Надежда умирает последней

— Гермиона, — прохрипел он. Голос не слушался. Чувства тоже. Разум — и подавно. Если она ещё хоть секунду простоит так близко к нему — случится что-то непоправимое. — М-м?       Она не отстранилась, держа руки по-прежнему на его талии. Грудью прижималась к его спине. Он чувствовал, как размеренно бьётся её сердце — тук-тук. Тогда как сердце Драко Малфоя было готово то остановиться насовсем, то выпрыгнуть из груди. — Уже поздно. Пойдём... спать.       Окурок полетел вниз. Яркий огонёк на сером, мокром после вечерней измороси асфальте. Маленькая искра, которая догорела быстрее, чем он успел выдохнуть.       Гермиона отстранилась, и он смог повернуться к ней, не касаясь её тела своим. Не находясь с ней в опасной близости. Опасной для него. Опасной для неё. Неправильной.       Она мягко ему улыбнулась и кивнула. Сказала что-то про уборку со стола на кухне, но Драко не слушал. Ему срочно нужно было в душ. Смыть этот бесконечный ужасный день. Это мерзкое чувство после разговора с Блейзом. Её прикосновения к нему: на руке после того, как ударил Забини; на спине; на животе... Везде её прикосновения.       Они не были неприятными или противными. Наоборот. Самыми желанными, самыми правильными. Самое то после тяжёлого дня. И почему тогда он стоит сейчас под горячим душем и мечтает их смыть? А они не смываются. Горят. Как мысли в его голове: всё о ней. Блейз отошёл на второй план, Крам — на третий. На всё плевать, лишь бы она была рядом.       Как называется это сраное чувство? Драко не знал.       Диван в гостиной его ждал: чистая простынь и наволочка на подушке. Мягкий плед. Свеча на журнальном столике — та самая, которую она поставила несколько дней назад и он так и не убрал. Горчично-жёлтая, с запахом корицы и апельсина. Ставшая уже привычной обстановка за последний месяц. Тоже правильная. Всё с появлением Гермионы стало правильным.       И даже это тянущее чувство в груди, слева, где бьётся сердце, которое, оказывается, у него есть.       Он сел на диван, утыкаясь лицом в ладони. Локти на коленях, волосы — влажные после душа, вода стекает по шее и спине. Гермиона на кухне гремела посудой — звон тарелок, плеск воды, тихое "чёрт" когда что-то выскользнуло из рук.       Почему она надела сегодня это платье? Бордовое. Шёлковое. Красивое, как и она сама. Подчёркивающее всё, что только можно: грудь, талию, бёдра. Мерлин, Драко, не думай о её бёдрах!       Но он думал. Думал, блять, постоянно. Вчера в кабинке Лондонского глаза, когда обнимал её и целовал. Когда они шли обратно и он держал её за руку — её пальцы были холодными и он сжимал их в своём кармане. Когда пытался уснуть ночью, но не мог, потому что все мысли — только о ней и её теле. И о том, как блядски остро реагирует на неё его собственное тело.       Поднял голову, когда услышал шаги за спиной. Она босыми ногами прошла из кухни — тихие, почти бесшумные шаги по паркету. Осторожно, как мышка. Остановилась у дивана. Край её платья касался его колена. — Не спишь ещё? — Нет.       Снова диалог об очевидных вещах. Идиотский, но правильный. После всего, что произошло, говорить такие глупости — как бальзам на душу. — Не хочешь потанцевать?       Мерлин, что? — Потанцевать? — переспрашивает он, глядя на неё: такую красивую в этом чёртовом платье. Свет свечи отражается в её глазах, делает их глубже, теплее.       Гермиона кивнула и, не спрашивая, включила на его магнитофоне музыку. Этот магнитофон он по пьяни купил у какого-то старичка на блошином рынке и никогда не использовал, потому что не знал как. Он просто стоял и пылился. Но она разобралась. Нет, не разобралась. Она всегда знала. — Давай руку, — она протянула ему ладонь и он встал. Драко бы сделал что угодно, о чём бы она его ни попросила. Умер, воскрес, встал на колени или сжёг бы к чертям весь мир.       Медленная мелодия завораживала. Гипнотизировала. Струнные, тихий голос, паузы, которые звучат громче слов. Её руки на его плечах. И его руки на её талии. И больше ничего. Грёбаная пустота.       Гермиона смотрела на него, касаясь его обнажённой после душа груди своей — ткань платья скользила по коже, оставляя ощущение чего-то неправильного, но желанного — и улыбалась. Ему улыбалась. Прикасалась к нему, глядя прямо в глаза и медленно ведя в этом танце. Потому что он не мог. Не мог оторвать взгляд, не мог пошевелиться. Не мог даже дышать.       И это тоже было правильно.       Мелодия всё звучала и звучала. Мужчина что-то пел про любовь, которая живёт в чтении вслух и держании за руку. О книге любви. Драко не слушал. Он пытался не умереть. И держать себя в руках.       Гермиона прижалась к нему ещё ближе, проводя пальцами по спине. Снова, как на балконе. До поясницы. Задержалась на резинке спортивных штанов. Заглянула в его глаза.       Наверное, в них всё было написано. Всё его желание. Все его чувства. Всё, что он не мог описать словами и даже мыслями. Но она прочитала это, потому что в ту же секунду прижалась к его губам: нежно и осторожно. Влажно и горячо. Блять, как же горячо.       Драко не смог больше держать себя в руках. Не смог бы, даже если Волдеморт решил бы воскреснуть прямо в его квартире в эту самую секунду. Это было выше его сил: держать руки на её талии и терпеть прикосновение ткани к разгорячённому телу.       Поэтому он поднял руки к её плечам, к тонким бретелям, так красиво подчеркивающим ключицы. Обязательно рассмотрит это позже, когда наконец сделает то, что давно хотел.       Платье шелковой лужицей упало к её ногам. Бордовый шёлк на тёмном паркете — как кровь, но красивая. Правильная. Гермиона продолжала мягко очерчивать языком границы его губ, пока Драко пытался не вести себя как похотливый ублюдок и не трахнуть её прямо на полу гостиной. Нет, она совершенно точно не заслуживала такого.       Он углубил поцелуй, подхватывая её на руки. Так, чтобы её ноги обвили его талию. Чтобы она почувствовала, как сильно Драко, блять, её хочет — твёрдый член упирается в неё даже через ткань штанов и скрыть это невозможно.       Она едва слышно выдохнула в его рот и продолжила целовать. Продолжила, Мерлин! Переплетая языки, зарываясь пальцами в его влажные волосы. Прижимаясь голой грудью так, что он чувствовал её напряжённые соски. Драко опустил её на кровать, моля всех богов, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. Чтобы Гермиона Грейнджер целовала его так страстно и горячо, а он отвечал. Всю ночь. Всю жизнь, блять.       Провёл пальцами по её груди, второй рукой прижимая к себе за талию. Она дрожала и сбивчиво дышала, всё чаще прерывая поцелуй, пока Драко исследовал кончиками пальцев каждый дюйм её кожи. Её тела. Её небольшой упругой груди — сосок твёрдый под подушечкой пальца и она выгибается, когда он проводит по нему. Тонкой талии, нежной кожи живота и бёдер. Какой она была красивой. И вся — его. Сейчас — его.       Переместил поцелуи на шею, а руки — на внутреннюю сторону бедра. Никаких резких движений, никакой спешки. Только её тихие стоны и его рваное дыхание. Песня всё ещё играла где-то в гостиной — далёкая, чужая, не имеющая значения.       Драко замер, когда её стоны перестали быть тихими и нежными. Осознал, что упирается членом между её ног — даже через ткань он чувствует её жар. Мерлин, как же мешали эти чёртовы штаны. Гермиона выгнулась под ним, закусывая губу, и он сошёл с ума.       Прикусил её чёртову нижнюю губу сам, до её протестующего вскрика. До царапин от её ноготков на спине — острых, горячих, оставляющих следы. Блять, как же это было... необходимо. Чертовски необходимо ему сейчас.       Она снова чуть двинулась бёдрами ему навстречу. Настойчивее. — Драко...       Её тихий шепот — и он готов был кончить прямо сейчас. Его имя из её губ. Он не привык к его звучанию в обычной обстановке, а уж в такой и подавно. Проскользил руками выше по бёдрам, туда, где она была горячее всего. Отстранился, сидя на коленях и глядя на неё сверху вниз.       Красные от его поцелуев губы, засосы на шее, затвердевшие соски и влажные трусики — ткань промокла насквозь, прилипла к коже. Он отодвинул их, проводя пальцами между складочек. Влажно, горячо и чертовски заводит. Хотя куда ещё больше.       Гермиона снова застонала, когда он вошёл в неё пальцами. Когда двинул указательным, чувствуя, как внутри неё узко и мокро, как стенки сжимаются вокруг него. Желая сорвать с неё эти чёртовы трусики и сорваться самому. Но он не хотел резкости. Не хотел спешки. Хотел насладиться.       Её стонами, тем, как она сжимается, когда он вводит второй палец. Как шепчет его имя и разводит шире ноги — бёдра раскрываются, приглашая. Драко двигал пальцами в ней, чуть разводя их в стороны, лаская клитор подушечкой большого пальца. Её глаза были почти чёрными. Как и его, наверное.       Он снова приник к её губам поцелуем, чуть ускоряя темп внутри неё. Второй рукой он спустил штаны — резко, нетерпеливо, потому что находиться в них было уже просто невыносимо. Влажная головка его члена коснулась её живота, и Гермиона чуть вздрогнула. Но не отстранилась. Напротив, провела своим пальчиком по стволу, от головки к основанию, и обратно. Он чуть не кончил, правда... — Гермиона, — прошептал он ей на ухо. — Скажи... как ты хочешь?       Никогда в жизни Драко Малфой не спрашивал, как девушка хочет, чтобы он её трахнул. Нежно, грубо, быстро, медленно... Ему было плевать. Но с ней — почему-то нет. — Просто... хочу, — ответила она.       Он вынул пальцы из неё, проводя ими по губам. Слизывая влагу языком. Чувствуя её вкус — солоноватый, чуть сладкий, непохожий ни на что. Наслаждаясь им.       Глаза девушки расширились, но она ничего не сказала. Поцеловала, руками прижимая за плечи к себе.       В ней было горячо. Как в камине или в Адском пламени. Драко вошёл аккуратно, медленно проникая в неё — головка входит и она выдыхает, пальцы впиваются в его плечи. С каждым движением всё глубже. Медленно, ловя каждый её стон губами. Каждый взгляд и прикосновение к своему телу: спине, плечам, пояснице.       Гермиона двигалась ему навстречу, заставляя наращивать темп. Быстрее и глубже. С каждым толчком. Всё слилось воедино: её стоны, его стоны. Её сердцебиение и его. Влажные звуки возбуждали всё больше и Драко уже не мог понять, где заканчивалась реальность и начинался сон, в который он скорее всего попал. Самый лучший сон в его жизни.       Он входил в неё полностью, сжимая пальцами её бёдра — кожа краснеет под его хваткой, и это правильно. Глубоко, резко, жёстко. Ни о какой нежности, о которой он грезил, сейчас не было и речи. Да она и не была нужна: Гермиона стонала, выгибалась под ним и шептала его имя. Его чёртово имя. — Пожалуйста, Драко, пожалуйста...       Что именно "пожалуйста", он не знал. Пожалуйста, остановись? Пожалуйста, продолжай?       Он снова отстранился, меняя угол — теперь входит под другим наклоном и она вскрикивает громче. Чтобы ярче чувствовать её. Чтобы видеть её тело, влажное от пота, блестящее в тусклом свете фонаря за окном.       Как она гладит своими тонкими длинными пальчиками грудь, ласкает соски. Как закатывает глаза и тянется правой рукой к его напряжённому животу — мышцы сокращаются под её прикосновением.       Драко почувствовал, как она сжимается сильнее вокруг его члена, как дрожат её ноги и трясутся пальцы, которыми она очерчивала дорожку волос от его пупка вниз. Услышал её громкий стон — и мир взорвался.       Он кончил. Член пульсировал в ней, её имя пульсировало в голове, но язык отказывался шевелиться. Отказывался его произносить. Гермиона. — Драко...       Он лёг рядом, прижимая девушку к своей груди. Сердце гулко стучало внутри, ломая рёбра. Пальцы мелко подрагивали, когда гладил её бедро — горячее, влажное, живое. Её дыхание постепенно выравнивалось, смешиваясь с его.       За окном шумел Лондон. Где-то вдалеке выла сирена, но здесь, на этой кровати, было тихо. Только они. Только её пальцы, вычерчивающие круги на его груди. Только он, боящийся пошевелиться, чтобы не спугнуть.       Это была лучшая ночь в его сраной бесполезной жизни.