В героическом обличии

Дела у Гарри на четвёртом курсе шли хуже некуда. Этот чёртов Кубок. Эта проклятая бумажка с его именем, непонятно каким образом оказавшаяся внутри. Этот дурацкий Турнир Трёх Волшебников… ах да, поправка: четырёх. Потому что Гарри теперь тоже в нём участвовал. Только он этого не хотел. Он не хотел участвовать. Не хотел становиться мишенью для всеобщей ненависти. И уж точно не хотел терять друзей. Но Турнир забрал у него тех, кто был дороже всего. Рон его усиленно игнорировал, будто Гарри перестал существовать. Будто Гарри предал его самым гнусным образом… А с Гермионой отношения превратились в какую-то тягучую, неловкую пустоту: вроде бы друзья, а вроде и нет. Конечно, они пытались общаться, но общение выходило довольно сухим, даже несмотря на то, что оба старались прикладывать усилия… ну, время от времени. Гарри хотел всё вернуть. Он мечтал просто повернуть время вспять, сделать хоть что-нибудь, лишь бы его имя ни за что на свете не вылетело из этого проклятого Кубка. Но он понятия не имел — почему? Кто? Зачем? Кому понадобилось втягивать его в этот идиотизм? Ему всего лишь четырнадцать лет — он не хотел соревноваться с теми, кто старше… Он стиснул зубы и зажмурился, пряча в глубине изумрудных глаз горькую досаду и разочарование. Прикусил губу и запустил руку в вечно взлохмаченные волосы — и пошёл дальше, стараясь не слышать этот гнусный шёпот за спиной. Но чужие презрительные взгляды, насмешки и осуждения всё равно догоняли. Они преследовали его почти каждый год в Хогвартсе, и Гарри просто устал. Студенты Хогвартса смотрели на него так, будто он совершил что-то непростительное. В их взглядах читались презрение, брезгливость, ненависть. Кто-то откровенно усмехался, кто-то делал вид, что Гарри — пустое место. А он просто шёл по коридору, чувствуя, как каждый взгляд оставляет на коже невидимые царапины. Но он ведь ничего плохого не сделал… он никому не вредил и уже несколько раз спасал школу и студентов от опасности в лице Волдеморта. Так за что же его презирают? Гарри давно перестал понимать, почему каждый год в школе повторяется одно и то же. Его снова ненавидели ни за что. Снова считали обманщиком и врагом народа. Это было до жути обидно и совершенно бессмысленно. Но он ничего не мог изменить. Пытаться доказывать, что он лучше? Бесполезно. Это только подольёт масла в огонь. Он уже знал: чужая ненависть — это не то, на что стоит тратить силы. Он мог бы её игнорировать. Правда, мог. Но вот принять то, что от него отвернулись друзья… те, кто четыре года шёл с ним плечом к плечу, кто рисковал жизнью ради него и ради которых рисковал жизнью сам… это отзывалось лёгким покалыванием в груди от обиды. И всё из‑за какого-то Турнира, до которого Гарри вообще не было дела. Он шёл по коридору, не разбирая дороги. Ноги сами принесли его к двери кабинета зельеварения — там стояла первая пара по расписанию. Гарри замер, глядя на тяжёлую дубовую створку. Заходить совсем не хотелось. Настроение и так было ужасным, а Снейп со своей вечно недовольной физиономией мог запросто добить его одной язвительной фразой, и Поттер понимал, что в таком случае вряд ли избежит скандала… Гарри знал, что сейчас начнётся: придирки к каждой мелочи, ядовитые замечания, насмешки… а ему ведь ещё нужно думать о Турнире, о котором он вообще предпочёл бы забыть. С тяжёлым вздохом он толкнул дверь и шагнул внутрь. В кабинете зельеварения всегда царил полумрак. Сырой, чуть затхлый воздух окутывал с порога, заставляя кожу покрываться мурашками. Вдоль стен выстроились стеклянные банки с мутными жидкостями — ядовито-жёлтые, болотно-зелёные, лиловые, самых разных цветов и, вероятно, предназначений. В кабинете нелюдимого и угрюмого зельевара многие чувствовали себя некомфортно — и Гарри в том числе. Он ненавидел зельеварение так же сильно, как и человека, который его преподаёт. Пол под ногами жалобно скрипнул, когда он двинулся к своей парте. Он хотел бы опустить глаза в пол, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, но даже так он бы чувствовал на себе чужие взоры — липкие, колючие, полные презрения. Поэтому Гарри шёл уверенно, внешне игнорируя эти «неудобства». Слева кто-то громко шепнул: «Поттер-обманщик». Справа хихикнули: «Избранный притворщик». Гарри сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Он сел, положил руки перед собой и уставился в одну точку на доске. Он пытался не слышать. Не обращать внимания. Но внутри всё сжималось от глухой, вязкой обиды. Он ведь ничего им не сделал. Ничего! А они реагировали на него так, будто он самолично каждому испортил жизнь. Обида быстро перетекала в злость. Бессильную. Горячую. Злость на самого себя — за то, что не может ничего изменить, за то, что вынужден сидеть здесь и молча терпеть эту грязь. Он же не беспомощный, в конце концов? И совсем не трус! Но почему тогда в голове не возникает ни одного хорошего варианта, как это можно исправить? Почему в душе так быстро вянет надежда и распускается разочарование? Дверь с грохотом распахнулась. Профессор Снейп влетел в кабинет, как чёрная тень — мантия развевалась следом, пытаясь догнать хозяина, а его длинные тёмные волосы обрамляли бледное заострённое лицо с вечным выражением пренебрежения. Он даже не взглянул на класс — просто прошёл к своему столу с какой-то пугающей плавностью и остановился, наконец поднимая мрачный взгляд на учеников. — Сегодня, — голос Снейпа разнёсся по кабинету — громкий, безжалостный к слабакам и от этого ещё более леденящий, — вы займётесь варкой Кровевосстанавливающего зелья. Рецепт на доске. Он щёлкнул пальцами, и на доске проявились размашистые строки, написанные кривоватым снейповским почерком, к которому уже привык весь Хогвартс. — Некоторые, — Снейп медленно обвёл взглядом класс, и его почти чёрные в загадочном полумраке кабинета глаза безошибочно нашли Гарри, — возможно, не справятся даже с таким элементарным заданием. Но кто я такой, чтобы лишать кого-то возможности опозориться? Гарри не отреагировал. Он чувствовал, как внутри закипает обида, смешанная с ненавистью, но заставлял себя молчать. Любое слово — и Снейп вычтет баллы или оставит после уроков. Или сделает и то и другое, смакуя унижение Поттера как дорогое вино, всецело наслаждаясь излюбленным вкусом. — Что ж, приступайте, — коротко бросил Снейп, незаинтересованно отворачиваясь от класса. В его глазах были только холод и отстранённость: видно было, что он абсолютно не в восторге ни от детей, ни от самого урока. — Напоминаю, что тем индивидуумам, которые приготовят ужасное зелье, я не поскуплюсь и поставлю «троллей». Желаю поднапрячь ваши мозговые извилины, которых у вас, по всей видимости, нет, и хотя бы попытаться приготовить зелье правильно. После этого профессор Снейп замолчал. Его взгляд незаинтересованно бродил от студента к студенту — с презрением, с осуждением. Сегодня он был особенно разговорчив и сделал язвительные замечания большей половине учеников, даже не удосужившись дать нормального совета. Впрочем, как всегда. Урок тянулся бесконечно. Гарри механически резал ингредиенты, следил за цветом отвара, но мысли были далеко. В голове крутился один и тот же вопрос: «За что?» Он знал, что никогда не получит ответа — точного, закрывающего все дыры в его полной загадок и несчастий жизни. Когда Снейп наконец отпустил класс, Гарри выдохнул так, будто всё это время не дышал. К собственному удивлению, вместо «тролля» ему удалось получить оценку «слабо». По мнению Гарри, это было по-божески — ведь Снейп сегодня, очевидно, был не в настроении. Поттер хотел просто встать и уйти, ни с кем не прощаясь, но заметил, что Гермиона уже собирает вещи, поглядывая на него с неуверенным, почти виноватым выражением. Он догнал её в коридоре. — Гарри, — она остановилась, нервно теребя лямку сумки и неловко оглядывая снующих туда-сюда студентов. Будто бы ей вообще не хотелось, чтобы кто-то слышал их разговор. И Гарри не смог бы ответить, почему и зачем. — Ты как? — Нормально, — соврал он. На самом деле он чувствовал себя отвратительно. — Просто устал. Она кивнула, и на секунду между ними повисло то самое неловкое молчание — когда хочется сказать много, но язык будто прирастает к нёбу. Раньше они могли болтать часами, перебивая друг друга и хохоча над каждой глупостью. Теперь же их разговоры умещались в пару коротких фраз — Гарри это не нравилось. Раньше было намного веселее: когда они втроём с Роном смеялись над удачной шуткой близнецов, когда вспоминали, как позорился Малфой… тогда всем было хорошо. Сейчас этого всего не было. От нахлынувших счастливых воспоминаний что-то больно кольнуло в груди, напоминая о том, что реальность иная — Рон на него обижен, а Гермионе в его компании максимально неловко. — Ладно, — Гермиона выдавила неловкую улыбку. — Увидимся за ужином? — Ага, — кивнул Гарри, прекрасно понимая, что они снова сядут за разные концы стола. Он — один. Она — с Невиллом и Симусом. Или с Роном, который по-прежнему делал вид, что Гарри вообще не существует. Он подавил глубокую обиду и проводил удаляющуюся в коридор Гермиону полным досады взглядом. Они разошлись. Гарри не хотелось ни в гостиную, где его встретят чужие презрительные взгляды соседей по комнате и других гриффиндорцев, ни в Большой зал, где на него смотрели сотни осуждающих глаз. Он просто шёл туда, куда несли ноги: не оглядываясь назад, не глядя по сторонам и не выбирая путь. Он полностью отдался этому моменту: мыслям, одиночеству и пожирающей его изнутри грусти. Он бродил по замку, не замечая времени. Лестницы медленно поворачивались, пропуская его с пролёта на пролёт. Портреты перешёптывались за его спиной о чём-то своём, старинном, загадочном, что Гарри было совершенно неинтересно. Старые доспехи застыли в нишах, словно безмолвные стражники. Гарри не думал ни о чём — просто шёл, чувствуя, как холодный камень Хогвартса не осуждает его. Сам Хогвартс был местом, которое принимало его таким, какой он есть. В какой-то момент он свернул в коридор восьмого этажа — тот был абсолютно пуст. Здесь царила тишина: ни болтовни студентов, ни вечных портретных сплетен. Свечи горели реже, отчего коридор казался длинным и полутёмным, уходящим куда-то вглубь, словно в другую эпоху. Гарри уже хотел развернуться, но заметил странную неровность в стене. Присмотрелся — и понял: это не трещина, а едва различимый дверной проём, скрытый за слоем старой штукатурки. Как он не замечал его раньше? Он провёл пальцами по шершавой поверхности и отдёрнул руку, словно ошпаренный: стена начала меняться, образуя старую дубовую дверь. Осмотревшись по сторонам и в очередной раз убедившись, что он здесь совершенно один, он медленно и тихо толкнул створку. Движение было неуверенным — Гарри сомневался: стоит ли вообще заходить сюда? Каковы будут последствия? За дверью оказалась просторная, но на удивление уютная комната. Она была затемнённой и не освещалась извне, но у одной из стен горел большой камин, от которого в комнате становилось жарко. Гарри замер на пороге, оглядываясь. Его внимательный взгляд бродил по каждому углу, дивясь столь неожиданному помещению. Откуда же оно взялось? Комната была почти большой, но с низким сводчатым потолком, теряющимся в мягком сумраке. Единственный свет пробивался сквозь вышеупомянутый камин с чёрными прутьями — сквозь них струился тёплый золотисто-оранжевый свет, как раз создающий уют. В этом свете танцевали тысячи пылинок, и воздух казался живым, дышащим, почти волшебным, как и весь Хогвартс. Вдоль стен стояли старые, потрёпанные шкафы. Внутри — почти пусто, только несколько пыльных книг, которые, кажется, никто не открывал столетиями. На полу лежал истлевший ковёр, а в углу притулилось кресло с высокой спинкой — продавленное, неудобное на вид, но отчего-то расслабляющее. Напротив камина стоял большой, обвитый бежевой кожей диван — единственная вещь в комнате, которая не казалась старой. Рядом с ним находился небольшой кофейный столик. Гарри медленно вошёл внутрь. Он вдруг вспомнил, что Гермиона как-то обмолвилась о секретных комнатах Хогвартса — тех, что не занесены ни в одну карту замка. Тогда он не придал этому значения, да и вовсе вскоре забыл. А зря. Здесь не было ничего особенного. Именно в этом крылась главная ценность Выручай-комнаты — места, которое появляется только для того, кто в нём нуждается… ну, так говорила Гермиона. Сюда никто не придёт. Никто не будет его искать. Он мог просто… быть. Не думать о Турнире. О бумажке, которая непонятным образом оказалась в Кубке, хотя он её туда никак не мог кинуть… О Роне. О взглядах. О ненависти и презрении окружающих. Просто сидеть и смотреть, как горит камин, полностью расслабляясь в тишине и спокойной обстановке. Он не любил одиночество — но сейчас оно было тем, чего он желал больше всего… наравне с покоем и уютом. Больше ему ничего не было нужно. Гарри подошёл к манящему дивану, собираясь рухнуть на него без сил, — и замер, пристально всматриваясь. Что-то блеснуло на кофейном столике, который он только что собирался обойти. Маленький холодный огонёк поймал свет из камина и заискрился, приглашая к себе. Будто играл не только со светом, но и с Поттером. Гарри нахмурился. Наклонился. На столике, рядом с закрытой книгой, название которой его мозг не осилил прочесть, лежала серебряная серёжка-гвоздик. Маленькая, изящная, необычной формы: тонкий штырёк и гладкая, почти зеркальная головка. Серебро сияло неестественно чисто — ни налёта, ни царапин, будто её обронили только вчера. А может, и сегодня утром. Он поднял её. Металл приятно охладил пальцы. Гарри повертел серёжку в руках — лёгкая, почти невесомая, но на свету она вспыхивала так ярко, будто внутри прятался маленький кусочек луны. Странная вещь… у Гарри возникло предчувствие, что эта вещь таит в себе огромный секрет — загадку, о которой не знает никто, кроме её обладателя. Юноша нахмурился, задумчиво оперевшись бедром о тот самый кофейный столик, с которого и подобрал находку. Он никогда не носил серёжек. И не собирался начинать. Но почему-то не смог бросить эту вещь, от которой веяло странной аурой силы и скрытой мощи, обратно на стол. Что-то в этом крошечном предмете не давало ему пройти мимо. То ли необычный блеск, то ли тихое, почти незаметное чувство, что эта серёжка оказалась здесь не просто так. Гарри сунул её в карман мантии, собираясь разобраться с небольшой загадкой позже… пф, будто ему и без того проблем не хватало… В любом случае, он планировал отвлечь себя чем угодно, лишь бы хоть на время уйти от реальности и забыть обо всех косых взглядах, которые ежедневно получает от людей, за которых рисковал собственной жизнью. Опустошение давило на грудь неприятной тяжестью — расслабиться получалось с трудом, но получалось. Он даже успел немного подремать, убаюканный мерным треском камина и успокоившимися мыслями. А после того, как проснулся, он провёл в комнате ещё несколько минут — просто сидел на диване, закрыв глаза, вдыхая запах пыли и столетней бумаги. Думал о книгах, о жизни, о загадочной серёжке, что привлекла его внимание. Никто не пришёл. Никто не нашёл его. Впервые за эту безумную неделю он почувствовал себя… почти спокойно. Потом он всё же встал, нашёл выход — теперь он ориентировался здесь уверенно и безошибочно — и направился в башню Гриффиндора. У него не было абсолютно никакого желания туда идти, но что уж тут поделаешь… он не мог оставаться в Выручай-комнате вечность, как бы ни хотелось. По пути ему встречались студенты. Кто-то злобно усмехался, кто-то отворачивался, а некоторые — совсем редкие — смотрели с жалостью, от которой становилось только хуже. Гарри не поднимал глаз, не отвечал на провокации и игнорировал. Ему было тяжело, больно и неприятно — но кому до этого есть дело? Он держал руку в кармане, пальцы касались холодной поверхности найденной серёжки-гвоздика. И каждый раз, когда свет падал на неё сквозь плотную ткань мантии, ему казалось, что она тихо пульсирует на ладони. Едва уловимо. Почти как живая, полная энергии и полностью наполненная магией. Гарри ничего о ней не знал, но был уверен, что эта находка ему поможет: он не знал чем и не предполагал в чём, но хотел верить, что это не случайно. К тому времени, как Гарри добрался до башни Гриффиндора, солнце уже село. Он прошёл мимо вереницы первокурсников, мимо профессора МакГонагалл, которая пожелала Гарри доброй ночи с сочувствием во взгляде, и зашёл туда, куда всё это время держал путь. В гостиной было пусто — все разбрелись по комнатам, готовясь ко сну и болтая с соседями после ужина. Гарри не чувствовал голода. Он поднялся в спальню, поймал парочку осуждающих взглядов от соседей и попытался кивнуть Рону, но тот вновь не обратил на него внимания. Кажется, он разрушил их веселье своим возвращением в комнату? Какая жалость. Он молча рухнул на кровать прямо в мантии, немного полежал, пытаясь расслабиться, но в итоге поднялся — не выдержал — и завесился балдахином. Так ему стало гораздо проще: осуждающие взгляды больше не пригвождали его к кровати и не мешали думать. Откинувшись на спину, он засунул руку в карман и вытащил серёжку. Она лежала на его ладони — холодная, молчаливая, странно прекрасная в тусклом свете свечей, просвечивающих даже через толстую ткань балдахина. Её поверхность переливалась так, будто внутри теплилась своя собственная, тайная жизнь. Гарри закрыл глаза. Мысли снова полезли в голову — липкие и колючие: Рон, Турнир, Гермиона, Снейп, взгляды, насмешки, люди, всеобщая ненависть, проклятая бумажка с его именем, неизвестный враг, который впервые подобрался так близко, так ловко, что Гарри даже не заметил, как его провели. Он зажмурился сильнее. Сжал кулак, чувствуя, как холодный металл врезается в ладонь. — Кто ты? — тихо прошептал он в потолок, обращаясь скорее к этой ледяной искорке, чем к кому-то реальному. — Ты случайно оказалась здесь? Или это тоже часть чьего-то плана? Серебро молчало. А что оно скажет? Это же серёжка, Мерлин… А Гарри, убаюканный тишиной и тяжёлой усталостью, провалился в беспокойный сон, уверенный в том, что окончательно сошёл с ума от тревожности и происходящих в Хогвартсе неприятностей. И даже во сне он не разжал пальцев — так и лежал, сжимая в кулаке маленькую холодную звезду, упавшую неизвестно откуда. А та лишь забавно поблёскивала, радуясь тому, что нашла своего нового хозяина — сосуд, который поможет ей снова стать тем, кем она была до этого.