No matter what

Анабэль проснулась резко — не от сна, а от звука, который расколол тишину ночь пополам. Сначала ей показалось, что это сон — тяжёлый, липкий, один из тех, после которых остаётся только тревога и привкус металла во рту. Дверь на первом этаже захлопнулась так сильно, кажется, что эхо было слышно в каждом уголке особняка. Она резко села на кровати, задыхаясь. Темнота комнаты была густой, предрассветной. Сердце колотилось так сильно, что заглушало мысли. Тишина длилась всего секунду. Шаги. Не отца. Другие. Чужие. Медленные. Уверенные. Анабэль вскочила прежде, чем успела подумать. Боль в плече вспыхнула мгновенно — вчерашняя рана отозвалась горячей, тупой пульсацией. Она застыла посреди комнаты, босыми ногами на холодном полу. Шаги поднимались по лестнице. Нет. Нет, пожалуйста. Каждая ступень отзывалась внутри неё отдельным ударом. Она знала, кто это. Ещё до того, как дверь распахнулась. Ромеро Малькольм стоял в проёме так, словно это был его дом. Высокий, расслабленный, с той самой улыбкой — ленивой, хищной, от которой всегда становилось холодно. Он осмотрел её медленно. Слишком медленно. Как вещь. Наслаждался каждой секундой её страха. — Доброе утро, принцесса. Голос мягкий. Почти ласковый. От этого становилось только хуже. Анабэль не ответила. Не могла. Он вошёл в комнату, не спрашивая разрешения, и ногой закрыл за собой дверь. Щелчок замка в тишине комнаты прозвучал как приговор. — Я ожидал больше радости, — усмехнулся он. — Всё-таки я приехал за тобой лично. Натан приказал отвезти тебя к новому хозяину. А ещё он разрешил напоследок поиграть с тобой. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Анабэль стояла у стены, в тонкой ночной рубашке, и чувствовала, как холод пола поднимается по ногам всё выше. Но это был не настоящий холод. Настоящий шёл изнутри. Ромеро заметил это и улыбнулся шире. — Вот так уже честнее. — Где Натан? Голос прозвучал хрипло. Он пожал плечами. — Занят. Как всегда. Ромеро смотрел на неё так, словно уже всё решил задолго до этого момента. Словно она уже принадлежала ему. Анабэль сжала кулаки. — Не приближайся, — сказала она. Голос дрогнул. Она ненавидела это. Ненавидела, что он слышит страх. Ненавидела, что он наслаждается этим. На секунду он даже будто удивился. А потом рассмеялся. Тихо. — Ты всегда была забавной, Анабэль. Даже сейчас продолжаешь делать вид, что у тебя есть выбор. Ты всё ещё думаешь, что можешь что-то запрещать? Она сжимала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. — Я сказала — не трогай меня. Он подошёл ближе. Слишком близко. Так, что она почувствовала запах его парфюма — тяжёлый, дорогой, удушающий. Он провёл пальцами по её подбородку, заставляя поднять голову. Она дёрнулась. Бесполезно. От этого прикосновения по коже пошло отвращение, почти физическая тошнота. Она резко отвернула голову. И тогда пощёчина. Быстрая. Холодная. Не столько болезненная, сколько унизительная. Голова дёрнулась в сторону. На секунду всё стало белым. — Тебя давно уже отдали, Анабэль — тихо сказал он. Эти слова ударили сильнее пощёчины. Отдали. Не «решили». Не «отправили». Отдали. Как вещь. Внутри стало пусто. Совсем. — Не усложняй всё, мне и так хватает проблем — добавил Ромеро. Она смотрела на него и вдруг поняла — сопротивление здесь ничего не изменит. Ничего. Он всё равно сделает то, зачем пришёл. И это знание было страшнее всего. Когда он толкнул её на кровать, сопротивление было почти рефлексом. Тело сопротивляется даже тогда, когда разум уже знает, что бесполезно. Она пыталась оттолкнуть его, вырваться, ударить — хоть что-то. Но силы были неравны с самого начала. Раненое плечо вспыхнуло такой болью, что на секунду потемнело в глазах. Он прижал её запястья. Слишком легко. Слишком спокойно. Будто делал это уже сотни раз. — Тише, — сказал он почти мягко. — Не надо превращать это в драму. И тогда внутри что-то оборвалось. Последняя надежда, наверное. Последняя детская вера в то, что кто-то остановит это. Что дверь откроется. Что мама вмешается. Что мир всё-таки работает по каким-то правилам. Нет. Не работает. Никто не придёт. Никто не спасёт. Она перестала бороться не потому, что сдалась. Потому что поняла: сейчас нужно выжить. Просто пережить. Одну минуту. Потом ещё одну. Потом ещё. Ещё. Ещё… Самое страшное оказалось не болью. Не страхом. А моментом, когда сознание начинает отделяться от происходящего, чтобы выжить и не слышать собственное «пожалуйста». Тогда она просто смотрела в потолок и считала трещины на штукатурке, потому что, если сосредоточиться на них, можно было хотя бы ненадолго перестать быть здесь. Перестать быть собой. Стать чем-то пустым. Без чувств. Без боли. Без памяти. Когда всё закончилось, она не сразу поняла это. Сначала просто исчезло давление. Вес. Чужое присутствие. Потом звук застёгивающейся рубашки. Шорох ткани. Шаги. Она продолжала лежать неподвижно. Смотреть в потолок. Дышать было трудно. Не физически. Будто сам воздух стал грязным. Ромеро подошёл к зеркалу. Поправил воротник. Запонки. Провёл рукой по волосам. Буднично. Спокойно. Как после обычного вечера. Это было почти невыносимо. — Ванная там же, где и была, — сказал он. Без эмоций. — У тебя час. Она молчала. — Потом поедем в Эвермор. Ромеро повернулся к ней и слегка наклонил голову, — Постарайся выглядеть прилично. Не позорь семью. Семью. Она чуть не рассмеялась. Почти. Но вместо этого просто сидела, завернувшись в простыню, и смотрела в пустоту. Он подошёл к двери. Остановился. — И да, Анабэль… если попытаешься что-то устроить, пожалеешь, что родилась. После этого он ушёл. Тихо. Спокойно. Словно ничего особенного не произошло. Щелчок закрывшейся двери прозвучал громче выстрела. Только тогда она согнулась. Медленно. Будто тело наконец вспомнило, что оно живое. Руки дрожали. Сильно. Так, что невозможно было удержать даже край простыни. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Не заплакать. Не развалиться окончательно. Плечо болело. Щека горела. Но это было ничто. Настоящая боль была глубже. Гораздо глубже. Там, куда нельзя приложить лёд. Там, где не остаётся синяков. Она сидела так долго. Может, десять минут. Может, час. Время исчезло. Потом медленно встала. Ноги дрожали так сильно, что пришлось держаться за стену. В ванной свет резанул по глазам. В зеркале стояла отвратительная картина, она не хотела видеть эти потрёпанные рыжие волосы и пустые, ледяные глаза. Это уже не она. Анабэль смотрела долго, пытаясь почувствовать хоть что-то: ярость, стыд, слёзы, ненависть. Но внутри была только пустота. Страшная. Чистая. Беззвучная. Будто кто-то выжег всё живое и оставил только оболочку. Она умылась. Исправила волосы. Смыла кровь. Потом начала смывать с себя чужие прикосновения, натирая кожу до красных полос. Спустя час Анабэль спустилась вниз. С идеально спокойным лицом. Так, как учили с детства. Так, как выживают. Ромеро ждал у машины, лениво куря. Окинул её взглядом и одобрительно кивнул, — Вот. Уже лучше — проговорил но садясь за руль. Она села в машину молча с идеально ровной спиной и сухими глазами. Если от неё хотели сломленную жертву — она не собиралась дарить им это зрелище. Пусть забирают тело. Остальное она спрячет так глубоко, что даже сама не сможет найти. Дорога до Эвермора казалась бесконечной. За окном мелькали деревья, серое небо, чужие дома, заправки, пустые трассы. Мир продолжал жить. Как будто ничего не произошло. Как будто она не исчезала прямо сейчас. Эвермор встретил её холодом. Высокие чёрные стены. Чужая территория. Чужие правила. Чужая жизнь. Когда машина остановилась. Ромеро вышел первым и открыл ей дверь. Не из вежливости. Из демонстрации. Как хозяин. У входа их уже ждали. И среди них она сразу заметила его. Тетсудзи Морияма. Спокойный. Собранный. С тем самым взглядом, от которого хотелось выпрямить спину ещё до того, как он заговорит. Ромеро усмехнулся, — Доставка — сказал он при этом сделав небольшой поклон. Тетсудзи перевёл взгляд на Анабэль. Оценивал. Как оценивают нового игрока. Долго. Молча. Потом кивнул. — С этого момента ты принадлежишь мне, теперь ты ворон. Не вопрос. Факт. Решение. Приговор. Анабэль стояла неподвижно. Она оглядела остальных. Заметив римские цифры на скуле и вспомнив рассказ Натаниэля о его тренировках, она поняла, что это Рико Морияма и Кевин Дэй, игроки с большим потенциалом, будущие звёзды экси. Зайдя в «Гнездо», Тетсудзи повернулся к идущему рядом Рико. — Тренировки сегодня не будем, мне нужно съездить по делам, покажи ей всё. Рико даже не посмотрел на неё сразу. Он стоял, прислонившись к стене, с тем выражением холодного превосходства, которое, казалось, было вшито в него с рождения. Тёмные глаза скользнули по Анабэль лениво, почти скучающе, но этого хватило, чтобы по спине прошёл неприятный холод. Он уже всё понял. Кто она. Откуда. В каком состоянии её привезли. И, что хуже всего, это его совершенно не удивило. — Конечно, тренер, — спокойно ответил он. Тетсудзи ушёл. За ним исчез и Ромеро, бросив напоследок короткую улыбку, от которой внутри всё сжалось. Когда дверь закрылась, тишина стала почти осязаемой. Рико оттолкнулся от стены. — Значит, это и есть та самая проблема, — произнёс он, обходя её медленно, как хищник, изучающий новую добычу. — Честно говоря, я ожидал чего-то впечатляющего. Анабэль молчала. Сейчас молчание было единственным, что принадлежало ей. Рико остановился напротив. — Здесь есть одно простое правило: ты либо полезна, либо мешаешь. Если второе — тебя ломают быстро. Если первое — чуть медленнее. Он говорил спокойно, почти равнодушно. Не угроза. Констатация. От этого становилось только хуже. Кевин стоял чуть в стороне. Он не вмешивался, не смотрел прямо, но Анабэль чувствовала его присутствие — напряжённое, тяжёлое. В отличие от Рико, он выглядел так, словно хотел сказать что-то другое и не мог. Или не позволял себе. Рико заметил её взгляд и усмехнулся. — А, да. Кевин. Не жди от него спасения. Он здесь так же заперт, как и все остальные. Просто клетка у него чуть красивее. Кевин резко поднял глаза. На секунду между ними мелькнуло что-то острое, почти опасное. — Хватит, Рико. Бросив недовольней взгляд на Кевина, Рико лишь пожал плечами. — Я просто помогаю адаптироваться. Он снова посмотрел на Анабэль. — Пойдём. Покажу твоё новое место жительства. Они шли по коридорам «Гнезда», и с каждым шагом Анабэль всё сильнее понимала: это не общежитие. Не спортивная база. Это была система. Закрытая Выверенная. Построенная на контроле. Здесь даже воздух казался дисциплинированным. Игроки, мимо которых они проходили, почти не смотрели на неё. Только короткие взгляды — быстрые, оценивающие, осторожные. Как будто все здесь давно научились не задавать лишних вопросов. Рико открыл дверь в одну из комнат. Небольшая. Чистая. Слишком аккуратная. На двоих. Две кровати, два стола, два шкафа. Ванная комната. Никаких лишних деталей. Никакой личности. Комната человека, которому не разрешено быть человеком. — Располагайся, — сказал он. — Если, конечно, это слово здесь вообще уместно. Анабэль медленно вошла внутрь. Рико задержался в дверях. — И ещё один совет. Если не хочешь, чтобы тебя прикончили раньше времени, не перечь и подчиняйся. Правила тебе расскажут позже. После этого он ушёл. Дверь закрылась негромко, но звук всё равно прозвучал как щелчок замка. Анабэль осталась одна. Она медленно поставила сумку у кровати и огляделась внимательнее. Идеально заправленные простыни. Никаких фотографий, никаких лишних книг, никаких случайно оставленных вещей. Ничего, что говорило бы о человеке, который здесь живёт. Только порядок. Только контроль. Окон не было. Лишь глухие стены, давящие своей безупречной ровностью. Чёрные стены Эвермора снаружи и внутри. Будто само здание существовало для того, чтобы человек постепенно забывал, как выглядит настоящий мир. Не было ни света улицы, ни неба, ни даже намёка на что-то живое за пределами этого места. Только замкнутое пространство. Только ощущение, что воздух здесь тоже принадлежит не тебе. Анабэль медленно провела взглядом по комнате и вдруг особенно остро поняла главное: отсюда не выходят просто так. Если вообще выходят. Она остановилась посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Сесть — значило признать, что это теперь её место. Разобрать вещи — будто согласиться остаться. Даже просто лечь на эту идеально заправленную кровать казалось чем-то вроде капитуляции. Её собственное тело ощущалось чужим. Бледное лицо. Уставшие глаза. Слишком прямая спина — привычка, выработанная не гордостью, а страхом. Будто настоящая Анабель осталась где-то там — в старом доме, в тишине коридора, у пустой комнаты Натаниэля. А сюда привезли только оболочку.