Негативное пространство

Ноябрь в городе был мерзким. Не тот красивый ноябрь с хрустящим первым льдом и золотыми листьями, которые ещё чудом держатся на ветках, а настоящий питерский ноябрь: серое небо, мокрая взвесь вместо воздуха, ветер, который пробирает до костей, и ощущение, что солнце уволилось по собственному желанию и больше не вернётся. Тоня шла в мастерскую пешком от метро — пятнадцать минут по обледеневшим тротуарам, мимо панельных девятиэтажек, ржавых гаражей и круглосуточного ларька с шавермой, от которого пахло на всю улицу. Она купила кофе в пластиковом стаканчике, обжигала пальцы и думала о вчерашнем. О том, как Саша смотрела на неё. О том, как сказала «шея красивая». О том, как тронула кольцо в губе языком. «Блять, — думала Тоня, перешагивая через лужу. — Я же актриса. Я должна наблюдать за людьми, анализировать, раскладывать по полочкам. Почему я не могу разложить по полочкам Сашу Собакину?» Ответа не было. Саша не раскладывалась. Она была как тот самый пазл, в котором половина деталей от другой коробки, а вторая половина вообще потерялась при переезде. В мастерской уже горел свет. Тоня поднялась на третий этаж по скрипучей лестнице, толкнула дверь и вошла. Женька сидела на подоконнике, поджав под себя ноги в чёрных колготках, и красила губы своей фирменной помадой цвета гнилой вишни. Маленькое зеркальце в одной руке, тюбик в другой. На голове — наушники, из которых даже снаружи слышалось: Мукка — девочка с каре.  — Привет, — сказала Тоня. Женька подняла глаза, вытащила один наушник. — О, Тоша. Ты вовремя. Почти. Опоздала на четыре минуты, но Саша пока не заметила, она в кладовке, ищет какой-то растворитель. — А где кладовка? — В конце коридора. Не ходи туда, там пиздец. Пауки, пыль и старые холсты, которые никто никогда не закончит. Тоня сняла пальто, повесила на крючок. Оглядела мастерскую. Вчера она была слишком взволнована, чтобы рассматривать детали. Сегодня — другое дело. Мастерская была большой, но захламлённой. Два мольберта — один Сашин, второй чей-то ещё, задвинутый в угол и заваленный тряпками. Диван продавленный, с потёртой обивкой когда-то зелёного, а теперь непонятно какого цвета. На полу — пятна краски всех оттенков. На стенах — наброски, приколотые кнопками. Чьи-то портреты, чьи-то пейзажи, чей-то криво нарисованный кот. Подоконник заставлен банками с кистями, тюбиками, палитрами и той самой банкой из-под персиков, полной окурков. И запах. Запах масляной краски, растворителя, табака и чего-то ещё — может, старого дерева, может, пыли, может, времени. — Нравится? — спросила Женька, проследив за её взглядом. — Уютно, — сказала Тоня. — По-своему. — Это хаос, Тоша. Но в этом хаосе Саша живёт. И рисует. Она, блять, гений, ты ещё увидишь. Когда первый портрет закончит — ахнешь. — Ты видела её работы? — Я видела всё. Я с ней три года дружу. Она меня рисует иногда, когда у неё творческий запор. Говорит, у меня «интересное лицо». — А что это значит? — Это значит, что у меня нос кривой и скулы неровные, но вместе это работает. Саша так комплименты делает. Ты привыкнешь. Дверь скрипнула. Вошла Саша. Она была в чёрных джинсах, чёрной футболке с длинным рукавом и чёрных кедах. Белые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, но половина прядей выбилась и свисала вдоль лица. В одной руке — банка с растворителем, в другой — сигарета. — Тоша, — сказала она вместо приветствия. — Не опаздывай. — Я на четыре минуты... — Четыре минуты — это четыре минуты. Свет уходит. В ноябре свет — дефицит. Я не могу ждать. Тоня хотела возразить, но передумала. Что-то в тоне Саши подсказывало, что спорить бесполезно. — Ладно, — сказала она. — Не буду. Саша кивнула, поставила банку на подоконник, затушила сигарету о край банки с окурками и подошла к мольберту. — Сегодня начнём первый портрет в серии. Не эскиз. Полноценную работу. Масло. Это долго. Ты готова стоять час, может, полтора без движения? — Готова. — Тогда раздевайся. Тоня уже не вздрогнула. Почти. — До какого состояния? — Майка. Плечи и шея открыты. Волосы распусти. И сними серёжки, если есть. Мне не нужны лишние детали. Тоня кивнула и пошла за ширму. Старая, обшарпанная ширма с нарисованными кем-то пионами. Она сняла свитер, поправила майку, распустила волосы. Вынула из ушей маленькие серебряные гвоздики, сунула в карман джинсов. Когда она вышла, Саша уже стояла у мольберта и смешивала краски на палитре. Длинные пальцы двигались быстро, уверенно. Кольца поблёскивали. — Встань к окну. Левым плечом. Подбородок чуть выше. Вот так. — Саша подошла и поправила её позу. Руки легли на плечи Тони — легко, но ощутимо. Тоня почувствовала тепло сквозь ткань майки. — И не напрягайся. Ты опять как на допросе. — Я не напрягаюсь. — Напрягаешься. Плечи каменные. Дыши. Тоня выдохнула. Попыталась расслабиться. Саша отошла к мольберту, взяла кисть. — И улыбнись. — Зачем? — Ямочка на левой щеке. Я вчера заметила. Это важно для портрета. У тебя улыбка асимметричная, это редкость. Обычно люди улыбаются симметрично, это скучно. А у тебя — только слева. Это цепляет. Тоня улыбнулась. Не потому, что хотела, а потому что Саша смотрела на неё с таким требовательным выражением, что не улыбнуться было невозможно. — Вот, — сказала Саша удовлетворённо. — То, что нужно. И начала работать.                         *   *   * В мастерской стало тихо. Женька, которая до этого сидела на подоконнике, куда-то ушла — Тоня даже не заметила, когда. Остались только они вдвоём. Саша работала молча. Только шорох кисти по холсту, её дыхание и далёкий шум города за окном. Тоня стояла и смотрела на Сашу. На то, как она щурится, оценивая пропорции. Как двигаются её длинные пальцы с чёрными ногтями. Как она иногда отходит на шаг, смотрит на холст, потом снова на Тоню, и в эти моменты их взгляды встречаются. В первый раз Тоня отвела глаза. Во второй — тоже. В третий — не смогла. Саша смотрела на неё долго. Потом уголок рта дрогнул — та самая почти-улыбка. — Ты пялишься, — сказала Саша. — Ты тоже. — Я работаю. Мне можно. — А мне нельзя? — Тебе можно. Но тогда не жалуйся, если портрет выйдет странным. Я рисую то, что вижу. А если ты на меня смотришь, я вижу твой взгляд. И он тоже попадёт на холст. Тоня не нашлась что ответить. Она просто продолжала стоять и смотреть. И Саша продолжала рисовать. Прошло полчаса. Потом час. У Тони затекла спина, но она терпела. Саша предупреждала, что будет долго. — Можешь пошевелиться, — сказала Саша вдруг. — Перерыв пять минут. Тоня с облегчением опустила руки, размяла плечи. Подошла к подоконнику, взяла банку с окурками, посмотрела на неё с отвращением. — Почему вы её не вытряхиваете? — Потому что это Женькина банка. А Женька — ленивая жопа. — А ты? — А я не курю в мастерской. Только на подоконнике. И всегда тушу об край. Это Женька складирует. Тоня поставила банку на место. Посмотрела на Сашу. Та стояла, вытирала кисть тряпкой, и её лицо было сосредоточенным, но не злым. Скорее — уставшим. — Ты давно рисуешь? — спросила Тоня. — Всю жизнь. С четырёх лет. Мать говорила, я раньше научилась держать карандаш, чем ложку. — А почему именно портреты? Саша пожала плечами. — Люди — самое интересное. Пейзажи скучные. Натюрморты — вообще пиздец. А люди... У каждого лица есть история. Даже если человек сам её не знает, лицо расскажет. Морщины, шрамы, то, как он щурится, как улыбается. Я это вижу. И рисую. — А что рассказывает моё лицо? Саша подняла глаза. Посмотрела на Тоню долгим, изучающим взглядом. — Твоё лицо рассказывает, что ты боишься. Но не меня. Чего-то другого. Чего-то внутри себя. И ещё оно рассказывает, что ты хочешь, чтобы кто-то это увидел. И сказал тебе, что всё будет хорошо. Тоня замерла. В горле пересохло. — И что, — спросила она тихо, — всё будет хорошо? Саша молчала. Смотрела на неё. Потом сказала: — Не знаю, Тоша. Я не пророк. Я просто рисую. И вернулась к мольберту. — Перерыв закончен. Встань в позу. И улыбнись. Ямочка. Тоня встала. Улыбнулась. Но внутри что-то дрожало. «Она видит меня, — подумала Тоня. — Она правда видит. И это пугает больше, чем всё остальное».                         *   *   * Женька вернулась через час. Влетела в мастерскую, пахнущая холодом, сигаретами и уличной шавермой. В руках — бумажный пакет. — Я принесла жрать, — объявила она. — Саша, ты опять не ела с утра, я знаю. Тоша, ты голодная? Тоня, которая стояла в позе уже битый час, с благодарностью кивнула. — Перерыв на обед, — сказала Женька тоном, не терпящим возражений. — Саша, отложи кисть. Я серьёзно. Саша вздохнула, но отложила. Женька разложила на подоконнике шаверму, лаваш, какие-то пирожки, термос с чаем. — Садись, — скомандовала она Тоне. — Ешь. Тоня села на диван, взяла пирожок. Саша осталась стоять у окна, закурила. — Ты не ешь? — спросила Тоня. — Не хочу. — Она никогда не хочет, — прокомментировала Женька с набитым ртом. — Питается сигаретами, кофе и творческими муками. Я удивлена, что она ещё жива. — Женя, заткнись. — Не заткнусь. Ты должна есть, Собакина. Ты и так худая, как велосипед. Тоша, скажи ей. Тоня посмотрела на Сашу. Та стояла у окна, курила, смотрела на серый двор. Белые волосы выбились из пучка, свисали вдоль лица. В профиль она была... красивой. Очень красивой. Тоня впервые подумала об этом словом «красивая», а не «странная» или «пугающая». — Саш, — сказала Тоня. — Съешь хотя бы половинку. Пожалуйста. Саша обернулась. Посмотрела на неё. На пирожок в её руке. — Ладно, — сказала она. — Дай сюда. Тоня протянула ей пирожок. Их пальцы соприкоснулись. Саша взяла пирожок, откусила. Женька смотрела на это с выражением глубочайшего удовлетворения. — Бля, — сказала она. — Тоша, ты чудотворица. Саша Собакина ест. Я должна это запомнить. Записать в анналы истории. — Женя. — Молчу, молчу. Женька включила музыку на телефоне. Зависимость называется вроде бы. Алина эту же песню слушает частенько в комнате, так в памяти и отложилось. Она подпевала вполголоса, жуя шаверму, и выглядела абсолютно счастливой. Тоня ела пирожок и думала о том, что только что произошло. Саша послушалась её. Не Женьку, которая пилила её уже три года. А её, Тоню, которую знает второй день. Это ничего не значило. Наверное. Но почему-то внутри разливалось тепло.                         *   *   * После обеда сеанс продолжился. Саша работала ещё часа два, пока свет за окном не начал угасать. Ноябрьский день короткий — в четыре уже сумерки. — На сегодня всё, — сказала Саша, откладывая кисть. — Завтра в то же время. Не опаздывай. — Не опоздаю, — пообещала Тоня. Она оделась, попрощалась с Женькой, которая снова красила ногти на подоконнике, и пошла к двери. У порога обернулась. Саша стояла у холста и смотрела на начатый портрет. Лицо было сосредоточенным, но не напряжённым. Скорее — задумчивым. — Саш. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что видишь. Саша подняла глаза. Посмотрела на Тоню. Уголок рта дрогнул. — Это не услуга, Тоша. Это моя работа. Иди. Завтра продолжим. Тоня вышла. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу, где уже зажглись фонари и моросил мерзкий ноябрьский дождь. Она шла к метро и думала о Сашиных руках. О кольцах. О том, как Саша сказала: «Твоё лицо рассказывает, что ты хочешь, чтобы кто-то это увидел». И о том, что Саша увидела. В телефоне зажужжало. Сообщение от Женьки: «Ты ей нравишься. Я же говорила. Она съела пирожок. САША СОБАКИНА СЪЕЛА ПИРОЖОК ИЗ ТВОИХ РУК. Это, блять, исторический момент». Тоня улыбнулась. На левой щеке появилась ямочка. Она подумала: «Интересно, Саша это видела?» И поймала себя на том, что хочет, чтобы видела.                         *   *   * Вечером Тоня сидела в общежитии, на кровати, обложившись учебниками по истории театра. Соседка Лиза репетировала монолог Нины Заречной из «Чайки» — «Люди, львы, орлы и куропатки...» — и Тоня должна была готовиться к зачёту. Но вместо Каратыгина и Мочалова она видела перед глазами белые волосы и кольца на длинных пальцах. «Я схожу с ума, — подумала она. — Прошло два дня. Два. Я знаю её два дня. Так не бывает». Но где-то внутри она знала: бывает. Ещё как бывает. Просто с ней такого никогда не случалось. Она легла на подушку, закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыла Саша. Не пугающая. Не странная. Просто Саша. С её низким голосом, хрипотцой, кольцами и этой чёртовой почти-улыбкой. Тоня заснула с мыслью о том, что завтра снова пойдёт в мастерскую. И это было единственное, чего она по-настоящему ждала.