Негативное пространство

После того разговора — когда Женька в лоб сказала «вы друг на друга пялитесь» — что-то изменилось. Не кардинально. Не так, чтобы всё перевернулось. Но атмосфера в мастерской стала другой. Более заряженной. Более... честной? Саша по-прежнему курила у окна, щурилась на холст и материлась, когда свет падал не так. Тоня по-прежнему позировала, стараясь не дрожать от холода и от Сашиного взгляда. Но теперь между ними появилось что-то ещё. Какая-то игра. Кто первый отведёт глаза. Кто первый скажет что-то не о работе. Саша начала первой. Это случилось в среду. Тоня стояла у окна в позе «полуоборот, левое плечо вперёд, подбородок приподнят». Саша работала молча уже минут сорок, и Тоня почти задремала стоя — так бывало, когда сеанс затягивался и мысли уплывали куда-то в серый ноябрь за окном. — Тоша, — сказала Саша, не отрываясь от холста. — М? — Ты когда в следующий раз в театральном будешь играть любовь, вспомни меня. Тоня чуть не вышла из позы. — Что? — Я говорю: будешь играть любовь — вспомни, как я на тебя смотрю. У тебя тогда глаза правильные становятся. Тёмные. Глубокие. Зритель поверит. Тоня не знала, что ответить. Она стояла и чувствовала, как горят щёки. Саша сказала это буднично, не отрываясь от работы, как будто обсуждала светотень или пропорции. Но слова были... другие. — Ты считаешь, ты на меня так смотришь? — спросила Тоня. — Я на тебя по-разному смотрю. Иногда как художник. Иногда нет. — А сейчас? Саша подняла глаза от холста. Посмотрела на Тоню долгим, тяжёлым взглядом. Уголок рта дрогнул. — Сейчас — нет. И вернулась к работе. Тоня стояла и пыталась восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Она понимала, что Саша играет. Провоцирует. Проверяет реакцию. И не могла понять, злит её это или... заводит? «Заводит», — честно ответила она себе.                                 *   *   * На следующий день Саша продолжила. Тоня переодевалась за ширмой — сегодня был сеанс ню, второй по счёту, и она уже почти привыкла. Почти. Когда она вышла, Саша стояла у мольберта и смешивала краски. — Знаешь, Тоша, — сказала Саша задумчиво, — если бы ты была картиной, я бы тебя не продала. — А что бы ты со мной сделала? — Повесила бы на стену и смотрела. Каждый день. Утром и вечером. Пока не надоест. — А тебе может надоесть? Саша подняла глаза. Каре-зелёные, с прищуром. — Нет. В этом и проблема. Тоня почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Саша говорила это легко, шутливо даже, но в глазах было что-то серьёзное. Что-то, что Тоня не могла расшифровать до конца. — Ты всегда так разговариваешь с моделями? — спросила она. — Нет. Только с теми, у кого ямочка на левой щеке. Тоня улыбнулась — автоматически, потому что Саша сказала «ямочка», и ямочка тут же появилась. Саша это заметила и удовлетворённо кивнула. — Вот. То, что нужно. Замри. И сеанс начался.                                 *   *   * Женька в этот день пришла позже обычного. Она влетела в мастерскую, пахнущая холодом и уличной шавермой, и с порога объявила: — Я привела гостью. Тоня, уже одетая после сеанса, сидела на диване с чаем. Саша мыла кисти. Обе обернулись. Из-за Женькиной спины выглянула Алина. Она была невысокая — сто шестьдесят с чем-то — но держалась так, будто занимает собой весь дверной проём. Голубые глаза оглядывали мастерскую с цепким любопытством. Волосы до плеч — половина выкрашена в белый, половина в малиновый — торчали в разные стороны, как будто она только что сняла шапку и даже не попыталась пригладить. Вид у неё был немного сумасшедший, немного театральный — впрочем, как у всех с их курса. — Ой, — сказала Тоня. — Алин? — Привет, — сказала Алина, всё ещё оглядываясь. — Я тебя искала вообще-то. Ты телефон забыла в комнате. Она достала из кармана куртки Тонин телефон. Тоня хлопнула себя по карману — и правда. — Спасибо. Ты специально из-за телефона ехала? — Ну... — Алина замялась, сунула руки в карманы. — Заодно хотела посмотреть, где ты пропадаешь. А тут такое... Она кивнула в сторону мольберта, в сторону Саши, в сторону банки с окурками. Женька плюхнулась на подоконник, закурила и с интересом наблюдала за сценой. — Это Саша, — сказала Тоня. — Саша, это Алина, моя соседка. Саша кивнула — коротко, сдержанно. — Привет, — сказала Алина и уставилась на Сашу откровенно, без стеснения. — Так это ты та самая. Тоша о тебе всё уши прожужжала. — Алина! — Тоня покраснела. — А что? Правда же. — Алина уже перевела взгляд на Женьку. — А ты, получается, Женя? — Женька, — поправила Женька, сверкнув вишнёвой помадой. — Просто Женька. Можно на «ты» и без отчества. Кофе будешь? У нас тут, правда, только пакетированный чай и растворимое говно, но зато с печеньем. — Я вообще-то не пью растворимое говно, — сказала Алина с серьёзным лицом. — А придётся. У нас тут демократия. — Женька выпустила дым в потолок и вдруг замерла, разглядывая Алинины волосы. — Слушай, а ты сама красилась или в салоне? — Сама. А что? — Да так. Прикольно. Малиновый — это смело. — Спасибо. — Алина взяла кружку, которую Женька ей уже протягивала. — Уговорила, демократия так демократия. Женька усмехнулась. Тоня заметила, как она смотрит на Алину — дольше, чем обычно смотрят при знакомстве, и с каким-то новым выражением. Не просто любопытство. Что-то ещё.                                 *   *   * Они просидели в мастерской ещё час. Саша работала молча, изредка бросая короткие реплики. Тоня позировала — на сегодня был запланирован ещё один короткий сеанс, теперь для второго портрета серии. А Женька и Алина сидели на диване, пили чай и тихо переговаривались. — ...и он говорит: «Не верю». А я ему: «Роман Борисович, ну как так-то, я же душу вкладываю». А он: «Душу, Тяночкина, надо на сцену класть, а не в штаны». — Это он тебе сказал? — уточнила Женька. — Нет, это он Алине сказал. Я не Тяночкина, Тяночкина — вон она. — Алина кивнула на Тоню. — Я Чайкина. Но все зовут Алина. Можно Лина, но Лина — это когда у меня хорошее настроение. — А сейчас какое? — Сейчас нормальное. Так что Алина. Женька засмеялась — низким, хрипловатым смехом, совсем не похожим на её обычное ржание. — А меня Женькой. Или Кашиной. Но если назовёшь Кашиной — я обижусь. — Договорились, Женька. Тоня стояла в позе и слушала. Ей было... приятно. Приятно, что две её вселенные — театральная и художественная — соприкоснулись и не взорвались. И что Женька, кажется, нашла кого-то, кто её слушает. А Алина — кого-то, кто её смешит. Саша тоже это заметила. Во время перерыва она подошла к Тоне и тихо сказала: — Твоя соседка понравилась Женьке. — Думаешь? — Я Женьку три года знаю. Она не сидит с человеком час, если он не интересен. И она не смеётся так. Обычно она ржёт во всё горло, а сейчас — как-то иначе. Тоня посмотрела на диван. Женька что-то рассказывала Алине, размахивая сигаретой; малиново-белая голова Алины кивала в такт. — Это хорошо? — спросила Тоня. — Посмотрим. — Саша пожала плечами. — Женька — это хаос. А хаос не всем подходит. — Мне кажется, Алине подходит. Она сама немного хаос. Саша хмыкнула, и это прозвучало почти одобрительно.                                 *   *   * После того как Алина ушла (с обещанием «заходить ещё, если можно» и Женькиным «конечно можно, блять»), в мастерской остались трое. — Ну что, Собакина, — сказала Женька, закуривая очередную сигарету. — Как тебе Алина? — Нормально, — сказала Саша. — «Нормально». Блять, ты многословна как всегда. А ты, Тоша? — Алина хорошая. Добрая. Немного сумасшедшая, но это театральное, там все такие. — Сумасшедшие — это мой типаж, — заявила Женька и вдруг осеклась, заметив, как Саша и Тоня переглянулись. — Что? — Ты это сейчас серьёзно? — спросила Тоня. — Абсолютно. У неё глаза красивые. Голубые — это редкость вообще-то. И волосы прикольные. И она смеётся над моими шутками. Это вообще уникальный случай. Обычно люди ржут не над теми шутками, над которыми надо. — А над какими надо? — Над моими. — Женька выпустила дым. — Короче, я завтра тоже приду. Когда сеанс? — В три, — сказала Саша. — Отлично. К трём. Может, Алина опять телефон принесёт. — И Женька подмигнула. Тоня засмеялась. Саша покачала головой, но уголок рта дёрнулся.                                 *   *   * Вечером Тоня вернулась в общежитие. Алина сидела на кровати, скрестив ноги, и сосредоточенно красила малиновую половину волос — подкрашивала корни. На плечах у неё было старое полотенце, на полу стояла миска с краской. — Что? — спросила Алина, заметив Тонин взгляд. — Ничего. — Тоша. — Ну... У тебя там... Женька эта. Она всегда такая? — Какая? — Смешная. И курит много. И помада у неё вишнёвая. И она говорит «блять» через слово. — Всегда. Алина отложила кисточку, откинулась на подушку и уставилась в потолок. — Она мне написала. — Что?! — Тоня села на кровати. — Когда успела? — У тебя телефон взяла. Сказала: «Дай свой номер, на случай если Тоша опять забудет телефон, я позвоню». Я дала. Она написала: «Приходи завтра ещё. У нас печенье осталось». — И ты что? — Сказала «приду». Тоня легла на свою кровать и уставилась в потолок. Трещина в углу. Как в мастерской. — Алин, — сказала она. — М. — По-моему, ты ей нравишься. Алина повернулась на бок, подпёрла голову рукой. Малиновая половина волос упала на лицо, голубые глаза смотрели с любопытством и тенью чего-то нового — кажется, надежды. — Думаешь? — Уверена. Алина ничего не ответила. Просто улыбнулась.