Aurum Argentarius

Доктор шёл по аллее старого кладбища, которое располагалось на окраине Снежнограда, там, где городские стены уступали место голым, промёрзшим полям, а небо, даже в ясный день, казалось слишком низким и давящим. В руках он нёс букет — одиннадцать свежих цветов, перевязанных тонкой серебряной лентой, фиолетовые лепестки которых ещё сохраняли ту глубину, которую он так долго добивался в лаборатории. Они ещё были живыми, но ненадолго. Он выводил этот сорт не для того, чтобы он когда-нибудь увял. Дотторе создавал «Aurum Argentarius» как что-то вечное — морозостойкий, выносливый, способный цвести годами при условий, что кто-то будет менять питательный раствор раз в три дня. И Доктор честно выполнял свою роль: приходил, молча ставил свежий раствор на подоконник, забирал старую пробирку, но уходить не спешил — устраивался в кресле напротив, закинув ногу на ногу, и любовался, как Делец, отложив свои вечные отчёты, принимается за уход за цветком. Панталоне делал это с той же тщательностью, с какой обращался со своими документами: осторожно переливал жидкость, поправлял стебель, протирал лепестки от пыли мягкой тряпочкой, которую специально для этого держал в ящике стола. — Ты слишком переживаешь, Регратор, — заметил он однажды, когда Девятый в третий раз за вечер поправил пробирку, в которой стояло творение Второго. — Это всего лишь цветок. Он не засохнет, если ты не будешь дышать на него каждые пять минут. — Это не «всего лишь цветок», Доктор, — ответил Делец, не оборачиваясь. — Это цветок, названный в мою честь. Если он засохнет, это бросит тень на мою репутацию, а я, знаешь ли, не привык, чтобы что-то, связанное с моим именем, выглядело плохо. — Твоя репутация, — усмехнулся Второй, — переживёт засохший цветок. Когда Панталоне наконец к нему повернулся, то одарил его своей чарующей улыбкой. — Репутация, может, и переживёт, а я нет — это же твой подарок, — сказал Девятый, возвращаясь к цветку. — Который мне, к слову, очень нравится, так что не гунди. Цветы размножались: Доктор отсаживал новые бутоны, укоренял их в отдельных пробирках, и вскоре на подоконнике кабинета Панталоне стоял уже целый ряд фиолетовых огоньков, за которыми Делец ухаживал с той же одержимостью, что и за первым. Он подкармливал их, поправлял, тихо ворчал, если какой-то лепесток выглядел не идеально, и Второй, глядя на него, думал о том, что, наверное, это и есть счастье — сидеть в кресле, слушать, как Девятый ругается на растение, и знать, что послезавтра он вернётся снова. И вообще всегда будет возвращаться. А потом Панталоне не стало. Доктор запомнил всё: поздний вечер, когда Пьеро собрал Предвестников в Заполярном дворце, их молчаливые лица — у кого-то равнодушные, у кого-то с казённой скорбью, у кого-то с плохо скрываемым злорадством, и ни одного настоящего, живого чувства, кроме его собственного. Он запомнил, как Шут объявил о кончине Девятого — официально, без лишних деталей, но, конечно же, уточнил, что это огромная потеря для всей Снежной. И Доктор, стоявший среди этого сборища лицемеров, чувствовал, как привычная реальность, которую он так долго выстраивал вокруг себя, начинает осыпаться и превращается в труху. И он никак не может это остановить, потому что его личный мир был построен на присутствии одного человека. После собрания он подошёл к Шуту, которого считал и наставником, и человеком, заменившим в какой-то степени ему отца, и спросил о причине — без лишних эмоций, как коллега, имеющий право знать. Но Пьеро ответил, что причины не разглашаются даже среди Предвестников, и посоветовал Второму не лезть не в своё дело, потому что это не принесёт ничего, кроме проблем. Дотторе кивнул — вежливо и почтительно, как и подобает в разговоре с тем, кто когда-то вытащил его из сумерской грязи и дал новую жизнь, — но внутри уже закипало бешенство, смешанное с разочарованием в коллегах, в системе и в жизни. Он не собирался успокаиваться, и уж тем более слушать советы: у него было достаточно мозгов, знаний и связей, чтобы рано или поздно докопаться до истины. Получалась какая-то горькая ирония: он создал цветы, которые никогда не должны были увядать, но они увяли. Потому что тот, ради кого они цвели, перестал дышать, а без него они оказались никому не нужны — никому не приходило в голову менять раствор и поправлять стебли. Они просто стояли и медленно умирали, потому что их смысл умер вместе с Панталоне. Он не ходил на похороны, потому что не мог смотреть, как чужие люди говорят пустые слова про того, кто делал его мир живым. Вместо этого Доктор остался в лаборатории и думал даже напиться, но понял, что это бессмысленно: горе не уходит от алкоголя, оно только ждёт, когда ты протрезвеешь, чтобы вернуться и раздавить окончательно. Через несколько недель он всё-таки пришёл на кладбище и долго стоял у входа в склеп, разглядывая чёрный камень с фиолетовыми вкраплениями, серебряную табличку с именем, которое не мог произнести вслух. Склеп был великолепным — мрачным, готическим, без дешёвой роскоши, только благородный чёрный и серебро. Дотторе подумал, что Панталоне, наверное, одобрял проект склепа самостоятельно, потому что при жизни терпеть не мог пошлость, а после смерти, видимо, решил остаться верен себе. Эстет даже покоиться с миром предпочитал красиво. Он опустился на колени перед саркофагом, положил на каменный пол одиннадцать свежих цветов и застыл, глядя на фиолетовые лепестки, которые ещё дышали. Доктор знал, что эти цветы проживут всего три дня — без раствора они засохнут, и он не собирается приходить с новым, потому что тот, ради кого он вообще начал возиться с растениями, уже никогда не скажет ни слова — ни хорошего, ни плохого. Второй смотрел на цветы и вдруг подумал, что, наверное, это и есть самая большая глупость в его жизни — он умел говорить на языке науки, цветов и, видимо, генетических модификаций, но так и не научился говорить на самом простом языке, который понимают все, кроме, кажется, него самого. Он никогда не говорил Панталоне, что любит его, потому что не умел: слова всегда казались ему либо слишком пафосными, либо недостаточно точными, либо просто лишними, и он думал, что успеет потом, когда-нибудь, в следующий раз, но следующий раз не наступил, а теперь говорить было некому. Эта мысль оказалась тяжелее, чем сам факт смерти, потому что смерть — это неизбежность, а несказанные слова — это твой собственный выбор, который ты сделал неправильно. — Я тебя люблю, — наконец сказал он вслух. Только вот слушателей не было — только холодный камень склепа и одиннадцать цветов, которым через три дня суждено было рассыпаться в пыль.