Негативное пространство

К середине недели погода окончательно слетела с катушек. Ноябрь решил, что ему мало быть серым и промозглым, и добавил ледяной ветер, который пробирал до костей, и снег с дождём, который лепил в лицо горизонтально. Город опустел — все, у кого была возможность, сидели по домам. Но у Тони возможности не было. У неё был сеанс. Она пришла в мастерскую насквозь мокрая, несмотря на зонт. Пальто промокло в плечах, волосы прилипли к щекам, руки покраснели от холода. Саша, как всегда, была уже там — стояла у мольберта, смешивала краски. Увидев Тоню, она остановилась. — Ты мокрая. — Правда? А я не заметила. Саша хмыкнула. Отложила кисть, подошла к Тоне, сняла с неё пальто — сама, не спрашивая. Повесила на спинку стула, придвинутого к обогревателю. — Садись. Чай сейчас будет. — Мне надо переодеться для сеанса... — Успеешь. Сначала согрейся. Ты дрожишь. Тоня села на диван. Её правда трясло — то ли от холода, то ли от того, что Саша только что сняла с неё пальто. Так естественно. Так буднично. Как будто делала это сто раз. Саша включила чайник, достала кружки. Белая с трещиной — Тоне. Чёрная с надписью «Я художник, я так вижу» — себе. Бросила пакетики, залила кипятком. Протянула кружку Тоне. — Пей. Тоня взяла кружку. Их пальцы соприкоснулись — на секунду, но Тоня почувствовала тепло Сашиной кожи. И кольца — холодные, как всегда. — У тебя руки ледяные, — сказала Саша. — Я шла пешком от метро. Перчатки промокли. — Дай сюда. Тоня не поняла. Саша взяла её свободную руку в свои — и начала растирать. Длинные пальцы с чёрными ногтями и кольцами двигались быстро, сильно, разгоняя кровь. Тоня смотрела на это заворожённо. — Ты всегда такая заботливая? — спросила она. — Нет. Только когда модель может заболеть и сорвать сеанс. — То есть это прагматизм. — Конечно. Я же чудовище. Ты забыла? Саша подняла глаза. Каре-зелёные, с прищуром. В них плясали искры — не злые, а... весёлые? Она играла. Опять. — Ты не чудовище, — сказала Тоня. — А кто? — Ты... сложная. Саша хмыкнула. Отпустила руку Тони — но не сразу. Задержала на секунду дольше, чем нужно. — Ладно, — сказала она. — Допивай чай и раздевайся. Свет уходит.                                 *   *   * Сеанс в тот день шёл странно. Тоня стояла в позе — сегодня без ню, второй портрет серии, в одежде, — но всё равно чувствовала себя обнажённой. Потому что Саша смотрела. Иначе, чем обычно. Не как художник. Как... «Как кто?» — спросила себя Тоня. Ответа не было. Был только Сашин взгляд — тяжёлый, изучающий, задерживающийся на изгибе шеи, на ключицах, на губах. — У тебя губа треснула, — сказала Саша. Тоня машинально облизнула губы. Саша проследила за движением. — Ветер, — сказала Тоня. — Обветрила. — У меня есть гигиеничка. Потом дам. — Ты и гигиеничкой пользуешься? А я думала, ты только скипидаром и сигаретами. — Я полна сюрпризов, Тоша. Это прозвучало двусмысленно. Тоня хотела что-то ответить, но Саша уже вернулась к работе. Тишина. Шорох кисти. Дыхание. — Подойди, — сказала Саша вдруг. — Что? — Подойди сюда. Мне нужно поправить свет. Тоня вышла из позы, подошла к мольберту. Саша отступила на шаг, пропуская её. — Смотри. Тоня посмотрела на холст. И замерла. Это была она. Но не просто она — не та Тоня, которую она видела в зеркале каждое утро. Это была Тоня Сашиными глазами. Плечи — мягче, чем она думала. Шея — длиннее. Взгляд — глубже. И ямочка на левой щеке — как подпись. Как признание. — Это... — Тоня не находила слов. — Не готова пока, — сказала Саша. — Тени не легли. И свет на волосах я ещё не вытянула. Но в целом... Похоже? — Это не похоже. Это я. Но лучше, чем я. — Это ты, — сказала Саша. — Просто я вижу тебя так. Тоня стояла перед холстом и чувствовала, как внутри что-то растёт. Что-то огромное. Тёплое. Страшное. — Саш, — сказала она тихо. — М. — А как ты меня видишь? Не на холсте. В жизни. Саша молчала. Тоня слышала её дыхание за своей спиной — ближе, чем обычно. Потом почувствовала тепло — Саша подошла почти вплотную. — Я вижу человека, — сказала Саша тихо. — Который приходит сюда каждый день. Мокнет под дождём. Дрожит от холода. Позирует часами и не жалуется. Смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел. И я... Она замолчала. — Что? — спросила Тоня, не оборачиваясь. — И я не знаю, что с этим делать. Тоня обернулась. Саша стояла совсем близко. Их лица разделяли сантиметры. Тоня видела каждую деталь: прокол в губе, два серебряных колечка; лёгкую тень под глазами; белые ресницы; родинку на скуле, которую раньше не замечала. — Ты можешь ничего не делать, — сказала Тоня. — Просто... быть. — Этого мало. — Почему? — Потому что я хочу больше. Тоня перестала дышать. Саша смотрела на неё — каре-зелёные глаза горели. Она подняла руку — длинные пальцы с чёрными ногтями и кольцами — и коснулась лица Тони. Провела по скуле, по щеке, остановилась у уголка губ. Тоня чувствовала холод колец и тепло кожи. Контраст. Как всё в Саше. — У тебя кожа холодная, — сказала Саша. — Это ты горячая. Саша усмехнулась. Убрала руку. Отступила на шаг. — Ладно. Вернись в позу. Нам ещё час работать. Тоня стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Губы горели — там, где Саша коснулась. — Тоша. — Да. — Вернись в позу. Пожалуйста. Тоня вернулась к окну. Встала. Поправила волосы. Саша взяла кисть. И они продолжили.                                 *   *   * Вечером, когда сеанс закончился и Тоня уже оделась, Саша подошла к ней с маленьким тюбиком. — Держи. Гигиеничка. — Спасибо. — Тоня взяла тюбик, их пальцы снова соприкоснулись. — Тоша. — М? — То, что я сказала... Про «хочу больше». Это не шутка. Не подкат. Я правда не знаю, что с этим делать. Тоня посмотрела на неё. Саша стояла — высокая, худая, с белыми волосами и вечно небрежной чёлкой. И выглядела она сейчас не как пугающая художница. А как человек. Уязвимый. Растерянный. — Может, не надо ничего делать? — сказала Тоня. — Может, просто пусть будет? — А если я испорчу? — Что? — Тебя. Нас. Это. — Саша обвела рукой мастерскую. — Я не умею... с людьми. Я умею с красками. Краски не обижаются. — Я не обижусь. Саша посмотрела на неё долгим взглядом. — Ты не знаешь этого. — Знаю. Я не краска, Саш. Я живая. И я здесь. И я никуда не ухожу. Саша ничего не ответила. Просто кивнула. И отошла к окну — закурить. Тоня вышла из мастерской. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу, где всё ещё мело мокрым снегом. Она шла к метро и думала о том, как Саша коснулась её лица. Как сказала «хочу больше». Как стояла растерянная и говорила «я не умею с людьми». И впервые за всё время Тоня подумала: «Она боится. Саша Собакина боится. Так же, как я». От этой мысли стало легче. И тяжелее одновременно.                                 *   *   * В общежитии Алина сидела на кровати и сушила волосы полотенцем. Малиновая половина была влажной и яркой, белая — пушистой и торчащей в стороны. Увидев Тоню, она отложила полотенце. — Ну что? Как сеанс? — Нормально. — «Нормально». — Алина прищурилась. — У тебя глаза горят и щёки красные. Это вы так работали или как? — Работали. Почти. — Почти? Тоня села на кровать, стянула ботинки. — Она сказала, что хочет больше. — Кто? Саша? — Да. Алина присвистнула. — И что ты? — Я сказала «просто пусть будет». — Мудро. — Думаешь? — Думаю, вы обе ебанутые. — Алина улыбнулась. — Но это хорошо. Ебанутые должны быть вместе. Тоня легла на кровать и уставилась в потолок. Трещина. Река, которая никуда не течёт. — Алин, — сказала она. — М. — А ты Женьке ответила? Алина покраснела — это было заметно даже в полутьме. — Ответила. — И? — Завтра иду в мастерскую. Сказала, печенье ещё осталось. Тоня улыбнулась. На левой щеке появилась ямочка. — Печенье — это серьёзно. — Очень. — Алина тоже улыбнулась и выключила свет. — Спокойной ночи, Тоша. — Спокойной. В темноте Тоня закрыла глаза и снова почувствовала Сашино прикосновение. Холод колец. Тепло пальцев. И голос: «Я хочу больше». «Я тоже, — подумала она. — Я тоже». И заснула.