Там, где нет логики

Всё началось не с признания. И даже не с дружбы. Гермиона впервые обратила внимание на Джинни Уизли не на первом курсе, а позже . Когда та перестала быть просто «младшей сестрой Рона». Это случилось почти незаметно. На четвёртом курсе, когда в Хогвартсе стала нарастать атмосфера тревожности, Джинни вдруг изменилась. Она стала увереннее. Громче смеялась. Смотрела прямо, не отводя взгляда. И однажды Гермиона поймала себя на том, что наблюдает. Не специально. Просто… задерживается на ней дольше, чем нужно, дольше, чем можно. Сначала это было легко объяснить. Джинни очень хорошо играла в квиддич. Джинни быстро училась. Джинни была сильной — сильнее, чем казалось. Но потом появились моменты, которые уже нельзя было вписать в привычную логику. Например, когда Джинни сидела на подоконнике в гостиной, болтая ногами, и рассказывала что-то Гарри. Гермиона тогда пыталась читать, но ловила себя на том, что слушает не слова, а интонацию её голоса — живую, тёплую, с едва заметной хрипотцой. Или когда Джинни смеялась. Гермиона вдруг поняла, что этот смех… важен. Пятый курс стал переломным. Отряд Дамблдора, постоянное напряжение, страх перед тем, что происходит за стенами школы. Все держались друг за друга крепче, чем раньше. И Джинни всегда оказывалась рядом. Не навязчиво. Не демонстративно. Просто рядом. — Ты слишком много на себя берёшь. Однажды сказала она, когда Гермиона осталась после занятия, переписывая планы для следующей встречи. — Кто-то должен, — ответила Гермиона, не поднимая головы. Джинни тогда молча села рядом. Не спорила. Не убеждала. Просто осталась. И это почему-то оказалось важнее любых слов. Со временем Гермиона начала замечать, что ищет Джинни взглядом. В Большом зале. На тренировках. В коридорах. Иногда — находила сразу. Разочаровывалась, когда нет. Она пыталась это рационализировать. «Мы все стали ближе из-за войны». «Это просто дружба». «Это нормально». Но однажды вечером, когда они возвращались с тренировки, Джинни вдруг взяла её за руку — просто чтобы быстрее пройти скользкий участок каменной лестницы. И не отпустила сразу. Всего несколько секунд. Но Гермиона потом всю ночь не могла заснуть. Сердце билось слишком быстро. Мысли путались. Это уже не укладывалось ни в одну теорию. Шестой курс принёс ещё больше неопределённости. Мир становился опаснее, а чувства — громче. Джинни встречалась с Дином, потом с кем-то ещё, и каждый раз Гермиона ловила странное, колющее ощущение. Она злилась на себя за это. Это нелогично. Неправильно. Необоснованно. Она пыталась сосредоточиться на учёбе, на планах, на надвигающейся угрозе. Но всё рушилось в те моменты, когда Джинни садилась рядом, слишком близко, или улыбалась только ей. Иногда Джинни смотрела на неё так, будто… знала. И это пугало. Седьмой год так и не наступил в привычном смысле. Вместо него была война. Походы, холод, страх, потери. Они виделись реже, чем хотелось. Иногда — лишь мельком, иногда — через письма, короткие, обрывочные. Но именно тогда Гермиона поняла окончательно. Когда однажды получила от Джинни письмо — короткое, почти небрежное: «Просто будь осторожна. Мне важно, чтобы ты вернулась». И всё. Никакой логики. Никаких объяснений. Но Гермиона перечитывала эти строки снова и снова. И каждый раз внутри становилось теплее. И больнее. После войны всё изменилось и, одновременно, осталось прежним.Они вернулись в Хогвартс. Восстанавливать, учиться, жить заново. И вот тогда началась самая сложная часть. Не битвы. Не заклинания. А тишина между словами. Они снова сидели рядом, разговаривали, смеялись. Но теперь в каждом взгляде было что-то недосказанное. Что-то, что нельзя было больше игнорировать. Гермиона пыталась. Правда пыталась. Но каждый раз, когда Джинни оказывалась слишком близко, когда её плечо касалось плеча шатенки, когда их взгляды пересекались чуть дольше обычного — всё становилось очевидным. Это больше не было дружбой. И отрицать это становилось невозможно. Именно поэтому в тот тёплый вечер, в почти пустой гостиной, когда камин тихо потрескивал, а за окном шептал ветер… Гермиона уже знала, что скажет Джинни. Потому что эта история началась задолго до слов. И, возможно, именно поэтому они прозвучали так тихо и так неизбежно.