Негативное пространство

Понедельник в театральном пах пылью, старым деревом и лаком для волос. Тоня любила этот запах. Он был честным — пахло работой, потом, страхом перед выходом на сцену и бесконечными репетициями. В мастерской Саши пахло маслом, растворителем и табаком. Два разных мира. Два запаха, которые теперь существовали в её голове одновременно, смешиваясь во что-то третье — тревожное и манящее. Она сидела в зрительном зале на третьем ряду, поджав под себя ноги, и смотрела, как однокурсники мучают этюд «Встреча после долгой разлуки». Роман Борисович, сухой как палка, в неизменном сером пиджаке, сидел в первом ряду и каждые две минуты прерывал действо. — Не верю, — говорил он. — Вы встретили человека, которого не видели десять лет. А играете так, будто встретили соседку в лифте. Где эмоции? Где дрожь в голосе? Где пауза, блять, в конце концов? Студенты на сцене мялись, переглядывались, начинали заново. Тоня смотрела и думала о том, как сама сыграла бы эту сцену. Встреча после долгой разлуки. Кого бы она хотела встретить? Ответ пришёл мгновенно. Сашу. Сашу Собакину с её белыми волосами, кольцами на пальцах и проколами в губе. Сашу, которая смотрит так, будто видит тебя насквозь, и не извиняется за это. «Блядь, — подумала Тоня. — Я даже на парах думаю о ней. Это уже клиника». — Тяночкина, — голос Романа Борисовича вырвал её из мыслей. — Выйдите на сцену. Тоня вздрогнула. Поднялась. Прошла между рядами, поднялась на сцену. Свет софитов ударил в глаза, она зажмурилась на секунду. — Этюд «Ожидание», — сказал Роман Борисович. — Вы ждёте человека. Он очень важен для вас. Он опаздывает. Вы не знаете, придёт ли. Показывайте. Тоня закрыла глаза. И увидела мастерскую. Окно. Серый ноябрьский свет. Себя — стоящую у окна в ожидании, когда Саша закончит смешивать краски и скажет: «Встань в позу». Она начала. Она не играла — она вспоминала. Как стоит босая на холодном полу и смотрит в окно. Как слышит за спиной шаги Саши, шорох кисти, её дыхание. Как внутри всё сжимается от мысли: «Сейчас она посмотрит на меня. Сейчас». Она ходила по сцене медленно, бесцельно, как ходят люди, которые ждут и не знают, дождутся ли. Теребила край рукава — свой привычный жест, когда нервничала. Смотрела в темноту зала, как смотрела в окно мастерской, пытаясь разглядеть что-то в сером небе. В зале было тихо. Очень тихо. Тоня слышала только своё дыхание и стук сердца. — Стоп, — сказал Роман Борисович. Тоня замерла. Моргнула. Вернулась в реальность — сцена, софиты, тёмный зал, двадцать пар глаз, смотрящих на неё из темноты. — Хорошо, Тяночкина, — сказал Роман Борисович. В его голосе прозвучало что-то, похожее на уважение. — Очень хорошо. Верил. Садитесь. Тоня спустилась в зал. Алина, сидевшая на четвёртом ряду, схватила её за руку. — Ты чего? — прошептала Алина. — У тебя реально было видно, что ты кого-то ждёшь. Прям до мурашек. Ты кого представляла? — Никого, — соврала Тоня. — Врёшь. У тебя глаза были... такие. Как будто ты правда любишь того, кого ждёшь. Тоня ничего не ответила. Она смотрела на сцену, где уже мучился следующий студент, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. «Любишь», — повторила она про себя Алинино слово. Она никогда не думала об этом в таких терминах. Интерес. Влечение. Любопытство. Страх. Всё это было. Но «любишь»? «Я знаю её месяц», — сказала она себе. Внутренний голос, противный и честный, ответил: «И что?»                                   *   *   * После пар Тоня шла в общежитие пешком. Ноябрьский вечер был тёмным и промозглым, ветер задувал за шиворот, но ей не хотелось в метро. Хотелось идти, дышать холодом, чувствовать, как горят щёки, и думать. Она думала о том, как Саша смотрит на неё, когда рисует. О том, как пальцы с кольцами касаются её плеча, поправляя позу. О том, как Саша говорит: «У тебя шея красивая» — и это звучит не как комплимент, а как констатация факта. О том, как Саша стоит у окна и курит, а дым поднимается к потолку, и в этом есть что-то бесконечно одинокое и прекрасное. «Я хочу быть рядом с ней, — подумала Тоня. — Не только в мастерской. Не только когда она рисует. А всегда. Утром. Вечером. Ночью». Она остановилась посреди улицы. Мимо шли люди, обтекая её, как вода обтекает камень. Кто-то толкнул плечом, кто-то выругался. Тоня не замечала. «Я хочу просыпаться рядом с ней. Видеть её утром — сонную, с растрёпанными белыми волосами. Хочу, чтобы она смотрела на меня своими каре-зелёными глазами не только когда рисует, а просто так. Хочу слышать её голос с хрипотцой каждый день. Хочу... всё». Она выдохнула. Пошла дальше. «Я влюбилась. Блять. Я влюбилась в Сашу Собакину».                                   *   *   * В общежитии Алина сидела на кровати с учебником по истории зарубежного театра и грызла яблоко. Тоня вошла, скинула ботинки, пальто, упала на свою кровать лицом в подушку. — Ты какая-то странная в последнее время, — сказала Алина, не отрываясь от книги. — Я нормальная. — Нормальные люди не приходят домой и не падают лицом в подушку, как будто у них случилась трагедия вселенского масштаба. Тоня перевернулась на спину, уставилась в потолок. Белый, с трещиной в углу. Как в мастерской. Только в мастерской трещина шла от люстры к окну и напоминала реку. Саша как-то сказала: «Река, которая никуда не течёт. Как я». — Алин, — сказала Тоня. — М. — Как понять, что ты влюбилась? Алина отложила книгу и яблоко. Села по-турецки, посмотрела на Тоню с интересом. — Ты о той художнице? — С чего ты взяла? — С того, что ты только о ней и говоришь. «Саша сказала», «Саша нарисовала», «у Саши кольца», «Саша курит в окно». Я уже чувствую, что знаю эту Сашу лучше, чем некоторых наших однокурсников. Тоня вздохнула. — Я не знаю, что со мной. Я думаю о ней постоянно. Когда просыпаюсь — думаю, увижу ли её сегодня. Когда засыпаю — вижу её лицо. Когда она смотрит на меня, у меня сердце колотится так, что, кажется, она слышит. Когда она касается меня — даже случайно, поправляя позу, — у меня мурашки по всему телу. Это... это ненормально? Алина улыбнулась. — Это абсолютно нормально. Это и есть влюблённость. — Мы знакомы месяц. — И что? Время тут ни при чём. Ты либо чувствуешь, либо нет. Ты чувствуешь. Тоня снова уставилась в потолок. Трещина. Река, которая никуда не течёт. — А если это не взаимно? — спросила она тихо. — А есть сомнения? — Она... Она не говорит о чувствах. Она вообще мало говорит. Она рисует. И смотрит. И я не понимаю, что у неё внутри. Иногда мне кажется, что я ей интересна. Иногда — что я просто модель. Удобная. С подходящей фактурой. С ямочкой на левой щеке, которую она хочет нарисовать. — Ты спрашивала её? — Нет. — Почему? — Страшно. Алина спрыгнула с кровати, подошла к Тоне, села рядом. — Тош, ты каждый день выходишь на сцену и делаешь вид, что ты кто-то другой. Ты не боишься играть перед полным залом. А тут — ты сама. И тебе страшно. Потому что это по-настоящему. Но по-настоящему — это единственное, ради чего стоит бояться. Тоня закрыла глаза. Перед внутренним взором снова всплыла Саша. Белые волосы, каре-зелёные глаза, кольца на пальцах. И голос: «Ты подходишь». — Я подумаю, — сказала она. — Думай быстрее. А то упустишь.                                   *   *   * Ночью Тоня не могла заснуть. Алина давно сопела в подушку, за окном шумел ветер и моросил дождь, а она лежала и смотрела в темноту. Она думала о завтрашнем сеансе. Вторник. Три часа. Она снова придёт в мастерскую, снимет пальто, разденется за ширмой, выйдет и встанет в позу. Саша будет смотреть на неё и рисовать. «А что, если я сделаю шаг? — думала Тоня. — Что, если я перестану ждать и просто... скажу? Или покажу?» От этой мысли внутри всё сжималось. Страшно. Очень страшно. Но где-то под страхом пульсировало что-то ещё. Предвкушение. Надежда. Она представила, как после сеанса подойдёт к Саше. Как скажет: «Саш, мне нужно тебе кое-что сказать». Как Саша поднимет глаза от холста — каре-зелёные, с вечным прищуром. Как замрёт в ожидании. И что дальше? «Я не смогу, — подумала Тоня. — У меня язык отсохнет». Она перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. «Завтра, — решила она. — Завтра я хотя бы попробую быть смелее. Хотя бы посмотрю на неё дольше, чем обычно. Хотя бы не отведу взгляд первой». Это было маленькое решение. Крошечное. Но для неё — огромное. С этой мыслью она наконец заснула.                                   *   *   * Утро вторника началось с сообщения от Женьки: «Саша сегодня злая как собака. Не знаю, что случилось, но будь готова. Она разбила кружку и материла холст. Я ухожу, пока жива. Удачи». Тоня перечитала сообщение три раза. Сердце упало. Саша злая. Саша разбила кружку. Саша материла холст. Это было плохо. Она оделась быстро — джинсы, свитер, пальто. Волосы расчесала, оставила распущенными. Саша любила, когда распущены. Надела простые серьги, но потом вспомнила, что Саша просила снимать, и вынула. В метро ехала, глядя в чёрное окно, и пыталась успокоить сердце. «Она просто устала. У всех бывает плохое настроение. Это не из-за тебя». Но внутренний голос шептал: «А вдруг из-за тебя?»                                   *   *   * Мастерская встретила её тишиной. Женьки не было — видимо, правда ушла. Саша стояла у мольберта спиной к двери. Белые волосы собраны в небрежный пучок, плечи напряжены. На полу у её ног — осколки кружки. Той самой белой с трещиной, из которой Тоня пила чай. — Привет, — сказала Тоня осторожно. Саша не обернулась. — Саш? — Я слышала. Голос глухой, низкий, злой. Тоня сняла пальто, повесила. Подошла ближе, но остановилась в паре шагов. — Что случилось? Саша наконец обернулась. Каре-зелёные глаза были тёмными, почти чёрными. Под глазами — тени. Она явно не спала. — Ничего. Всё нормально. Раздевайся. — Саш... — Я сказала — раздевайся. У нас сеанс. Это прозвучало жёстко. Как приказ. Тоня замерла. Внутри что-то сжалось — обида? Страх? Она не понимала. — Ты можешь мне сказать, что произошло, — тихо сказала она. — Я не просто модель. Я... я человек. Саша резко повернулась к ней. Сделала шаг. Ещё один. Остановилась вплотную. Тоня чувствовала запах табака и краски, видела, как дрожат её пальцы с кольцами. — Ты человек, — повторила Саша. Голос низкий, с хрипотцой, пробирающий до костей. — А я — блядская художница, которая не может нарисовать то, что видит. Потому что то, что я вижу, нельзя нарисовать. Понимаешь? — Не понимаю. Саша смотрела на неё. Долго. Тяжело. Потом выдохнула, отошла к окну, закурила. — Прости, — сказала она. — Я не должна срываться на тебе. Это не твоя вина. — А чья? — Моя. Только моя. — Саша затянулась, выпустила дым в приоткрытое окно. — Я не сплю вторую ночь. Работа не идёт. Я смотрю на холст и вижу... тебя. Но когда пытаюсь перенести это на холст, выходит говно. Потому что ты... Ты живая. Ты двигаешься, дышишь, улыбаешься своей ебаной ямочкой. А на холсте — статика. Мёртвое. И я не знаю, как это исправить. Тоня слушала. Смотрела на Сашу — на её напряжённую спину, на белые волосы, на то, как пальцы сжимают сигарету. И вдруг поняла. Саша не злилась на неё. Саша злилась на себя. На то, что не может выразить то, что чувствует. На то, что словами не умеет, а красками — не получается. — Саш, — сказала Тоня тихо. — Что? — Я никуда не ухожу. Я буду здесь столько, сколько нужно. Хоть месяц, хоть два. Ты нарисуешь то, что видишь. Я знаю. Саша обернулась. Каре-зелёные глаза смотрели на неё — уже не злые. Уставшие. Уязвимые. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты талантливая. И потому что я тебе верю. Саша ничего не ответила. Просто смотрела. А потом — уголок рта дрогнул. Почти-улыбка. — Ладно, — сказала она. — Раздевайся. Давай работать. Тоня пошла за ширму. Сняла свитер, джинсы, бельё. Вышла. Саша стояла у мольберта и смотрела на неё. — Встань к окну. Как обычно. И улыбнись. Ямочка. Тоня встала. Улыбнулась. Ямочка появилась на левой щеке. Саша взяла кисть. — Вот так, — сказала она. — То, что нужно. И начала работать.                                   *   *   * Сеанс шёл своим чередом. Тоня стояла у окна, Саша рисовала. В мастерской было тихо, только шорох кисти и далёкий шум города. Но что-то изменилось. Что-то в воздухе. Тоня смотрела на Сашу — на её сосредоточенное лицо, на белые волосы, на кольца на пальцах. И впервые за всё время не отводила взгляд первой. Саша поднимала глаза от холста, встречалась с ней взглядом — и не отводила тоже. Это было как разговор без слов. Как танец. Как дуэль. Тоня чувствовала, как внутри что-то растёт. Что-то огромное, тёплое, пугающее. Она хотела подойти. Взять Сашу за руку. Сказать... Что? Она не знала. Слова не находились. Но, может, они были и не нужны. — На сегодня всё, — сказала Саша, откладывая кисть. — Ты хорошо работала. Тоня оделась, взяла пальто. У двери обернулась. Саша стояла у окна, закуривала. — Саш. — М. — Я рада, что я здесь. С тобой. Саша посмотрела на неё. Долго. Молча. Потом кивнула. — Я тоже, Тоша. Я тоже. Тоня вышла из мастерской с колотящимся сердцем. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо, но ей было тепло. Очень тепло. «Я скажу ей, — подумала она. — Не сегодня. Но скоро. Я скажу». И пошла к метро, улыбаясь своей ямочкой на левой щеке.