В героическом обличии

Последующие дни ничем не отличались от того самого дня, когда Гарри нашёл загадочную серёжку-гвоздик. Выходные он провёл скудно и как никогда тоскливо: пришлось просидеть всё это время в библиотеке, чего он делать искренне не хотел, но пришлось. Гермиона сказала, что там он сможет не только отвлечься от всех проблемных факторов и побыть в одиночестве, но и найти много полезной информации к Турниру Четырёх Волшебников. Но насчет «много» она, конечно, поспешила с выводами… Если быть абсолютно честным, он не хотел об этом думать. Не хотел искать информацию, даже если она ему, по словам Гермионы, была жизненно необходима. Его радовала мысль о том, что подруга всё ещё о нём волнуется, но расстраивал тот факт, что в её взгляде жалости было больше, чем дружеской привязанности. Гарри был подавлен: за последнее время с ним не происходило абсолютно ничего хорошего, а плохое сыпалось так, словно это дар с небес. Он пытался понять, предположить, хотя бы прикинуть, чем в своей жизни заслужил такое, но так и не смог найти ответ. Как бы Гарри ни желал провести выходные в нормальной, дружеской и весёлой обстановке, пришлось сидеть в библиотеке. Студенты туда почти не ходили — а те, что ходили, в большинстве своём не питали к мальчику отрицательных эмоций и смотрели в его сторону лишь с сочувствием. Он уже даже не злился на это — просто принял как данность. «Спасибо хотя бы за то, что не ненавидите». Примерно такое чувство он испытывал, когда ловил на себе полные жалости взгляды, хотя в душе чувствовал себя омерзительно. В первый выходной Гермиона пару часов посидела в библиотеке вместе с ним, помогая выбирать книги и отрывки из старинных газет и найденных фолиантах на оставшееся «полезное времяпрепровождение» для друга. Одну книгу они успели прочесть вместе, перекинулись парой сухих фраз и закончили коротким товарищеским диалогом. — Ладно, Гарри, — тихо произнесла Гермиона, поднимаясь со своего места. Взгляд Поттера оторвался от книги, над которой всего минуту назад они вместе думали, и проследовал за подругой. — Я, наверное, пойду… — Хорошо, — незамедлительно последовал ответ. Голос Гарри звучал устало, незаинтересованно — Гермиона ощутила от этого колющее беспокойство. Состояние юноши в последнее время сильно её волновало. — Гарри, как ты? — уточнила она, взволнованным взглядом окидывая его фигуру. — В порядке, — вновь соврал он. Его ответ был небрежным и скорее машинальным, будто он отмахивался не от вопроса беспокоящейся подруги, а от назойливой мухи. Большего Гермиона не могла сделать. Если Гарри не хотел говорить с ней об этом, она не сможет самостоятельно вытянуть из него ни грамма информации, как бы ни пыталась. Поэтому единственное, что она могла сейчас сделать — попрощаться и уйти. Гарри хотел помощи и поддержки, она это видела и знала, но вряд ли могла дать ему то, чего он желал, и это было ужасно. Она пыталась оказать другу поддержку, но это выглядело жалко, поэтому она перестала пытаться и, даже если не очень хотелось, держалась от Гарри на расстоянии. Не потому, что боялась осуждения со стороны других, а потому, что Гарри сам начал выстраивать вокруг себя барьер. — Тогда… — она ненадолго замолчала, замялась. Переживания о состоянии Гарри давали о себе знать, по выражению её лица это было отчётливо видно, но сам Поттер предпочёл не думать об этом. — Пока, Гарри. Встретимся в гостиной. — Ага, — кивнул он, и этот кивок не выражал совершенно никаких эмоций. Встретятся они в гостиной или нет — кто знает? Но Гарри почему-то казалось, что нет. Гермиона ушла — тихо, лишь кивнула напоследок и растаяла в бесконечных полках библиотеки, оставляя после себя лишь одиночество и немного тоски. Ноздри Гарри постепенно начал заполнять запах старых книг и старинной пыли — несмотря на его нелюбовь к чтению, он оказался весьма приятным и расслабляющим. В воздухе летали миллионы пылинок, слишком заметные в тёплом, уютном свете керосиновой лампы. Впервые за долгую, муторную неделю Гарри действительно расслабился. Он с ленцой откинулся на спинку стула и с неохотой посмотрел на гору книг, лежащую перед ним: читать не хотелось. Но информация, которую он мог получить, могла оказаться полезной, а сама по себе была важной и нужной — он просто не мог пройти мимо. Тем более Гермиона, вероятно, расстроилась бы, если б узнала, что Гарри так ничего и не прочёл, пока находился в библиотеке. Именно поэтому выходные летели быстро: Гарри начал следовать какому-то своему расписанию. Вставал он рано, чтобы ни на кого не натыкаться после сна (да и вообще спать долго он больше не мог — стресса было слишком много, нормально отдохнуть во сне не выходило), собирался и сразу же шёл на завтрак, а затем в библиотеку. Мадам Пинс, кажется, за прошедшие два дня успела привыкнуть к тому, что по библиотеке вечно шатается Гарри Поттер, поэтому всякий раз, когда он попадался ей на глаза, встречала его лёгким кивком головы. Информации по турниру было немного — Гарри действительно не любил много читать и делал это с большой неохотой. А в библиотеке он находился лишь потому, что мог таким образом отдохнуть от надоевших пренебрежительных лиц и косых взглядов. Но, будь с ним Рон и Гермиона, он, вероятно, смог бы найти намного больше знаний по поводу Турнира, но Гермиона в библиотеку больше не собиралась и оставалась с Роном. Встречался Гарри с ней только за приёмами пищи и в гостиной, что было редкостью, ибо захаживал он в неё заведомо реже, чем обычно. Тем не менее, Гарри смог найти немного полезной информации. Например, вырванная страница статьи из старой газеты, в которой сообщалось о создании Турнира Трёх Волшебников: «Турнир был основан примерно в 1294 году как дружеское соревнование между тремя крупнейшими магическими школами Европы: Хогвартсом, Шармбатоном и Дурмстрангом. Основной целью Турнира являлось укрепление связей между школами и выявление лучших качеств учеников: магической силы, смелости, благородства и логики». Гарри откинулся назад, понимая, что это знание абсолютно ничем ему не поможет. Испытания должны были начаться уже в скором времени, но он даже представления о них не имел. Именно поэтому пришлось искать дальше. К его ужасу и сожалению, на второй день просиживания штанов в библиотеке запомнились ему только несколько фактов о Кубке Огня, о которых он задумываться не хотел: «Кубок Огня — древний артефакт. Он выбирает одного чемпиона от каждой школы. Считается, что невозможно обмануть Кубок Огня». Проще говоря, официально зарегистрированных случаев о том, чтобы от какой-то одной школы участвовали сразу двое учеников, не было. Случай с Гарри являлся первым — именно поэтому он переживал ещё сильнее. Гарри мог понять, почему остальные студенты были так насторожены произошедшим. Но почему они не думали о том, что испытывает сам Гарри? Неужели это было совершенно неважно? Библиотечный воздух постепенно стал казаться тяжёлым, и Гарри понял, что больше не может оставаться здесь ни минуты. Все переживания выливались в глубокий, затяжной стресс и нервность: Гарри это мучило. Тексты сливались перед глазами в мутные серые пятна, а строчки отказывались складываться в осмысленные предложения — он просто механически водил взглядом по буквам, не в силах удержать в голове ни одной мысли. Он закрыл книгу, может быть, слишком громко в тишине читального зала, тихо поблагодарил мадам Пинс легким наклоном головы и вышел в коридор. В горле стояла какая-то противная сухость, а в висках пульсировала тупая боль, глухая и методичная — будто он не два дня просидел за стулом, а неделю сутулился над зельями. Шаги эхом разносились по пустому коридору, и Гарри поймал себя на мысли, что почти бессознательно сворачивает в сторону башни Гриффиндора, туда, где его ждала неизбежная встреча с чужими взглядами. Он поднялся по лестницам, минуя портрет Полной Дамы, которая на этот раз не стала отпускать привычных колких замечаний — её глаза, казалось, смотрели на него с той же смесью жалости и недоумения, что и все вокруг. Внутренний голос нашёптывал, что можно было бы остаться в коридоре, побродить ещё немного, оттянуть неизбежный момент, когда придётся снова оказаться среди людей, которые не смотрели на него как на человека. Но ноги уже несли его вперёд, усталые, как и всё его тело, и Гарри просто позволил им делать своё дело, не сопротивляясь и не выбирая пути. Гостиная Гриффиндора встретила его гулом нескольких голосов, которые почти мгновенно стихли, когда он переступил порог. Тепло камина разливалось по всему помещению, и Гарри невольно прищурился после полумрака коридора — оранжевые отсветы плясали на стенах, золотом отражаясь в медных подсвечниках. Несколько учеников сидели на диванах, разбившись на маленькие группки, и почти каждый из них бросил в его сторону быстрый взгляд — кто-то с презрением, кто-то с любопытством, кто-то с тем самым тягучим, почти физически осязаемым осуждением, от которого хотелось стать меньше, сжаться, исчезнуть. Третьекурсник Финниган, сидевший у окна с каким-то пергаментом, громко фыркнул и демонстративно отвернулся. Гарри почувствовал, как желваки на его собственной челюсти напряглись, но он заставил себя смотреть прямо перед собой, ни на кого не оглядываясь. Он почти прошёл к лестнице в спальню мальчиков, когда заметил её — Гермиона сидела в глубоком бордовом кресле у самого камина, в одиночестве. Её поджатые ноги уютно устроились на краю сиденья, раскрытая книга лежала на коленях, но Гермиона не читала — она смотрела на огонь, и в отблесках пламени её лицо казалось неожиданно уставшим и даже каким-то потерянным. Воздух вокруг неё был почти осязаемо тяжёлым, и Гарри понял, что она, наверное, тоже устала от этого постоянного напряжения — от необходимости делить общее пространство с теми, кто перешёптывался у неё за спиной о её дружбе с «обманщиком Поттером». Их взгляды встретились, когда он замедлил шаг, и на секунду Гарри увидел в глазах подруги что-то тёплое, почти умоляющее — сказать ему что-то, подойти, начать разговор, который разрушил бы эту неловкую пустоту между ними. Гермиона слабо улыбнулась, но улыбка вышла вымученной, невесёлой, и её пальцы нервно сжали край книги, будто та могла стать щитом. — Привет, Гарри, — тихо сказала она, и её голос прозвучал так, словно она не была уверена, что он вообще остановится — не то, что подойдет к ней. Но Гарри хотел подойти, поговорить, посмеяться — совсем как раньше. — Как библиотека? — Неплохо, — ответил он, и этот ответ был настолько пустым, что Гарри самому стало стыдно. Он видел, как ей хочется сказать что-то ещё, как внутри неё борется желание поддержать его и страх сказать что-то не то, что лишь усугубит их и без того хрупкое перемирие. — Нашёл кое-что о Турнире… немного. Но, возможно, пригодится… надо будет искать еще… — Это хорошо, — она кивнула, и наступила пауза, полная звуков трещащего камина, чужого, приглушённого расстоянием шёпота и той самой тягостной неловкости, что поселилась между ними в последнее время. Гарри вдруг отчётливо осознал, что всего неделю назад они могли бы болтать без умолку, перебивая друг друга, а сейчас каждое слово даётся с трудом, будто они разучились говорить на одном языке. — Я рада, что ты не сидел без дела. Гарри кивнул, не находя слов, и его горло сжалось от внезапно подступившей тоски по тем временам, когда всё было проще. Он хотел сказать ей, что устал, что больше не может терпеть эти взгляды и этот холод, что ему нужен друг, а не просто человек, который иногда задаёт вежливые вопросы о его состоянии. Но вместо этого он просто выдавил короткое «увидимся» и направился к лестнице, чувствуя спиной её взгляд — тревожный, полный невысказанных слов и сожаления. Прошедший ему вслед шепот звучал как насмешка, как финальный аккорд его никчёмного дня. Спальня на мужской половине встретила его тишиной, прерываемой лишь мерным дыханием Невилла, который, судя по всему, уже спал, укрывшись с головой одеялом. Остальные кровати пустовали — Рон, Симус и Дин, вероятно, всё ещё были в гостиной или в другом месте замка, но Гарри был рад этому обстоятельству почти болезненно. Он не хотел видеть сейчас ничьего лица, не хотел ловить на себе очередной осуждающий или, что ещё хуже, сочувствующий взгляд. Тусклый свет от догорающих свечей в дальнем углу комнаты отбрасывал длинные, пляшущие тени на стены, делая спальню похожей на сцену в театре, где вот-вот должно было случиться что-то важное, но что именно — Гарри не знал. Он рухнул на свою кровать, даже не снимая мантии, и балдахин глухо стукнул о деревянный столбик — Гарри дёрнул за ткань, завешиваясь от всего мира. Внутри этой маленькой бархатной темницы стало тесно и душно, но почему-то спокойнее, будто плотная ткань могла защитить его не только от чужих взглядов, но и от собственных мыслей, которые роились в голове, как разъярённые осы. Он лежал на спине, уставившись в непроглядную темноту балдахина, и чувствовал, как усталость растекается по телу тяжёлой, свинцовой волной — от кончиков пальцев до самой макушки. Тишина давила, и тогда его взгляд сам собой скользнул в сторону, туда, где на тумбочке лежала та самая находка. Гарри одернул балдахин, всматриваясь в уже знакомый блеск столь притягательной вещи. Серебряная серёжка-гвоздик тускло поблёскивала в скудном свете свечей, пробивавшихся сквозь щели балдахина, и этот блеск казался почти живым — серебро не отражало свет, а, казалось, создавало его само, изнутри, мягко и ненавязчиво. Гарри не помнил, чтобы он оставлял её здесь, на виду, но, видимо, вчера в изнеможении бросил украшение на тумбочку и забыл о нём. Она выглядела такой же потерянной, как и он сам, — маленькая, одинокая, слишком чистая и блестящая среди пыльной деревянной поверхности и старых книг. Он протянул руку, и пальцы сами сомкнулись вокруг холодного серебра. Серёжка была лёгкой, почти невесомой, но на ладони она казалась значимой, будто в этом крошечном предмете было заключено нечто большее, чем просто кусок серебра. Гарри повертел её, рассматривая, как гладкая головка ловит тусклый свет и разбрасывает его микроскопическими зайчиками по внутренней стороне балдахина. Он никогда не носил серёжек и не собирался — эта мысль казалась ему чужой, неестественной для себя. Но сейчас, в этой липкой, душной темноте, когда голова гудела от бессонницы, а внутри всё сжималось от глухой, безысходной тоски, он вдруг почувковал странное, почти иррациональное желание — примерить её. Просто чтобы сделать хоть что-то, что не было бы продиктовано здравым смыслом или страхом перед чужим мнением. Пальцы дрогнули, когда он поднёс серёжку к уху, и холодный штырёк коснулся мочки — по коже пробежали мурашки, будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Гарри замер, чувствуя, как странная энергия, тихая и глубокая, исходит от маленького кусочка серебра, и эта энергия была тёплой, почти живой, совсем не похожей на холодный блеск серебра. Он сделал глубокий вдох, зажмурился — и нажал. Металлический щелчок, почти неслышный, прокатился по его позвоночнику странной вибрацией, и на секунду Гарри почувствовал, как мир вокруг него качнулся, будто кто-то дёрнул за край реальности, заставив её слегка сместиться. Он открыл глаза. В спальне ничего не изменилось — те же тени, тот же полумрак, та же тишина, прерываемая редким дыханием спящего Невилла. Но внутри Гарри стало тихо. Не так, как обычно, когда мыслей много и они перебивают друг друга, а как-то иначе — пусто и глубоко, как в колодце, куда перестали падать камни. Он попытался проанализировать это ощущение, но усталость взяла своё, и мысли начали путаться, теряя форму и цвет. Серёжка туго и почти незаметно сидела в ухе, и её присутствие казалось таким естественным, будто она была там всегда. Гарри не снимал её. Он просто вытянулся на кровати, чувствуя, как прохладная простыня принимает тяжесть его тела, и позволил себе провалиться в сон — не беспокойный, не рваный на куски кошмарами, а какой-то глубокий, почти первобытный, словно он нырнул в тёмную тёплую воду и растворился в ней без остатка. Он не видел снов. Не было ни Волдеморта, ни Турнира, ни Кубка, ни Рона с его обиженным лицом — вообще ничего, только чёрная бархатная тишина, мягкая и убаюкивающая, как объятия. Но где-то в глубине этой тишины, в том месте, где заканчивался Гарри и начиналось что-то другое, происходили изменения — тонкие и почти неощутимые, как трещины на старом стекле, которые появляются не от удара, а от времени. Осколок души, спавший пятнадцать лет в серебряном гвоздике, зашевелился. Он почувствовал новое тело — молодое, сильное, полное жизни и магии, так не похожее на то, что он помнил. И это тело принимало его, впускало, как сухая губка втягивает воду. Вспышка. Гарри не мог бы сказать, был ли это сон или то, что случается между сном и явью, когда сознание перестаёт контролировать границы реальности. Перед его внутренним взором вдруг возникла картина, чуждая и далёкая, будто он смотрел кино, которое кто-то включил у него в голове. Гостиная Слизерина, но другая — не та, в которой он побывал с Роном в обличие Крэбба и Гойла, когда собирал у Малфоя информацию о Тайной комнате, а скорее ее тень, отражение в мутной воде. На диванах у каминов сидели люди в чёрных учебных мантиях, и в воздухе висела та тяжёлая, давящая атмосфера, которую Гарри знал слишком хорошо — атмосфера страха и преданности, когда каждый боится даже дышать громче, чем разрешено. Первым же его взгляд упал на человека, что сидел посередине — фигура была явно властная, от нее веяло уверенностью. Там сидел Волдеморт — молодой, красивый и немного жуткий, с алыми глазами, которые, казалось, видели всё, включая того, кто сейчас наблюдал за этой картиной из другого времени. Рядом с ним сидел парень. Гарри не мог разглядеть его лица — черты расплывались, будто кто-то намеренно размазал их влажной тряпкой, оставив только общее впечатление: светлые, чуть растрепанные волосы по плечи, тонкие руки с длинными пальцами, сжавшие подлокотники кресла так сильно, что побелели костяшки. И кольцо на пальце — такое древнее, с камнем, который горел глубоким чёрным светом, всасывая в себя любой отблеск пламени свечей. Гарри вдруг понял, что этот парень был важен. Не так, как важны министры или герои, а как важна тень человека, который стоит у края пропасти и решает — шагнуть вниз или остаться. Гарри ощущал какое-то странное душевное родство с этим человеком, и это чувство не угнетало — оно радовало, успокаивало и приносило уверенность. Голос Волдеморта разнёсся по залу, тихий и обманчиво ласковый, отчего по коже Гарри побежали мурашки — он никогда не слышал, чтобы Тёмный Лорд говорил таким тоном, и не слышал, чтобы кто-то другой упоминал что-то подобное. Это показалось Гарри сном — сумасшедшим, странным. Бредовым, в конце концов… — Ты сделал всё, что я просил, Гарольд. Возможно, даже больше. Гарольд. Имя упало в тишину, и Гарри почувствовал, как его собственное тело дрогнуло — не от страха, а от странного чувства узнавания, будто это имя всегда жило где-то глубоко внутри него, но спало до этого момента. Парень со волосами медленно поднял голову, и Гарри наконец увидел его лицо — оно было поистине ангельским: ослепительным, светлым, внушающим доверие своей обманчивостью, — Гарри это видел и был в этом уверен. Но в нём не было той холодной, хищной красоты, что отличала Волдеморта. Скорее в нём чувствовалась усталость — глубокая, вековая, какая бывает у людей, которые слишком много видели и слишком много потеряли. — Я сделал это не столько ради тебя, сколько для себя, — ответил Гарольд, и его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этой тишине было больше силы, чем в громких криках любого другого студента, обучающегося на Слизерине. — Ты это знаешь. Волдеморт улыбнулся — холодно, с лёгким оттенком раздражения, которое он даже не пытался скрыть. Его пальцы, длинные и неестественно белые, забарабанили по столешнице, создавая странный, нервирующий ритм. — Знаю. Ты всегда действуешь так, как считаешь нужным. Но выполняешь любую мою просьбу, Гарольд. Это твоя слабость и твоя сила. Картина поплыла, смазываясь, как рисунок мелом под дождём, и Гарри почувствовал, как его сознание начинает проваливаться куда-то ещё глубже, в холодную, темно-синюю бездну, где нет времени и пространства. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно потерять связь с реальностью, — это ощущение — чужое, не его — когда всё тело пронзила резкая, острая боль, будто кто-то разрывал его изнутри на части. И чей-то крик, далёкий и приглушённый, словно доносился из-под толщи воды. А потом — тишина. Глубокая, нерушимая, какая бывает только в могиле. Он не знал, сколько прошло времени — минуты или часы. Мир за пределами его сознания исчез, растворился в белом шуме, и осталось только ощущение — странное, тягучее, неестественное. Такое непринадлежащее ему, что Гарри чувствовал себя чужим в собственном же теле. Он чувствовал каждое нервное окончание, и это чувство было одновременно чужим и своим, будто он надел одежду, которая идеально сидит, но пахнет незнакомым парфюмом. Он проснулся резко, как после удара током. Веки распахнулись сами собой, и первое, что он увидел, — это тёмный бархат балдахина, качеувшийся от его собственного, слишком резкого дыхания. Но это было не главное. Главное было в другом — в его голове, где кроме его собственных мыслей вдруг зазвучали другие, чужие и такие же отчётливые, будто кто-то поселился у него внутри и начал говорить с ним на языке, которого Гарри никогда не учил, но почему-то понимал. Он сел на кровати, и его рука сама взметнулась к уху, к холодному металлу серёжки, которая по-прежнему была там. Гарри — или тот, кем он только что был, — коснулся мочки пальцами и замер, чувствуя, как подушечки покалывает от магии, слишком древней и сильной, чтобы принадлежать обычному украшению. — Что… — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, словно он не пользовался им несколько лет. Он не узнавал своей спальни. Стены казались слишком близкими, потолок — слишком низким, а кровать — нелепо маленькой и неудобной, будто он пытался улечься в детскую колыбель. Гарри посмотрел на свои руки — тонкие, побледневшие, которые он прекрасно помнил, но они принадлежали не его телу. Нет, это было его тело, он знал каждую родинку и каждую царапину, но в то же время оно ощущалось чужим, надетым поверх старой, привычной оболочки, которая исчезла неизвестно куда. Он раскрыл балдахин, делая это не по своей воле — так приказали мысли. Гарри не понимал, что происходит и почему. Мысли его были где-то далеко — их перекрыли чужие, вопрошающие, немного непонимающие, но веющие уверенностью и такой силой, которой Гарри никогда не ощущал. Взгляд упал на спящего Невилла, и в голове всплыло имя, которое он не должен был знать, — Невилл Долгопупс, чистокровный, ничего особенного, но в нём чувствуется потенциал, если его правильно развивать. Гарри зажмурился, пытаясь прогнать это знание, но оно никуда не уходило — оно пульсировало в висках, гудело в крови, становилось частью его так же естественно, как дыхание. Но почему он не должен был его знать?.. это же его однокурсник и сосед… — Я умер, — прошептал он, но голос снова не был его голосом — в нём появились новые интонации, более низкие и решительные — такие, которых он от себя не слышал очень давно. — Или не умер? Что за… я никогда не умирал! Он замолчал, понимая, что вопросы бессмысленны. Пятнадцать лет. Он отсутствовал пятнадцать лет — или спал, или ждал, или существовал в виде осколка, запертого в крошечном кусочке серебра, который так и оставил в Выручай-комнате. А теперь он снова дышал, слышал, как кровь стучит в висках, чувствовал покалывание в кончиках пальцев от магии, которая кипела в нём, как лава. Но тело было не его. Молодое, незнакомое, с чужими воспоминаниями, которые вдруг хлынули в сознание рекой — Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, четвёртый курс, турнир, друзья, предательство, одиночество, боль. Он сжал руками край кровати так сильно, что дерево жалобно скрипнуло. Внутри царила какофония — его собственные чувства смешивались с какими-то другими, более древними и горькими, о том, что он потерял, чего лишился, кого предал. Но вместе с этой горечью пришло и спокойствие — странное, ледяное, как вода в горном озере, — и Гарри вдруг понял, что больше не боится. Ни осуждающих взглядов, ни Турнира, ни Рона, ни даже Волдеморта. Всё это казалось таким мелким, таким неважным по сравнению с тем, что он пережил, когда его сознание было разорвано на части и заточено в серебряной темнице на целых пятнадцать лет. Он медленно поднял голову и посмотрел в темноту спальни, как будто видел её впервые. Балдахин, кровать, тумбочка с книгами — декорации, не имеющие значения. Важно было то, что он снова мог дышать, снова мог двигаться, снова мог ненавидеть и любить, и эта возможность была слаще любого волшебства, которое он когда-либо знал. Гриффиндор. Гарри Поттер. Дамблдор. Крестражи. Волдеморт. Турнир. — Гарри, — прошептал он, будто пробуя собственное — а собственное ли? — имя на вкус. — Меня зовут Гарри. Гарри Поттер. Но внутри, где-то глубоко под слоями чужих мыслей и чужих чувств, другое имя отозвалось тихим, почти неслышным эхом, и это эхо было полным боли, предательства и той странной, запредельной нежности, которую испытываешь только к тому, кто стал твоим проклятием и спасением одновременно. Гарольд. Гарольд Слизерин. Он не знал, кто он теперь. Не знал, что будет делать завтра, когда встанет и пойдёт в Большой зал, где сотни глаз будут сверлить его ненавистью и презрением. Но одно он знал точно — он больше не боялся. И это новое, почти болезненное чувство свободы было страшнее любого страха, который он когда-либо испытывал.