Aurum Argentarius

Доктор никогда не умел говорить о чувствах — ну, то есть умел, конечно, но каждый раз, когда он открывал рот, чтобы сказать что-то приятное, из него вылетало либо «это интересно с точки зрения физиологии», либо «ты выглядишь так, будто не спал трое суток, это нездорово». Поэтому он предпочитал другие способы коммуникации, например, провести три месяца в лаборатории, скрещивая разные сорта камелий, используя мутагены и искусственный отбор, чтобы получить цветок, чьи тёмно-фиолетовые лепестки ассоциировались бы с холодной красотой Панталоне, а золотистые тычинки — с его несметными богатствами. Идея пришла не спонтанно: однажды Делец, разглядывая засохшую орхидею на подоконнике в кабинете, бросил с лёгкой досадой: «Хорошо бы, чтобы тут что-то цвело, а не умирало от одного моего присутствия». Дотторе тогда пошутил, что он, в отличие от орхидеи, до сих пор каким-то чудом не засох рядом с Регратором, но фразу эту запомнил. И через неделю уже возился с пробирками, семенами и питательными растворами, забывая о сне и еде. Процесс был мучительным: он, в конце концов, не садовод и не ботаник, а человек, который привык, чтобы эксперименты подчинялись логике, а не капризам природы. Другое дело — теория: в Сумеру цветы были частью культуры, их дарили, ими объяснялись в любви, их языком можно было сказать больше, чем словами, и Доктор, хоть и отрицал всякую сентиментальность, эту азбуку знал прекрасно и не раз пользовался ею в их с Панталоне отношениях. Но знать, что тот или иной бутон означает «страсть» или «верность», это одно, а заставить лепесток окраситься в нужный цвет, тычинку — отливать золотом, совсем другое. И если первое давалось ему легко, то второе заставляло проклинать тот день, когда он вообще решил, что это хорошая идея. Сначала семена не всходили, потом всходили, но увядали, едва выпустив первые тонкие стебли, а когда один образец всё-таки выжил и дал бутоны, цветы оказались мелкими и бледно-розовыми, без всякого намёка на фиолетовый. Это было абсолютно жалкое зрелище, которое Второй рассматривал с таким разочарованием, будто перед ним был не неудачный эксперимент, а личное оскорбление от природы. Тогда он долго сидел над этим горшком, чувствуя, как разгорается раздражение — не на растение, конечно, а на собственную неопытность в делах, которые не касались скальпелей, пробирок и механизмов. Как же его выводила мысль, что он мог создать буквально что угодно, да даже превратить весь Тейват в руины при желании, но не мог заставить лепестки окраситься в нужный цвет. Он выбросил неудачный образец, тяжело выдохнул, чувствуя, как воздух выходит из лёгких вместе с остатками терпения, и начал заново. Доктор пересмотрел питательный раствор, добавил в него вытяжку из фиолетовых лепестков ириса, которую готовил несколько дней, меняя концентрацию, проверяя, тестируя, пока не добился нужного оттенка в пробирке. Потом он привил новый стебель к корню более живучего сорта, поставил горшок под специальную лампу и принялся ждать — день, второй, третий, проверяя каждое утро, не пробился ли росток, не появился ли бутон, не изменился ли цвет. И когда через девяносто три дня на одном из стеблей наконец появился бутон нужного цвета — тёмно-фиолетовый, с едва заметными золотистыми прожилками на лепестках и пыльцой, напоминающей рассыпанные монеты, — Дотторе просто стоял и смотрел на него, чувствуя, как усталость, копившаяся три месяца, отступает куда-то в сторону, уступая место радости от того, что всё получилось, что он справился, что этот привередливый цветок наконец-то выглядит именно так, как он задумал. «По капризности вы с Лоне одного поля ягоды, — мысленно обратился он к растению, — но ты хотя бы не требуешь финансовые отчёты и не портишь настроение до полудня». Он дождался, когда цветок полностью распустится, срезал стебель под углом, поставил в пробирку с питательным раствором и назвал своё творение «Aurum Argentarius» — золотой банкир, если по-простому. Остроумно, как он считал, хотя потом подумал, что Панталоне наверняка найдёт к чему придраться, например, что название слишком пафосное или что цветок мог бы быть и повыше, но Второй надеялся, что банкир всё-таки оценит старания. Сейчас главное, что этот цветок вообще существовал — фиолетовый бутон с золотой сердцевиной, ради которого он три месяца не спал ночами и забросил исследования, которые были ему интересны. В кабинет Девятого он вошёл без стука, потому что стучать в дверь человека, с которым его связывало что-то большее, чем рабочие отношения, это уже перебор, даже если они оба делали вид, что ничего особенного не происходит. Панталоне сидел за столом, перебирал бумаги, но, услышав шаги, поднял голову и даже расщедрился на улыбку, увидев знакомую физиономию. А затем Делец втянул воздух, чуть прищурился, словно прислушиваясь к запаху, и спросил: — У тебя новый парфюм? Странно, но тебе очень идут цветочные ноты. — Это единоразовая акция, Регратор, — Доктор подошёл к столу, держа руку за спиной. — Но если тебе понравилось, могу подумать и над созданием парфюма. Панталоне усмехнулся, откладывая перо в сторону, и его взгляд скользнул по фигуре Второго, остановившись на руке, спрятанной за спиной, — это заставило его слегка насторожиться, потому что никогда не знаешь, что в этот раз выкинет Дотторе. — Что ты там прячешь? — спросил он с явным любопытством в глазах. Доктор не ответил. Вместо этого он медленно и театрально вынул руку из-за спины и поставил на стол прямо поверх отчётов пробирку, в которой стоял цветок. Девятый замер, не в силах отвести взгляд. Он смотрел на растение так, словно видел что-то волшебное: за свою жизнь ему удалось повидать огромное количество цветов, но что-то настолько прекрасное он видел впервые. Его пальцы сами собой потянулись к лепестку, но замерли в сантиметре, боясь повредить эту хрупкую красоту. — Это… — начал он и замолчал, потому что в горле вдруг пересохло, а слова, которые он обычно подбирал с лёгкостью, куда-то исчезли. — Это Aurum Argentarius, — сказал Второй, довольный такой реакцией. Панталоне цокнул языком и закатил глаза. — Вот умеешь ты всё испортить. Я очень рад, что ты попрактиковался в латыни, Доктор, но можно человеческим языком? — Золотой банкир, — без запинки перевёл Доктор. — Выведен специально для того, чтобы цвести в Снежной. Морозостойкий, капризный, но при правильном уходе будет радовать глаз постоянно: новый бутон распускается, как только старый увядает, так что скучать не придётся. Правда, выживет он только в питательном растворе, который я буду готовить сам. Так что если и этот цветок засохнет, претензии не ко мне, а к тому, кто забыл его подкормить. Панталоне похлопал глазами, переваривая услышанное, а затем его взгляд соскользнул с цветка на Доктора — он пытался понять, не разыгрывают ли его. — Золотой банкир, — повторил он, словно пробуя название на вкус. — То есть в мою честь, я правильно понимаю? — Не ожидал от тебя такой проницательности, Регратор. Видимо, цветы на тебя хорошо влияют, — усмехнулся Дотторе, явно довольный собой. — Три месяца, между прочим, ушло на то, чтобы добиться нужного оттенка. Всё для моего дорогого банкира. Делец поджал губы, стараясь не показывать, насколько ему приятно, но Второй и так всё видел: и то, как Панталоне осторожно, почти невесомо, провёл пальцем по лепестку, и то, как потеплел его взгляд. — Три месяца? — переспросил он, не поднимая головы. — Девяносто три дня, — поправил Доктор. — Но кто ж считает. Главное, что теперь он у тебя есть. Панталоне улыбнулся и наконец осторожно взял пробирку в руки, словно драгоценность, которую боялся разбить. — У тебя в лаборатории не нашлось какого-то подобия вазы? — спросил он, разглядывая цветок. — Не нашлось, — признал Дотторе. — Пришлось использовать то, что было под рукой. Девятый поднял на него глаза, и Второй увидел в них столько нежности, сколько не видел, наверное, никогда. — Так даже лучше, будет лишний раз напоминать о тебе. Делец подошёл к окну, поставил пробирку на подоконник и задержался, разглядывая цветок в лучах закатного солнца, которые окрашивали фиолетовые лепестки в тёплый золотистый оттенок. Доктор же в этот момент мысленно похвалил себя за то, что неосознанно выбрал пробирку с плоским дном: будь она круглой, Панталоне пришлось бы искать для неё подставку или придумывать что-то ещё, а так цветок стоял устойчиво и смотрелся даже эстетично, насколько это вообще возможно для лабораторной посуды. — Знаешь, — сказал Девятый, не оборачиваясь, — это очень красиво. Спасибо. Дотторе подошёл ближе, взял его руку и, склонившись в почтительном жесте, который был одновременно и церемонным, и каким-то старомодно-интимным, прижался губами к тыльной стороне ладони — так, словно перед ним был не просто банкир, а король, а он сам — верноподданный, готовый на всё ради одной этой милости. — Он, конечно, не так красив, как его тёзка, — усмехнулся Второй, не отпуская его руки. — Но я старался. Панталоне на секунду отвёл взгляд в сторону окна, где стоял цветок, а потом, словно спохватившись, снова посмотрел на Доктора и сказал: — Ты такой льстец, Доктор. Но мне приятно, не буду скрывать. — Я предпочитаю термин «честный наблюдатель», — исправил Дотторе, всё ещё не отпуская его руки. — Но пусть будет льстец. Делец чуть прищурился, разглядывая его так, будто пытался прочитать что-то между строк, но промолчал, и Доктор воспринял это как молчаливое согласие. — Раствор нужно менять раз в три дня, — сказал он, кивнув в сторону цветка. — Я буду заходить и приносить новый. — Агаа, — протянул Панталоне с лёгкой усмешкой, наконец высвобождая руку. — Мог бы сразу сказать, что просто хочешь видеть меня чаще, а то прикрываешься цветами. — Ты меня раскусил, Регратор, — Второй развёл руками. — Теперь придётся признаться: всё это было лишь предлогом, чтобы таскать тебе растворы и портить рабочую атмосферу своим присутствием чаще. Панталоне, удовлетворённый тем, что услышал хоть и ироничную, но правду, развернулся к столу и бросил через плечо: — Тогда до послезавтра, Доктор, не опаздывай. — Не смею ослушаться, господин банкир, — ответил Дотторе и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь. Он шёл по коридору и думал о том, что три месяца мучений, бессонные ночи, десятки загубленных образцов — всё это было не зря. Не ради цветка, конечно, а ради того, чтобы увидеть улыбку Панталоне. Вообще, ради его улыбки Доктор готов был пойти на многое, например, признать, что механизмы Сандроне — высшая степень инженерии, или что Пульчинелла — выдающийся управленец, а Снежноград процветает благодаря его мудрой политике. Но это, пожалуй, уже слишком: трёхмесячное затворничество в лаборатории было гораздо легче.