала само всё пройдёт, знаешь ведь сам как бывает, но доктор твердит про гадость эту новую, дискоординацию. Просто хочу, чтобы ты знал, почему я пишу тебе реже, не думай только, что мы про тебя забыли. И ты главное не тревожься, твои братья и сёстры все помогают, папа справляется лучше всех. Береги себя, не бойся, хорошо ешь и не натвори глупостей, пока я не могу за тобой уследить. Целую, мама»       — Да что там? — голос Ханка прорвался внезапно, как если бы кто-то накрутил звук на магнитоле.       Лэнс резко вскинул голову и тут же столкнулся впритык с тёмными глазами. Он сразу опознаёт, что брови Ханка сведены «домиком» — видимо, собственно лицо очень красноречиво доложило о настроении письма. Только сейчас он заметил, как замучил несчастный, теперь смятый с обоих краёв, лист.       — Ма... — начал Лэнс, но звук из горла вышел влажным. Он сглотнул ком и прокашлялся. — Мама. Нам рассказывали, помнишь, что из-за болячки новой через год-два всех на практику будут отправлять крылатых отстреливать по больничным заказам?       Он выдержал короткую паузу, убедившись, что Ханк въехал в смысл. Тяжёлая рука на плече послужила красноречивым ответом вместо слов.       — Вот это у мамы. Дис... — Лэнс подглядывает в письмо, — дискоординация. Та, которая фатальная.       Слова упали в комнату приговором и растворились в пространстве, оставив только внутри свинцовый осадок. Оставить всё так, ничего не делая, было бы предательством по отношению к маме. Но он, курсант, пусть и не самый глупый, что может сделать против болезни, лечение которой давно поставлено на золотые рельсы для самых богатых? В голове осталась только звенящая пустота, которая замораживала любое русло мысленного потока. Лэнс уставился в одну точку. Это нужно переваривать и переварить очень быстро.