Карма

Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй.

А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.

 (Матф.5:27–28)

Настя со скрипящей душой, еле сдерживаясь от истерики, выждала, пока Саша пересядет на переднее сидение и тяжело задышала, наконец разрешив себе перевести дух. Ей было нечего сказать. Сил не осталось даже на последнюю стыдливую просьбу – уйти, отодвинуться от неё. Мир сузился до одного бескрайнего неудобства, до телесной осязаемости грязи. Настя судорожно пыхтела, стараясь привести себя в порядок, как минимум поправить одежду дрожащими после порыва страсти руками. Влага на её бёдрах медленно высыхала, покрываясь тонкой липкой корочкой на мягкой коже. Она неприятно щурилась, ерзая на месте. Саша, видевшая всё через зеркало заднего вида, бессильно злилась, сжимая в жилистых руках обтянутый кожей руль. Её сердце бешено колотилось, будто бы вот-вот, ещё чуть чуть, прямо сейчас, – прыгнет и остановится. Учащенный пульс отбивал траурный ритм, не дающий ни спокойно дышать, ни здраво мыслить. Машина сдвинулась с места, поехала по неровной грунтовой дороге. Низ живот больно сжался, у обеих. Саша включила радио и чуть прибавила громкость, заглушая витающие в узком пространстве гнетущие мысли. Играл саундтрек из финала какого-то грустного душещипательного фильма, и Настя, словившая странное чувство нелепости, глупо засмеялась, тут же прикрыв рот рукой. Саша раздраженно опустила глаза, легко стукнув пальцами по рулю. Настя резко дернулась. Они въехали в коттеджный район города, в некоторых местах неосвещенный фонарями. На улицах стояли небольшие, ухоженные по сезону домики. В окнах горел теплый желтый свет, иногда оттененный человеческими силуэтами. Саша принципиально не оборачивалась на заднее, не могла. Она решила для себя одно, главное, – наплевать. Наплевать на Настю, на родной город, на воспоминания о матери, на группировку. Да и на друзей тоже – наплевать. Ни звонят, ни пишут, ни узнают, где она. Вчера-сегодня тоже не особо обеспокоились пропажей. За окном заморосил дождь, прозрачные капли падали на затонированные окна автомобиля, скатываясь по нему извилистыми струйками. Настя следила за ними, не отрываясь, пока по её щекам, точно также, скатывались немые ручейки слез. И стоило машине остановиться, она упорхнула, не глядя под ноги. — Не пристегивалась, — заключила мысль Саша, хмыкая в расстроенных чувствах. Она не могла понять, разобраться и определиться – разводили её, или она? Кто плохой, а кто хороший? Настя сама подавала положительные сигналы, сама бежала вперед, сама целовала, жалась, цеплялась, крепко-крепко, не выпуская её из своих тонких пальцев. И играла с ней. Безудержно играла с Сашей в горячо-холодно, отдаляясь, когда вздумается. Ступала на шаг – отступала на три. Смотрела с устрашающим беспокойством, и не смотрела также, волнуясь, вклинивалась в её судьбу резко, но с невероятной мягкостью, разрушая все самовлюбленные постройки в Сашиной голове. А затем, в момент, Настя изменялась, шугалась, бежала, давала отвороты-повороты и сметала всё на своём пути, разрушая. Саша открыла третью бутылку шампанского, сидя на детской площадке близкой к дому Насти. Она немного промокла, сидя не под крышей и без зонта. Её раздражала мокрая одежда и кожа, но она назло подставляла лицо к небу, думая, будто бы это сможет очистит её мысли от шлака. Саша не ушлепала куда-то далеко, добрела до ближайшего магазина с алкоголем, даже понимая, что в такой час ей ничего не продадут, просто в надежде, в вере судьбу. И та повернулась к ней лицом. Добрая старушка, бабушка Ариша, караулившая заблудшие души у закрытого после одиннадцати часов вечера магазина, предложила Саше купить алкоголь у неё. Правда с наценкой. И теперь Саша пила, по грязному, не различая вкуса спирта и не чувствуя градуса. Напивалась, чтобы напиться. И, увы, у неё не выходило. Шампанское ударило в голову поздно, когда она поднялась с насиженного места на скамейке, пошатнулась и, наконец, приняла всё то тепло, разливающиеся в груди. Опьянение пришло неожиданно, но не менее приятно. Её губы растянулись в довольной улыбке, а голубые глаза обратились к дороге в сторону чужого-знакомого дома. Настя перестала быть ужасной в один миг. Саша передумала. Сейчас к Насте хотелось прикипеть, вжаться в мягкое наощупь тело до стиснутых зубов, до хруста костей, уткнуться носом в изгиб изящной шеи, слиться с ней в единое целое. И плевать. Снова. Плевать она хотела. На то, что Настя играет с ней в горячо-холодно. Ведь Настя слишком маленькая, хрупкая и милая. На неё и обижаться стыдно: себя не уважать. На Сашу лил холодный дождь. Тот постепенно расходился в масштабах. Третья бутылка шампанского валялась в нескошенной траве. А Саша уверенно шла на встречу своей погибели. Настя, за время, пока Саша набиралась смелости выяснить отношения напрямую, успела принять долгий душ, в котором чересчур яростно оттирала от себя следы чужих прикосновений. Допить оставшийся коньяк и, с сжирающими голову мыслями, свернуться на диване в позе эмбриона, ненавидя себя за разгорающиеся в сердце чувства. Они обе вошли в непонятную для них обеих игру. И Насте, неизвестно почему, впервые хотелось сдаться. Ей не было важно победить, в отличии от Саши. Но Настя не была трофеем, кубком, медалью, похвальной грамотой. От неё не останется ничего, кроме растекающейся внутри груди обжигающей нервозности. Поэтому Саша, честно, чхала на нормы морали, подходя к Настиному дому и шваркая модными кроссовками по вычищенному бетону. Тревожный слух Насти подвело её опьянение. Она не услышала чужого присутствия на заднем дворе, оттого продолжала лежать в гостиной, обнимая себя, бедную, за плечи. До одного момента. До тонкого писка стекла, а затем пошедшей по нему трещины. В комнату следом залетел булыжник, плюхаясь в мягкую обивку дивана. Настя рефлекторно поджала ноги под себя. Дыхание перехватило, сердце опустилось в пятки. Дальше реагировала быстро. Она тут же упала на пол, прилегая к плоскости грудью и ползком начала перебираться в сторону ванной, прикрыв уши и голову ладонями. И тут, в проеме окна, грациозно перелезая раму, показалась улыбающаяся Саша. Настя, перепугавшаяся досмерти второй раз за день, а по-доброму – третий, обессилено пала плашмя, щекой на пол, внутри закипая от злости. Саша приземлилась на четвереньках. Пьяной координацию держать затруднительно, однако она быстро исправилась, через секунду устойчиво укрепившись на двух ногах. Перед её глазами нарисовалась картина маслом – посреди комнаты на полу валялась Настя с растрепанными в разную сторону волосами, её тело вздымалось при каждом тяжелом вздохе. Что-то больно кольнуло внутри. Саша не медлила, быстро встрепенулась, немедленно подлетая к девушке. Она присела на корточки перед ней, бережно откинула шоколадные пряди от смугловатого лица, оглядела тревожным взглядом бледную кожу, рассмотрела зрачки и попросила высунуть язык. Последнее Настя сделала инициативно, с особым удовольствием: — Жива я, не дождешься, — язвительно, со злостным и пренебрежительным смешком. И в ответ получила такую же издевку – нежданный поцелуй. По позвоночнику бежал холодный ветер, покрывая позвоночник мурашками. Агрессия, которая должна была вылиться в ругань, плавно перетекла в поединок губ. Настя злилась, но отвечала – бурно и цепко, наказывая за свои вечные страдания. Саша же глумилась над ней – дразнила, навязчиво перехватывала инициативу, а после отпускала, чтобы играюче мазнуть языком по щеке. Она оторвалась от искусанных и исцелованных губ, с нескрываемым удовольствием вслушивалась в чужое сбитое дыхание. Настя осторожно выпуталась из рук, ласкающих плечи и лицо. Ей было практически физически больно делать это. Саша, отрываясь, посмотрела на неё недоуменно. Неужели снова? — Давай хотя бы не здесь, — отрешенно, отпуская глаза. И в пьяном хриплом голосе – полное смирение. У Саши потянуло низ живота, стоило Насте на локтях подтянуться, откидывая шелковистые волосы назад. Та в каждом моменте оставалась элегантной, грациозной и красивой. Саша прижала её к себе послушную, полыхающую жаром, поднимая. Настя встала, у неё подгибались ноги в коленях, она дрожала, сотрясаясь. Саша рывком кинула её к себе на руки, подбросив для удобства, пошла. — Саша! — вырываясь, крикнула Настя. — Молчи. — Отпусти, чего уж теперь... Сама пойду. *** Уже в спальне, в полумраке, освященным прикроватной лампой и фонарями соседей за окном, Саша резким движением притянула Настю к себе за шею, впилась в губы, вырывая из лёгких невольно-испуганный вздох, сплетающийся с её дыханием. Дождь снова закрапал. Настины пальцы слегка дрожали, когда она потянулась к краям Сашиной футболки. Она была упряма в своем желании: сняла её нетерпеливо, за края потянув наверх, чтобы оголить чужие плечи. Только после того, как футболка упала на пол, Саша, – словно своим действием Настя давала неозвученное разрешение, – развернула ту и принялась за её одежду. Она ловко справилась с уже слетавшим, в этот день, топиком, переключилась на крючки лифа сзади, выстегивая одну за другой. А у Насти в горле страшно пересохло от мысли, что происходит, к чему всё идет, к чему привела она сама. Но после стольких моментов обид – всего остального было уже мало. Мало поцелуев, мало простых касаний, мало, мало всего. Если рушить стены, то до основания, сразу же в этот омут, растворяясь целиком, как бы её ни пробирало страшным волнением перед очередной неизвестностью. Перед женщиной. Всё сжигало в себе вожделение, желание, тяга — касаться и касаться её, больше, ближе… тонуть, сгорать, истлевать, пока Саша умело возилась с её одеждой. Сорвала с неё лиф, отправляя его к своей футболке на полу. Настя рефлекторно скрестила руки на груди, прикрываясь. Её щёки мигом запунцевели, серьезнее и опаснее. У Саши сердце колотило накаленным безумием, разгоняя кипятком кровь. В ушах грохотало. Всё пространство будто исчезло куда-то, оставляя её тонуть в плену чужой красоты. Настя оставалась лишь в трусах, закрывающих бедра. Она протянула руку поперек, прикрывая небольшую грудь одной, – другой поползла вниз, чтобы натянуть ткань повыше. Расстояние между ними было минимальное, сокращенное обоюдной инициативой. Саша от веселья согнулась, смешок коснулся полуоголенного плеча, и каким-то образом это слегка ослабило напряжение между ними. Нежась в тепле этой близости, Настя откинула голову назад, положила ей на плечо, вынуждая её губы переместиться на висок. Сашина рука скользнула выше по грудной клетке, убирая чужие, легла на шею, но не сдавливая, пальцем нежно-дразняюще оглаживая линию челюсти, наверняка ощущая ладонью, как дрогнуло Настино горло на очередном непроизвольном вдохе. Той бы чувствовать тревогу, но тело реагировало иначе, вытягивалось, прижималось ещё теснее, жаждало, трепетало, отзывалось на каждое касание рук, что управлялись с её телом уверенно. Саша развернула её обратно к себе лицом. Тут же нашла её губы своими, вовлекла в очередной поцелуй, неприлично-глубокий, напористый и властный, заставляющий внутри что-то таять бесповоротно, растекаясь жаром по всему телу и собираясь особо ощутимо внизу живота. В упоении Настя даже не сразу различила, что пятится. От того, что наступала Саша, подталкивая таким образом её к постели. Опомнилась она только когда уже позади оказалась кровать, вынуждая колени подогнуться, а её – упасть. Ошарашенными глазами Настя проследила, как нагло Саша подвинула её, почти что кинула, на середину кровати, сама разместившись посреди раздвинутых ног, сначала одним коленом, следом подтянув второе. Ладони уперлись в постель, блондинистые волосы защекотали мягкое лицо. Настя, оторопев, потянулась к резинке Сашиных шорт, успевая слабо отвечать на поцелуй, требовательный и кусачий. Когда Саша отстранилась, чтобы снять шорты, Насте удалось прийти в себя и, собравшись с силами заново, прижать её к груди за плечи. Та довольно заурчала, с расцветшей мальчишечьей ухмылкой на губах, и Настю повело... Саша оказалось опытной. Её движения вызывали сладкую дрожь, каждый поцелуй заставлял плакать, от отстранения Настя хныкала, а от ласки тихо мычала. — Давай сюда, — позвала её Саша, после того, как звёзды взорвались у Насти под плотно закрытыми веками, бёдра мелко дрожали, а мурашки пробежались табуном по телу. Настя заставила себя приподняться, и низ живота сладко потянуло. Саша наклонилась, нежно обняв её лицо ладонями, и крепко-накрепко поцеловала, — Хорошо? — прошептала она в самые губы, заглядывая в зеленые беззащитные глаза, и едва Настя кивнула, она вновь прильнула к её губам своими. *** Утро, как предвещал вечерний дождь, выдалось пасмурным. Саша ещё спала, пока Настя успела позвонить мастеру по починке окон и сготовить приличный завтрак, стоя на обдуваемой со стороны гостиной кухне. Она держала в руках бутылку кагора, когда Саша, позевывая, без стеснения, в одной большой футболке и трусах, с растрепанными светлыми волосами, вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Она поёжилась, заходя на кухню. — Ты что, с утра пьянствуешь? — округлила глаза Саша, наблюдая за тем, как Настя наливает в стакан вино. — Это не чтобы напиваться, — поведала она Саше, которая уже взяла, рассматривая, в руку бутылку. — Конечно, не чтобы напиваться. Кто бы напился с одной бутылки? Умела же всё извратить. — Это для сосудов, — уточнила она, сама не зная зачем, словно бы уж её это образумило. А Саша посмотрел на неё вопросительно, и Настя, храня блеклую надежду, пояснила: — для моего здоровья. Саша изогнула бровь, присвистнув. — А я думала, наоборот, чтобы вылечиться – бухать надо перестать. Настя смиренно опустила плечи, печально вздохнув. Но. Затем Саша откупорила бутылку. Настя насторожилась. Плечи, до этого слегка опущенные в усталости, снова выпрямились, вся она распрямилась струной. — Что ты делаешь? — вопрос Настя задала поздно: красное уже плеснулось в другой стакан. Разбитое окно, кагор... Она начинала закипать. — А как ты думаешь, меня могут назначить смотрящей? — глядя беспардонно на неё, поднесла стакан ко рту, как что-то само собой разумеющееся. А Настя смотрела, оцепеневшая. Глазам поверить не могла. Она совсем… Ахуела? Струна в ней лопнула — рука метнулась сама по себе. Всего лишь одернуть её. Перехватила, не смотря даже. Капканом пальцев стиснула запястье. Однако у Насти, в отличие от Саши, осталась ещё одна свободная рука. Ей удалось только совсем немного сдвинуть стакан, который обхватила поверх чужой ладони, когда она уже отпивал глоток. Та дернулась, выплескивая часть содержимого. Кривая бордовая полоса побежала от уголка её губ вниз по подбородку. Частично обездвиженная, оттого, что одна рука в тисках, другая — на стакане, Настя просто подалась вперед, на носках, ловя каплю вина губами с Сашиного подбородка, прежде чем та пропала бы в никуда. Бездумно, совершенно, движимая чем-то. Мозг включился только секундой после. Обрушилось осознание, парализующее. Настя не вкладывала в это беглое, примитивное действие ничего двусмысленного. Ничего непристойного. Но стоило понять, что она сделала, и зажмурила глаза, стараясь успокоить дыхание. Саша выводила всё из-под контроля. Она брала и переворачивала все с ног на голову, делая это так очаровательно, что Настя, попросту, не успевала злиться. Саша, перехватив стакан, отставила его в сторону, сама же прижалась к чужим губы своими. Настя отстранилась. Саша кончиком носа провела по коже, чувствуя, забивая легкие этим вездесущим здесь запахом сладости. Настя задрожала. Саша хмыкнула и запрокинула ей голову, и она против воли приоткрыла губы, хватая беспомощно воздух. Саша скользнула между ними языком, проникая в горячий рот. Романюк пискнула, но отпрянуть не попыталась. Не брыкалась, не пиналась, позволяла чужому языку коснуться её собственного, смешивая привкусы одного и того же вина. Прошибло жаром. Тем же адреналином, как когда стояли под одним дулом пистолета. От воспоминаний сорвало окончательно с цепи. Саша зубами захватила её губу и с силой укусила, и тогда уже она дернулась. Нет уж, Настя, терпи. Перехватила её рукой поудобнее, надавила на затылок, вжимаясь крепче ртом. Она её загрызет прямо сейчас. Просто за сам факт существования в этом гребаном Калинове. Чувствуя этот сладкий вкус на языке, изучая беззастенчиво её рот и поглощая все её шумные, прерывистые выдохи один за другим, очень ярко представляла, как вчера на кровати выбивала такие же. Мутило рассудок, не тело, – прижавшееся вплотную к её, настолько хлипкому, что все эти кости могли в любой момент растрескаться. На самом важном задании. А что в Настиной голове? Раз уж опять отвечала. Уже не свалишь вину на ступор или алкоголь, не просто позволяла ей, впускала, сдаваясь. Руками Сашу не трогала. Стояла бревном, и будь она проклята за эту неожиданно сильную, выкручивающую тягу прижаться к ней так сильно, чтобы прочувствовать каждую по-птичьи ломкую кость. Саша обвила руку вокруг узкой талии, стискивая, ожидая криков и брани. Вместо этого – хриплый, сдавленный полустон из её горла в губы. Она и сама едва не застонала от злости на неё и на себя, от того, как лизнуло позвоночник пеклом, стекая, приливая кровью вниз. Бездумно скользнула коленом между её ног, втискиваясь, раздвигая, рукой при этом спускаясь к её бедру, крепко сжимая и приподнимая, едва не усаживая на стол. Только после этого Настя образумилась. Оторвалась через силу от её рта, попыталась отвернуть голову, отчего губы Саши мазнули по линии её челюсти. — Всё… всё, хватит, — взмолилась она в кои-то веки о пощаде. Это отчаяние в её голосе, постоянное, ногтями чесало какую-то больную необходимость глубоко в нутре и уж точно не сподвигало к тому, чтобы взаправду отпустить. Саша только немного выпрямилась. Сквозь пелену взглянула на неё сверху. Еле дышащую, раскрасневшуюся в щеках. В остальном — бледную как смерть. Как будто вот-вот потеряет сознание. Но Саша и задуматься всерьез не успела. Настя уже сдвинулась чуть в сторону, выскользнула из её ловушки подлой тактикой: всего-навсего сползла вниз. Уселась на пол, заставляя Сашу смотреть на неё теперь с высоты всего своего роста. Что, ноги не держат? У неё и самой дыхание сбилось, как у школьницы, футболистки. Шумно выдохнула, провела рукой по волосам. Отплеваться или хотя бы вытереть губы, которые всё ещё фантомно жгло от своего же натиска. Затишье в голове, как было после глухого выстрела. Накал спадал, и Саша, не слишком долго размышляя, села на пол тоже. Перевести дыхание. Сбоку от Настя, подпирая ножку стола спиной. Согнула чуть расставленные ноги, опустил на них предплечья. Намного более свободная поза, чем у Насти, подтянувшей коленки к груди и обнимающей их обеими руками. Щеку положила на них же. Взгляд – в одну точку. Не иначе как убила кого-нибудь только что. Но даже не пыталась отползти от неё. Сидела рядом, как ни в чем не бывало, как и она. Всего-то дюймы между их плечами. Смотрела, ни о чем не думая. Остывала. — Ну как, думаешь возьмут смотрящей? — нарушила в какой-то момент тишину, длившуюся так долго, что можно было уже забыть о существовании друг друга. Настя даже не повернулась. Подумала, нарочно не ответит, притворится, что её здесь нет, но ответила – легким кивком, так и не поднимая взгляд. Саша усмехнулась, качая головой. Удивительное создание. — Не обидишься? Настины брови дрогнули, хмуро и заторможенно, как будто её вопрос не сразу продрался через все слои её отрешенности. Отклеила наконец голову от своих коленок, посмотрела на неё недоуменно. Потихоньку осознавала, о чем она, и это замешательство растекалось по её радужкам настоящей усладой, потому что её эмоции, всей из себя сдержанной, вечно смущенной, откатили Сашу жгучей яростью. — Молчание – знак согласия, — беспечно заявила Саша напоследок. И, предоставляя Насте возможность вдоволь погоревать в одиночестве, – вышла, из коттеджа. *** Звонок раздался, как обычно, неожиданно. В этот раз не от Насти. Говорил мужчина, как поняла Саша, – бригадир. — Стрелять, как я понял, вы умеете, — лился из трубки противный бархатистый голос, — поедете на одно место, там тоже, позапугивайте. Саша и девочки, жившие с ней, уже сидели в Машиной машине. — Но без русской рулетки, — слащаво хмыкнул он, — используйте все пули. Стреляйте по ногам. — Пиздец, — не выдержала Вика, когда Саша отключила громкую связь, а после вовсе, – сбросила звонок. — Я стрелять не буду, — тут же отвергла идею Маша, разводя руками. — Он сказал, чтобы все выстрелили, — выделила Адель, не глядя унизив Машу. — Придётся, — хмыкнула Саша, двинув машину с места. — А что с Настиной машиной? — тактично спросила Маша. — Ей оставила. — А с Настей что? — осторожно поинтересовалась Адель, умными глазами исследуя выражение лица Саши в зеркале. Та только пожала плечами. — А ты где всю ночь была? — Гуляла.