Алгоритм сердца

Квартира встретила Исо тишиной, которая наступала только в двух случаях: либо Оруч ещё не вернулся с работы, либо он спит с открытыми глазами, притворяясь, что смотрит сериал. Сегодня был второй случай. С кухни тянуло чаем с бергамотом — значит, чайник кипел недавно. Исо стоял перед зеркалом и не перебирал рубашки. Сегодня он сменил тактику — и гардероб вместе с ней. Светлая серая майка, шорты. Никаких джинсов — в них было слишком жарко и слишком официально. В прошлый раз белая футболка сработала, но сегодня нужен был другой образ. Более расслабленный. Более уязвимый. Шорты, правда, были с карманами, из которых вечно что-то выпадало, но Исо решил, что риск оправдан. Он репетировал. Вслух. Как придурок (которым, вообще-то, и являлся). — Слушай, я в прошлый раз, возможно, немного… приукрасил свои познания. Но я правда люблю читать. Просто… не то, что мы обсуждали. Не классику. Другое. И я хотел, чтобы ты знала. — Ты опять разговариваешь с зеркалом? — донёсся сонный голос Оруча с дивана. — Я репетирую. Это этап «уязвимость». Я признаю, что не знаю классику, она видит, что я настоящий, и… — И она думает: «Боже, какой идиот, он выдумал цитату Дарси, а теперь извиняется». Гениальная стратегия, Исо. Прям Сунь Цзы. «Искусство войны» для чайников. — Я не читал Сунь Цзы. — По тебе видно. — Оруч отхлебнул чай и жестом указал на свою футболку. Сегодня на нём была свежая — «Мой брат — идиот, и я его лечащий врач». Подарок от коллеги на день рождения, который Оруч надевал исключительно в дни, когда Исо собирался хотя бы на второе свидание. То есть впервые с момента, как эту майку подарили. — Знаешь, что я тебе скажу как ветеринар? Животные не врут. Они не притворяются теми, кем не являются. Павлин не пытается убедить паву, что он орёл. Он просто раскрывает хвост. И если пава не впечатлена — может, это не та пава. А может, пава просто хочет увидеть настоящий хвост, а не крашеный. Понимаешь, о чём я? — Ты хочешь, чтобы я показал ей хвост? Мне волосы завязать? — За что мне всё это? — Оруч посмотрел на потолок с выражением человека, который спрашивает у вселенной, за какие грехи ему достался этот брат. Потолок молчал. Вселенная тоже. — Я хочу, чтобы ты показал ей себя. Не алгоритм. А себя. Того, который пишет колонки и надеется, что кто-то их прочитает и почувствует себя менее одиноким. — Это очень глубокая речь для человека в майке «Мой брат — идиот», — сказал Исо спустя паузу. — Это профессиональное. Я тебя лечу. — Оруч поставил кружку на подлокотник и поднялся, одёргивая футболку. — Если бы Всевышний хотел дать тебе мозги, он бы это сделал. Но он дал тебе меня. Поэтому заткнись и делай, как я скажу. — И что мне делать? — Расскажи ей то, что ты реально читал. Не по гуглу. Не по Википедии. То, что ты сам любишь. То, что тебя цепляет. Если она после этого не сбежит — значит, всё серьёзно.

***

Телефон Исо завибрировал, когда он уже спускался по лестнице. На экране высветилось: «Мама 🚨 СРОЧНО». За три года жизни в Бодруме Исо усвоил главное правило: когда мама звонит в день свидания, это никогда не бывает случайно. Он вздохнул и взял трубку. — Мам, я не голодаю. — Я не поэтому звоню! — возмутилась Зарифе на том конце. — Просто хотела узнать, как у тебя дела. Ты вообще не звонишь матери. Я тут с бабушкой сижу, она спрашивает про тебя каждый день. — Как бабушка? — Хорошо. Спрашивает, когда ты женишься. Я ей говорю — он работает, ему некогда. А она говорит — в моё время работали и женились. И ничего. — Я работаю над этим, мам. — Над чем «над этим»? Над работой или над женитьбой? — Над всем сразу. Я многозадачный. Зарифе вздохнула — тем самым вздохом, который Исо слышал с детства и который означал: «сын, ты меня расстраиваешь, но я тебя всё равно люблю». — Ладно, иди уже. Только не голодай. И если встретишь хорошую девушку… — Мам, я буквально выхожу на свидание прямо сейчас. — Правда?! — голос Зарифе взлетел на октаву вверх. — Как её зовут? Кто родители? Чем занимается? — Я не скажу, как её зовут, потому что ты начнёшь гуглить её семью до третьего колена. — Я не буду гуглить! Я просто спрошу у соседки, у неё сын работает в архиве… — Мам! — Всё, всё, молчу. Иди. И передай ей, что у нас в семье хорошие гены. У бабушки до сих пор свои зубы. Исо хотел ответить, что на втором свидании зубы бабушки — это перебор, но вспомнил, что на первом он цитировал несуществующего Дарси. По сравнению с этим зубы были отличной темой. — Я не буду передавать про зубы на втором свидании. — Почему? Это важная информация! — Мам, представь: я сижу в кофейне, смотрю на девушку и говорю: «Знаешь, у моей бабушки до сих пор свои зубы». Это звучит как угроза. — Ничего не угроза! Это генетика! Девушки должны знать, что у их детей будут хорошие зубы! — Мам, мы на втором свидании. О детях говорить рано. — О детях никогда не рано! Вот твой отец на втором свидании уже… — Мам, я вешаю трубку. — Исо! — Я тебя люблю. Пока. Он повесил трубку и выдохнул. Оруч, спускавшийся следом, похлопал его по плечу: — Она сказала про зубы? В прошлый раз мне говорила про печень. — В прошлый раз она говорила про дедушку, который дожил до девяноста. — У нас отличные гены, Исо. Ты должен этим пользоваться. На четвёртом свидании расскажешь про бабушкины зубы. На пятом — про дедушкину печень. К шестому она поймёт, что ты — генетический джекпот. — Ты хочешь, чтобы я рассказал девушке про печень? — Я хочу, чтобы ты вообще что-то рассказывал без гугла. Печень — уже прогресс.

***

В квартиру на другом конце Бодрума солнечный свет падал сквозь открытые окна, и вместе с ним в комнату вплывал запах цветов с улицы и шум мотороллеров. Фадиме стояла перед шкафом, уперев руки в бока, и смотрела на разложенные вещи с выражением человека, который уже двадцать минут пытается принять решение и с каждым разом всё дальше от него. Хитклиф сидел на кровати и наблюдал за хозяйкой с таким видом, будто вёл мысленный счёт её метаниям. Счёт был примерно три к нулю в пользу кота. Телефон пиликнул. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Севджан ✨ ну что ты уже выбрала наряд или опять стоишь над кучей шмоток как над трупом врага Фадиме 🥀 Он не враг. Он просто самоуверенный тип которого надо поставить на место. Но сегодня другая стратегия. Я буду не фанаткой. Я буду рассказывать про книги. Покажу ему книжный. Пусть поймёт, с кем связался. Акча 🦊 ооооо то есть ты будешь его впечатлять это уже не месть это что-то другое называется на букву «с» Фадиме 🥀 На букву «с» — это стратегия. Военная стратегия. Не придумывай. Акча 🦊 я ничего не придумываю я просто намекаю продолжай Элени 📚 Согласно моим записям, это третья встреча. Рекомендую синее платье. Оно подчёркивает серьёзность намерений и создаёт контраст с предыдущими образами. Фадиме 🥀 Элени, ты ведёшь записи? Элени 📚 Конечно. Это эксперимент. У меня папка «Проект Пингвин» и таблица «Динамика гардероба объекта Ф.» Фадиме 🥀 У тебя есть таблица по моему гардеробу?.. Я точно хочу это знать?...... Элени 📚 Да. Первая встреча — шорты и топ. Вторая — платье с ромашками. Третья — синее платье. Прогрессия от расслабленного к формальному. Это говорит о повышении уровня заинтересованности объекта Ф. Фадиме 🥀 Я не объект Ф! Я твоя подруга! Элени 📚 В данный момент ты — объект наблюдения. Подругой ты будешь после эксперимента. Это научная этика. Севджан ✨ оставь её, Фадиме, она не лечится расскажи лучше про план Фадиме 🥀 План такой: я веду его по книжному, показываю книги. Рассказываю легко, с юмором, без лекций. Он слушает и понимает, что я — кладезь знаний. Акча 🦊 а он что в это время делает Фадиме 🥀 Надеюсь, записывает. Ну или как минимум понимает, какой алмаз ему достался. Умная, красивая... ну не девушка, а сказка! Акча 🦊 на её самооценку Севджан ✨ в прошлый раз он выдумал цитату Дарси. В этот раз, наверное, выдумает цитату Дракулы Фадиме 🥀 Посмотрим. Если опять начнёт — я его стукну книгой. Тяжёлой. У Амирума есть энциклопедия, пять килограмм. Акча 🦊 не надо энциклопедией он тебе ещё пригодится для других целей Фадиме 🥀 Для каких других целей? Акча 🦊 для разговоров о литературе а ты о чём подумала фу, извращенка Фадиме 🥀 Ни о чём. Всё, я пошла собираться. Акча 🦊 воспитывай в синеньком платье 😏 Фадиме убрала телефон в сумку, поправила волосы перед зеркалом, надела серьгу-полумесяц и всё же синее платье. Хитклиф проводил её взглядом, зевнул и снова закрыл глаза — мол, «разбудите, когда эта драма закончится».

***

«Книжный шёпот» прятался на узкой улочке за рынком — в старом доме с деревянными балками и вывеской, которая скрипела на ветру с таким звуком, будто жаловалась на жизнь всем проходящим мимо. Внутри пахло бумагой, кофе и временем — тем самым тёплым запахом, который бывает только в старых магазинах: книжная пыль, кожа переплётов, едва уловимый аромат ванили от свечей, которые Амирум Дайы зажигал по вечерам. Стеллажи уходили под потолок, и между ними вились узкие лестницы на второй этаж — деревянные, вытертые тысячами шагов, с перилами, которые чуть скрипели, если на них опереться. В углу, под лампой с оранжевым абажуром, стояло продавленное кресло владельца с подушкой, помнившей форму его тела лучше, чем он сам. Сам Амирум Дайы — мужчина в возрасте, сухонький, с очками на цепочке и вечно недовольным лицом человека, пережившего пять экономических кризисов и не собиравшегося умирать, пока не продаст последнюю книгу — сидел в этом кресле, читал газету и пил чай из маленького стаканчика. За барной стойкой кофейни, притулившейся в углу книжного, маячила фигура его сына Эюпхана — молодого парня с напомаженными волосами и таким выражением лица, будто он только что проглотил лимон и теперь пытался улыбнуться, чтобы никто не заметил. Эюпхан увидел Фадиме раньше, чем она успела подойти к стойке, и тут же оживился. Рука с тряпкой, которой он лениво протирал кофемашину, замерла. — Фадиме! — он расплылся в улыбке, которая, как ему, видимо, казалось, была обаятельной, а на самом деле напоминала оскал. — Ты сегодня одна или… — он осёкся, заметив Исо, который вошёл следом. Улыбка слегка увяла. — Или не одна. — Не одна, — подтвердила Фадиме и повернулась к Исо, понижая голос: — Это Эюпхан. Сын Амирума. Он тут работает. В прошлый раз он сказал мне, что я похожа на книгу, которую он хотел бы прочитать. Бедный парень, — подумал Исо. — Он реально верит, что эта фраза работает. Интересно, сколько девушек он уже так потерял? Судя по тому, что Фадиме стоит здесь со мной, а не с ним, — как минимум одну. — И ты не убежала? — спросил он вслух. — Я ему сказала, что я — редкое издание и не продаюсь. — Понял. Значит, я — читательский билет? — Временный. Не зазнавайся раньше времени. Эюпхан, почувствовав, что над ним смеются, решил реабилитироваться. Он подошёл к стойке и, глядя на Исо с видом человека, который сейчас покажет, кто тут главный, спросил: — Вам кофе? — Два, — сказала Фадиме. — Латте с карамелью и американо. — Для вас — скидка, — Эюпхан подмигнул Фадиме и снова покосился на Исо. Он только что подмигнул ей при мне, — отметил Исо. — Смелый парень. Глупый, но смелый. Интересно, если я ему скажу, что я тоже работаю с текстами, он предложит мне книгу о пикапе? — Спасибо, — сказала Фадиме ровно. — Но мы без скидки. Мы независимые. Эюпхан вздохнул и принялся готовить кофе. Исо наклонился к Фадиме: — Он всегда такой? — Всегда. В прошлый раз он пытался угадать моё любимое стихотворение. Назвал сонет Шекспира. Даже без номера. Я сказала, что моё любимое — «Ворон» Эдгара По. Он не понял, кто такой Эдгар По. Спросил, не тот ли это парень, который играет в «Мстителях». — И ты всё ещё сюда ходишь? — Тут книги. И Амирум. Ради этого можно терпеть. Тут, словно услышав своё имя, из кресла под лампой подал голос сам Амирум. Он отложил газету, снял очки и протёр их краем рубашки: — Фадиме! — прокричал он через весь зал. — Опять пришла. И опять не одна. В прошлый раз ты была с подружками, теперь с парнем. Прогресс! — Амирум, это Исо. Исо, это Амирум Дайы. Он владелец. И он обсуждает мою личную жизнь громче, чем следовало бы. — А что мне её обсуждать шёпотом? — искренне удивился Амирум. — Тут все свои. Кроме него, — он кивнул на Исо. — Но он вроде ничего. Глаза бегают, но это пройдёт. Я тоже в молодости бегал глазами, пока не встретил жену. — Вы женаты? — почему-то удивился этому факту Исо. — Тридцать два года в октябре. — Амирум наставил на Исо палец: — Обидишь девочку — пришибу энциклопедией. Или пришибёт Эюпхан. Если не упадёт сам. — Пап! — возмутился Эюпхан от кофемашины. — Что «пап»? Ты у меня вон какой вымахал, а девушку до сих пор не нашёл. В твоём возрасте у меня уже был ты. — У вас не было меня в моём возрасте, пап. Я у вас появился позже. — Иш, как раскудахтался! Не умничай. Готовь кофе. Господи, — подумал Исо. — У них тут семейное шоу. Может, у них и программа есть? «Амирум и Эюпхан: книжный стендап». Я бы купил билет. Фадиме тронула его за плечо: — Привыкай. Это норма. В следующий раз он расскажет тебе про свои болячки. — Я слышал! — крикнул Амирум. — И не расскажу! Ещё рано. Вот на четвёртый раз — расскажу. — На третий! — крикнул Эюпхан. — На третий рано! Я рассказывал про печень твоей матери на пятом! — рявкнул Амирум. Фадиме взяла свой латте и, не дав Исо даже потянуться к карману, протянула купюру Эюпхану. Исо открыл было рот — она подняла палец: — Даже не начинай. В прошлый раз ты платил за меня. Сегодня моя очередь. — Но я хотел заплатить за кофе! — Я знаю. Поэтому я плачу первой. Учись принимать поражения, пингвин. Когда она отвернулась к полке с книгами, Исо быстро сунул смятую купюру в её открытую сумку. Эюпхан заметил это, открыл рот — и Исо прижал палец к губам. Эюпхан вздохнул и молча принялся протирать кофемашину. — Тридцать два года в браке — и до сих пор спорит о том, на каком свидании рассказывать про печень. — продолжил разговор Фуртуна, поравнявшись с девушкой. — Это семейное, — вздохнула Фадиме. — Эюпхан в прошлый раз на второй встрече рассказал девушке про свою коллекцию камней из почек. С датами. В альбоме. Она не пришла на третью. — Не могу её осуждать. — Определённо.

***

У стеллажа «Философия и психология» стояла Элени. Она держала в руках толстую тетрадь и что-то быстро записывала, периодически выглядывая из-за книг и сверяясь с происходящим в соседнем проходе. На ней было светлое платье, очки в тонкой оправе сползли на кончик носа, но она этого не замечала — слишком была увлечена. Оруч заметил её, когда проходил мимо с книгой по анатомии кошек в руках. Шестой по счёту. Он сам не знал, зачем ему шестая книга по анатомии кошек, но раз уж пришёл в книжный следить за тем, чтобы не облажался брат, нужно было оправдать своё присутствие. Он остановился у неё за спиной, заглянул через плечо и прочитал вслух: — «Объект Ф. демонстрирует повышение уровня заинтересованности. Объект И. нервничает и крутит крышку от стаканчика. Отмечено три случая физического контакта — два случайных, один предположительно намеренный со стороны объекта Ф.». Вы это серьёзно записываете? Элени подпрыгнула на месте. Тетрадь чуть не выпала у неё из рук, но она успела прижать её к груди и развернулась к незнакомцу с выражением праведного гнева. — Это научное наблюдение! — возмутилась она, поправляя очки. — Я веду контролируемый эксперимент по формированию романтической привязанности в условиях взаимного обмана. У меня папка «Проект Пингвин» и таблица динамики. А вы кто такой и почему читаете мои записи? — Я лечащий врач одного из ваших объектов, — Оруч указал на свою футболку, расправляя ткань так, чтобы надпись «Мой брат — идиот, и я его лечащий врач» была видна во всей красе. — Тут написано. Элени прочитала надпись. Перевела взгляд с футболки на его лицо. Потом обратно на футболку. — Это не профессиональное заключение, — сказала она наконец. — Это братская ирония с элементами гиперболы. Я знаю разницу. Я изучаю текст. И ваш текст говорит мне, что вы не врач, а ветеринар. Или, возможно, очень самоироничный терапевт. — Ветеринар. — Я так и подумала. У вас руки как у ветеринара. Оруч моргнул. — Вы определяете профессию по рукам? — Я определяю всё. Это моя суперсила. — Она поправила очки с таким видом, будто это всё объясняло. — У ветеринаров часто бывают очень развитые тактильные ощущения в пальцах. Это связано с необходимостью пальпировать мелких животных. Я читала исследование. — Вы читали исследование про пальцы ветеринаров? — Да. И про уровень стресса у кошек при разных типах захвата. И про то, как кошки выбирают человека. И про брачное поведение млекопитающих. Последнее сейчас особенно актуально. — Она кивнула в сторону стеллажей, где скрылись Исо и Фадиме. Оруч посмотрел на неё — на растрепавшиеся каштановые волосы, на очки, которые снова сползли на кончик носа, на тетрадь, исписанную аккуратным почерком с какими-то пометками на полях, — и вдруг улыбнулся. Не профессионально, не как ветеринар пациенту, а как-то иначе. Теплее. — Вы странная, — сказал он. — Я знаю. Это нормально. Я приняла это много лет назад и теперь использую как преимущество. — Она сделала паузу. — Ваш брат, кстати, не идиот. У него высокий уровень скрытой эмпатии, но низкий уровень фактических знаний по литературе. Это лечится. Я читала исследование. — Вы читали исследование про то, как лечить недостаток литературных знаний? — Я читаю всё. Это часть моей суперсилы. И ваша футболка — это защитный механизм. Вы используете юмор, чтобы скрыть, что на самом деле переживаете за брата. Я это понимаю. У меня у самой есть подруга, которая сейчас стоит в десяти метрах от нас. Оруч помолчал, глядя на неё с чем-то средним между удивлением и восхищением. — Ладно, исследователь, — сказал он наконец. — Раз уж мы оба здесь и оба следим за одними и теми же людьми, может, объединим усилия? У меня есть информация о поведении объекта И. в естественной среде обитания. Он разговаривает с зеркалом перед свиданиями. И репетирует речь. Вслух. Как попугай. — Правда? — Элени загорелась научным интересом. Её ручка уже зависла над тетрадью. — Это важно! Репетиция речи — признак неуверенности и одновременно перфекционизма. Как часто он это делает? — Перед каждым свиданием. Я веду статистику. За последний год — два раза, но оба с этой девушкой. И он хранит чеки из супермаркета в карманах шорт. Не знаю, важно ли это для науки, но факт есть. — Чеки из супермаркета — это может указывать на рассеянность или подсознательное нежелание расставаться с материальными подтверждениями бытовых действий. Записываю. — Она быстро застрочила в тетради. — В обмен я могу предоставить информацию об объекте Ф. Она выбрала синее платье — это маркер смены стратегии. Глухой ворот — попытка скрыть эмоциональную уязвимость. И она поправляет волосы каждые три с половиной минуты, когда нервничает. Я засекала. У меня таймер в телефоне. Оруч посмотрел на неё с чем-то средним между ужасом и восхищением. — Вы засекали, как часто подруга поправляет волосы? — Это называется систематическое наблюдение. Я не жду, что ветеринар поймёт. — Я понимаю. Я сам веду статистику по пациентам. У меня есть кот с нервным тиком — он дёргает ухом каждые сорок секунд. Я записывал. Две недели. Пока не выяснил, что его просто раздражает мой кондиционер. Элени улыбнулась — впервые за разговор. Улыбка у неё была неожиданно тёплая, совсем не такая, как её строгий научный тон. — Значит, вы тоже ведёте наблюдения. Тогда предлагаю обмен данными. Чисто научное сотрудничество. — Чисто научное, — согласился Оруч. — Давайте телефон. Они обменялись номерами. Оруч записал её как «Элени» — без смайликов, без эмодзи. Просто имя. Элени, заглянув в его телефон, заметила: — Вы записали меня без эмодзи. Обычно люди добавляют смайлик. — Я не добавил, потому что вы — не смайлик. Вы — Элени. Этого достаточно. Элени на секунду замерла, потом поправила очки и записала его как «Объект О.» — и, подумав, добавила эмодзи кота. — За что кот? — спросил Оруч. — Вы ветеринар. Это очевидно, как минимум потому, что у вас в руках книга по анатомии кошек. И у вас руки как у ветеринара. — Вы уже говорили. — Это был комплимент. Я решила его повторить. Они постояли ещё секунду в неловкой тишине, а потом из соседнего прохода донёсся недовольный голос Амирума. Элени и Оруч переглянулись и оба прыснули. — Встретимся на следующем их свидании? — Вы приглашаете меня на свидание? — Я приглашаю вас на совместное наблюдение. Это разные вещи. — Конечно. Разные. — Он улыбнулся. — Моя жизнь — это исследования. — Значит, у нас обоих жизней хватит на пару наблюдений. Элени записала в тетрадь: «Объект О. демонстрирует нетипичную для самцов прямолинейность и заботу о брате, маскируемую юмором. Сказал, что я — не смайлик. Это было неожиданно приятно. Требуется дополнительное наблюдение». Они разошлись в разные стороны — Оруч к выходу, Элени вглубь книжного, — и каждый думал о том, что следующее «совместное наблюдение» не помешало бы запланировать заранее.

***

Объекты наблюдения в это же время углубились в лабиринт стеллажей. Фадиме сняла с полки первую книгу — аккуратно, почти нежно, как берут что-то знакомое и любимое. — Так, — сказала она, — давай сразу договоримся: я не буду спрашивать, что ты читал. Я и так поняла. Просто слушай. Я покажу тебе книги, которые стоит прочитать. Без занудства. И ещё кое-что. Я филолог. Британская литература XIX века. Курсач, Бронте, Остин — всё это моя профессия, а не просто хобби. Исо поперхнулся кофе. Фадиме терпеливо ждала, пока он прокашляется. — Ты филолог? — прохрипел он. — Да. — И ты слушала, как я… — Выдумывал цитату Дарси? Да. С большим удовольствием. — Почему ты не сказала?! — Ты был таким уверенным. Я не хотела тебя травмировать. Кроме того, это был уникальный полевой материал. Исо закрыл глаза и досчитал до трёх. — Я извиняюсь. Официально. За всё. За Дарси. За Остин в семнадцать лет. За Эйр-воздух. За всё. Крышечка в его пальцах сделала ещё один оборот и слетела с резьбы. Исо поймал её в последний момент, сделал вид, что так и задумано, и положил на стол. Фадиме посмотрела на крышечку, потом на него: — Знаешь, у тебя есть талант. Ты можешь сломать всё, что попадает тебе в руки. Салфетку, этикетку, теперь крышечку. Что дальше? Книга? — Я не ломаю. Я… тестирую на прочность. — Крышечка тест не прошла. — Крышечка была слаба духом. — Ну тогда извинения приняты, — она улыбнулась. — Но учти: теперь я буду следить за каждым твоим словом. Профессионально. — Значит, сегодняшний ликбез — это экзамен? — На пересдачу. Ты провалил первую попытку. Сейчас — вторая. Не подведи, пингвин. Исо кивнул с готовностью нашкодившего студента. — Начинай. Я весь внимание. Даже телефон отключу. — Не надо отключать. Вдруг мама позвонит — спросит про невесту. Чёрт, она реально запомнила, — подумал Исо. — Это пугает и одновременно… впечатляет. Наверное, филологи все такие. Или только она. — Почти. Она просила передать, что у бабушки до сих пор свои зубы. Фадиме моргнула. Потом ещё раз. — Это какая-то караденизкая традиция — на втором свидании обсуждать зубы бабушки? — Это мама. Она считает, что хорошая генетика — это аргумент. — И как, аргумент работает? — Пока не знаю. Ты как, убеждена? Он реально сейчас обсуждает со мной бабушкины зубы, — Фадиме едва сдерживала смех. — На втором свидании. В книжном. Это самый странный диалог в моей жизни. И почему-то он мне нравится. Нет. Не он. Ситуация. Ситуация мне нравится. Исо отключил телефон и зачем-то начал крутить крышечку от стаканчика с американо — открутил, закрутил, снова открутил. Крышечка жалобно скрипнула. Фадиме проводила её взглядом: — Ты в курсе, что крышечки от кофе не предназначены для многоразового использования? — Это помогает мне сосредоточиться. — На чём? На том, чтобы не умереть от страха перед филологом? — В точку. — Ладно. Продолжаем про книги. — Она подняла книгу в мягкой обложке: — Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея». Это не скучная классика, не бойся. Это про парня, который продал душу за вечную молодость. Его портрет стареет вместо него, а он остаётся красивым и молодым. И думает, что это круто. Спойлер: нет. Не круто. Вообще. — Звучит как эпизод «Чёрного зеркала». — О! — Фадиме просияла. — Именно! Уайльд придумал «Чёрное зеркало» в тысяча восемьсот девяностом году. А ещё он говорил: «Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему». Это его настоящая цитата, заметь. Не выдуманная. — Записал, — Исо сделал вид, что набирает в телефоне. — «Уайльд. Настоящая цитата. Не как у некоторых». Сохранил. — У тебя там уже целый файл? — «Фадиме_ликбез_финал_2». Хочешь посмотреть? У него есть файл с моим именем, — отметила Фадиме. — Он назвал его «ликбез». Это мило. И почему-то приятно. Стоп. Никаких «приятно». Это просто наблюдение. — Я хочу, чтобы ты прочитал книгу, а не записывал за мной, — сказала она вслух. — Я уже начал. Прочитал половину «Гордости и предубеждения». После прошлого раза. Фадиме замерла. Книга в её руке чуть не выпала. — Ты читал Остин? — Ну да. Чтобы знать, в чём позорился. И проверил — мокрой рубашки там нет. Ни одной. Вообще. Фадиме расхохоталась — легко, запрокинув голову. — Ты читал классику, чтобы проверить, есть ли там мокрая рубашка? Это лучшая мотивация для чтения, которую я когда-либо слышала! — Я старался. И ещё я понял, что Дарси — зануда, но Элизабет крутая. Она его терпит, и диалоги у них — как пинг-понг. Он читал Остин. Он реально читал Остин. По ночам. В телефоне. Добровольно. Я, кажется, сейчас заплачу. Нет. Я филолог. Я не плачу. Просто аллергия на книжную пыль. — Ого, — сказала она, и голос прозвучал мягче, чем она планировала. — У тебя почти литературный анализ. Пингвин-критик. Мне нравится. — Спасибо. Я теперь думаю — может, мне начать вести колонку о классике? «Пингвин читает Остин». Или «Записки пингвина-недоучки». — Боюсь, твой редактор не оценит. — Эмине? Она скажет: «Исо, ты опять начитался гугла». Но я ведь не гуглил! Я правда читал! В телефоне! По ночам! — По ночам? — Фадиме удивлённо подняла бровь. — Ну да. Перед сном. Глава-две-пять. Вместо соцсетей. Оруч — это мой брат, вдруг ты забыла, — думает, что я с кем-то переписываюсь, а я читаю про Элизабет и Дарси. Он читает Остин по ночам. Вместо соцсетей. Это… это самое… самое. Я не знаю, как это назвать. Но это определённо что-то. — Это самая трогательная вещь, которую я слышала за последнее время, — тихо сказала она. — Пингвин читает Остин по ночам. Я запишу это в свой файл. — У тебя есть файл на меня? — Теперь будет. «Пингвин_наблюдение_день_десятый». Ладно, идём дальше, пока ты не начал комментировать каждую книгу как спортивный матч. — Я могу. «Дориан Грей — отличный старт, но во втором тайме теряет форму». — Нет. Не надо. Держи себя в руках. — Ладно. Я просто буду кивать и делать умное лицо. — У тебя уже получается. Она прошла чуть дальше и сняла с полки книгу в серой обложке. — Вот. «Три товарища» Ремарка. Читал? — Нет. Но звучит знакомо. — Это о дружбе. О трёх парнях, которые вернулись с войны и пытаются жить дальше. Они чинят машины, пьют ром, шутят и держатся друг за друга, хотя всё вокруг рушится. Там есть любовь — красивая, обречённая, но главное не она. Главное — то, как они вместе проходят через всё. Читаешь — и тебе тоже хочется такого друга. Чтобы рядом. Чтобы в три часа ночи мог позвонить и сказать: «У меня беда», — и он приедет. — У меня есть такой брат, — сказал Исо. — Он, конечно, постоянно сравнивает меня с животными. Но если бы я позвонил в три часа ночи, он бы приехал. Сказал бы: «Я же говорил, что ты идиот». А потом приехал. — Это важно — «сначала сказал, а потом приехал». Значит, ему не всё равно. Он говорит про брата с такой теплотой, — подумала Фадиме. — Даже когда жалуется. Это… хорошо. Очень хорошо. Адиль тоже сначала ворчит, а потом приезжает. Может, у нас больше общего, чем кажется. — А у тебя есть такой друг? — спросил Исо. — Элени. Она записывает мою жизнь в тетрадь и говорит, что это «наука». Но если бы я позвонила в три часа ночи, она бы ответила: «Записываю твой звонок как экстренный случай». И приехала. — У нас странные друзья. — У нас идеальные друзья. Просто с особенностями. — Фадиме вернула книгу на полку и шагнула дальше. — Ладно, следующая. Тяжёлая артиллерия. Александр Дюма. «Граф Монте-Кристо». Она сняла с полки толстый том и взвесила его в руке, будто прикидывая, сколько весит. — Это про терпение. Про то, как человека предали, посадили в тюрьму, а он выбрался, нашёл сокровища и пятнадцать лет мстил. Очень методично. Список врагов, план действий, никакой спешки. Я иногда думаю, что Дюма — отец жанра «медленное возмездие». Представляешь — пятнадцать лет ждать, чтобы отомстить. Это уровень. — Звучит как ты, — вырвалось у Исо. Он тут же осёкся. Фадиме медленно повернулась к нему. — В каком смысле? Ну вот, — мысленно застонал Исо. — Мой язык опять меня подставил. Сейчас она спросит, что я имел в виду. Что я скажу? «Ты похожа на человека, который может пятнадцать лет мстить»? Это звучит как оскорбление. Думай, Исо. Думай быстрее. — В смысле… ты методичная. Ты запомнила все мои ошибки. Разложила по полочкам — Дарси отдельно, Остин отдельно, Бронте отдельно. И теперь планомерно меня просвещаешь. Книга за книгой. Как будто у тебя есть список. Фух. Кажется, выкрутился. Фадиме хмыкнула, и уголок её губ дрогнул: — У меня и правда есть список. — Я так и знал! — Исо чуть не подпрыгнул. — Ты реально составила список моих ошибок?! — Нет, — она рассмеялась. — Список книг для тебя. Но теперь, когда ты сказал про ошибки, я, пожалуй, и их запишу. Будет приложение к основному списку. — Приложение «Позор пингвина»? — Приложение «Наглядные пособия: как не надо цитировать классиков». С иллюстрациями. — С иллюстрациями — это уже перебор. — Зато наглядно. Будущим поколениям в назидание. Исо застонал и прижал стаканчик ко лбу, а Фадиме, всё ещё улыбаясь, двинулась дальше между стеллажами. Она прошла к соседнему и взяла с полки книгу в тёмно-красной обложке с золотым тиснением. Протянула ему — почти не глядя, будто знала, где каждая книга стоит. — Брэм Стокер. «Дракула». Первый хоррор в истории человечества. До него были страшные сказки, но именно Стокер придумал всё, что мы теперь называем ужасами: вампиры, замки, кровь, одержимость. А знаешь, кто был прототипом главного героя? Его начальник. Стокер работал театральным агентом у знаменитого актёра Генри Ирвинга. И говорят, что Дракулу он списал с него — такой же властный, харизматичный и немного пугающий. Представляешь — работать на человека, который станет прототипом вампира? Вот это мотивация для увольнения. — У меня редактор похожа на Дракулу, — сказал Исо. — Она не пьёт кровь, но пьёт кофе литрами. — Кофеин — это современный вампиризм. Она питается твоими нервами и дедлайнами. — Ты сейчас описала мою рабочую жизнь. Я работаю на вампира, который правит мои тексты и пьёт эспрессо. Может, мне тоже написать роман? «Редактор-вампир». Или «Кофеиновая одержимость». — Назовёшь «Эмине Дракула». Я куплю экземпляр. — Только если ты подпишешь его. Как филолог. — Договорились, — она улыбнулась и двинулась дальше. Он только что предложил мне подписать его будущую книгу, — мелькнуло у Фадиме. — Это шутка, конечно. Но… он сказал это так, будто реально верит, что я буду рядом, когда он её напишет. Ладно. Это просто вежливость. Просто шутка. Просто… Господи, Кочари, прекрати анализировать каждое его слово. В какой-то момент они свернули в секцию фэнтези. Исо замедлил шаг, глядя на знакомые корешки — Толкин, Пратчетт, Роулинг. Фадиме, заметив его взгляд, небрежно махнула рукой: — А это я не очень понимаю. Драконы, магия, эльфы… Я в детстве, конечно, читала, но взрослому человеку это зачем? Это же… ну, несерьёзно. Детская литература. Ну вот, — подумал Исо. — Она сказала это. Наверное, не со зла. Она просто не понимает. Но я должен сказать. Оруч был прав — хватит врать. Хватит притворяться. Сейчас или никогда. Он замер. Крышка от стаканчика перестала крутиться в его пальцах. — Можно я расскажу тебе кое-что? — Конечно, — Фадиме обернулась, и что-то в его голосе заставило её опустить книгу, которую она держала в руках. Исо прислонился плечом к стеллажу. Пальцы всё ещё нервно крутили крышку — откручивали, закручивали, снова откручивали. — Мне было одиннадцать, когда умер отец. Он болел — долго, почти год. Я не понимал, насколько всё серьёзно, потому что со мной никто не говорил об этом. Просто однажды мама закрылась в спальне и не выходила три дня. А потом пришли какие-то люди, и Оруч сказал: «Всё, Исо, папы больше нет». Вот так. Без подготовки. Как будто книгу захлопнули на середине главы и унесли. Фадиме замерла. Пальцы, державшие книгу, сжались чуть крепче. — Мама слегла. Она лежала в спальне и плакала — я слышал это через стену каждую ночь. Знаешь, какой это звук? Когда человек пытается плакать тихо, но не может. Это было страшнее всего. Не то, что отца нет. А то, что мама плачет, и я ничего не могу сделать. Мне одиннадцать. Я ребёнок. Братья замкнулись — Оруч пропадал с животными, Фатих вообще уехал. И тогда я нашёл книгу. В школьной библиотеке. Библиотекарша, старая тётя Гюльшен, дала мне «Гарри Поттера и философский камень». Сказала: «Держи. Мне кажется, тебе сейчас нужно именно это». Фадиме слушала не дыша. — Я прочитал её за ночь. С фонариком под одеялом, как дурак. Дождь стучал по крыше, мама за стеной наконец заснула, и я читал про мальчика, который жил в чулане под лестницей. У него не было родителей. Его никто не любил. А потом пришло письмо. И я плакал — не потому что было грустно, а потому что впервые за несколько месяцев я почувствовал: где-то добро побеждает. Что мальчик, у которого умерли родители, может быть героем. Просто потому что он идёт вперёд. Парень замолчал, покрутил крышку ещё раз. — Я прочитал все семь книг. Я рос вместе с ними. Перечитывал, когда было тяжело. Я прожил с ними всё своё взросление. Я смеялся, плакал, злился на Рона, закатывал глаза на Гермиону. Они были моими друзьями больше, чем кто-либо в школе. Я чувствовал дружбу через страницы — ты понимаешь, о чём я? Когда тебе одиннадцать и ты один, а в книжке есть трое, которые никогда не бросят, — это становится реальнее реального. Это звучит безумно, наверное. — Нет, — тихо сказала Фадиме. — Не звучит. — А потом я стал старше и наткнулся на статью в интернете. Про оборотничество Люпина как аллегорию на болезнь и отверженность. И меня как током ударило. Я сидел и думал: «В детской книжке про волшебников спрятана история про изгоев, про то, как общество боится тех, кто отличается». Я начал искать ещё — разборы, анализы, интервью с авторами. Роулинг писала первую книгу в кафе, потому что у неё не было денег на отопление. Одна, с ребёнком, без денег — и создала мир, который спас миллионы детей. Включая меня. И я понял: если один текст может так изменить человека, я хочу писать такие тексты. Он усмехнулся — кривовато, как всегда, когда говорил что-то слишком личное. — Наверное, это не круто для взрослого парня — рассказывать, как он рыдал над детскими книжками и потом строил карьеру, потому что его вдохновили статьи про волшебников. Но что поделать, если это правда. — Это не глупо, — сказала Фадиме. Он только что рассказал мне про отца. Про маму, которая плакала. Про библиотекаршу, которая дала ему книгу. Про Гарри Поттера, которого он читал под одеялом. И про статью, которая изменила его жизнь. Он стоит передо мной — взрослый парень с дурацкой крышкой от стаканчика — и говорит, что это «не круто». А я думаю, что это самое крутое, что я слышала за последние годы. Девушка отложила книгу, которую всё это время прижимала к груди, и прислонилась к соседнему стеллажу напротив него. — Мои родители умерли, когда мне было девять. Я почти никому об этом не рассказываю. Мой старший брат Адиль меня вырастил. Двадцатилетний парень с пекарней, который вдруг стал отцом для младшей сестры. Он готовил мне завтраки по утрам. Проверял домашние задания. Ходил на родительские собрания и сидел там — один среди мам, которым было под сорок. И никто не смел сказать ему ни слова, потому что он смотрел на них так, что они замолкали на полуслове. Она грустно улыбнулась. — Я быстро повзрослела. Слишком быстро. Когда другие дети играли, я помогала брату по дому. Когда другие верили в чудеса, я уже знала, что чудес не бывает — бывает только работа и ответственность. Детские книжки остались на полке. Я читала их тайком, по ночам, как ты. Прятала под подушкой, когда Адиль заходил проверить, сплю ли я. Он думал, что я сплю. А я читала про Хогвартс и верила. Я тоже ждала письмо. Каждый день проверяла ящик, хотя знала, что почтальон приходит в два. И письма всё не было. А потом я перестала ждать. Решила, что это всё сказки. Что фэнтези — это для детей. А я уже не ребёнок. — Она посмотрела ему в глаза. — Я тоже ждала письмо, Исо. Просто забыла, каково это. — Я до сих пор жду, — тихо признался он. — Если не придёт, — она улыбнулась тепло, без иронии, — напишу тебе сама. Сову только найду. Хотя, у Амирума есть голубь. Толстый. Не летает. Но для антуража сойдёт. — Вот его и используем. — Будет самое странное письмо из Хогвартса в истории, зато адресованное лично тебе. Я только что пообещала написать ему письмо из Хогвартса. Серьёзно. Я, Фадиме Кочари, которая клялась себе, что это просто пари. Это… что-то другое. И я, кажется, не хочу это прекращать. — С автографом? — спросил Исо. — С печатью. У меня есть сургуч, — она сделала паузу и добавила: — Шучу. Нет у меня сургуча. Но марку найду. Они замолчали. Тишина была полной — только где-то далеко Эюпхан гремел чашками и тихо ругался сквозь зубы. А потом от кассы донёсся голос Амирума: — Я всё слышал! И про голубя, и про сургуч! Не втягивайте моего голубя в свои свидания! Он на пенсии! — Он не летает, Амирум! — крикнула Фадиме. — Вот именно! Он на заслуженном отдыхе! Нечего его тревожить! Ищите другую птицу! Исо и Фадиме переглянулись и рассмеялись — легко, свободно, как смеются люди, которые только что перестали притворяться. — Кстати, — сказала она, отсмеявшись, — раз уж ты теперь читатель Остин и почти эксперт по Дарси… у меня предложение. Я тебе — список из пяти книг. Если прочитаешь — перестану тебя стыдить. Возможно. — А если не прочитаю? — Тогда я куплю энциклопедию у Амирума. Он сказал — пять килограмм. Пришибу. — Это честно. Но у меня встречное предложение. — Какое? — Ты даёшь мне список, а я тебе — свой. Пять книг фэнтези. Не детских. Взрослых. С кровью, смертью и смыслом. И ты их прочитаешь. Без предубеждения. Фадиме медленно подняла бровь. — Ты предлагаешь мне, человеку, который только что назвал фэнтези «детским садом», читать про драконов? — Да. Мы будем квиты. — В моём списке есть «Дэвид Копперфильд». Ты будешь страдать и гуглить, кто такой Урия Хип. — А в моём — Джо Аберкромби. Ты будешь в ужасе и спрашивать, почему все такие жестокие. По рукам? Она секунду смотрела на его протянутую ладонь, потом вложила свою. — По рукам. Пять на пять. Обмен заложниками. — Почему «заложниками»? — Потому что каждая книга — заложник. Если не прочитаешь мою — пришибу тебя твоей же. Это взаимный книжный террор. — Я запомню. Террор — это по-нашему. — мило заключил он. Они вышли из книжного вместе. Амирум проводил их взглядом, проворчал что-то про «молодёжь» и демонстративно перевернул страницу газеты. Эюпхан, выглянув из-за кофемашины, вздохнул и сказал в пустоту: — Опять ушла. С парнем. — Не ной, — отрезал Амирум. — Готовь кофе. Придёт другая. — Какая другая? — Любая. Ты молодой. Шансов много. — Вы говорили, что шанс был один, и вы его использовали тридцать два года назад. — Не умничай. Это другое. Тогда шансы были качественнее. А вот сейчас молодёжь...

***

Набережная встретила их закатом — солнце висело низко над морем, и вода была уже не золотой, а медовой, с длинной дрожащей дорожкой до самого горизонта. Ветер с моря приносил запах соли, жасмина и чьего-то жареного мяса из соседнего кафе. Чайки лениво кружили над мариной, и одна из них, самая наглая, уселась на фонарь и смотрела вниз, будто тоже хотела послушать. Они шли медленно, держа в руках стаканчики с остывшим кофе. Разговор был лёгким — о книгах, о море, о том, почему чайки всегда орут именно тогда, когда ты пытаешься сказать что-то важное. — Я хочу ещё раз извиниться, — сказал Исо, глядя под ноги. — За прошлое свидание. Про Дарси и всё такое. Это было глупо. Очень. По-идиотски. — Ты выдумал цитату классика и смотрел мне в глаза с таким лицом, будто ждал аплодисментов. Если бы я была твоим преподавателем, ты бы уже вылетел. — Я не твой студент. Хотя сегодня я чувствовал себя примерно как на устном зачёте. К которому не готовился. Вообще. — Я заметила. Ты нервничал и крутил крышку от стаканчика. Она упала, кстати, когда мы уходили. В книжном. Я видела. Ты не поднял. — Это была жертва. Крышка пала в бою. — он выкинул стаканчик в ближайшую урну. — В бою с литературой? — В бою с моим чувством неловкости. Я вообще когда нервничаю, всё время что-то кручу. В прошлый раз была салфетка. В этот — крышка. В следующий раз, наверное, буду крутить книгу, которую ты мне дашь. — Книги крутить нельзя. Это неуважение. — Тогда закладку. Или чек из магазина. Или ещё что-нибудь. — Я тебе подарю антистресс-мячик. На день рождения. Когда он у тебя? — В апреле. — Вот в апреле и подарю. Если доживём. — «Если доживём» звучит угрожающе. — Это не угроза. Это реалистичный прогноз. Ты меня бесишь примерно раз в десять минут. Но пока я держусь. — А в перерывах? — В перерывах ты говоришь про отца, про Поттера и про драконов. И тогда я забываю, что должна беситься. «В перерывах я тебя не бешу», — мысленно повторил Исо. — Это почти признание. Запишем в список. После «назвала пингвином» и «пообещала письмо из Хогвартса». Лучший список в моей жизни. Впереди, у небольшого фонтана на площади, играли дети. Мальчишки лет семи-восьми с водяными пистолетами — ярко-оранжевыми, зелёными, явно купленными в той лавке у набережной, где продавалось всё для пляжа. Один из них, рыжий и конопатый, с ссадиной на коленке, целился в голубя. Голубь сидел на бортике фонтана, не подозревая о покушении. Мальчик нажал на спуск. Струя воды описала дугу — голубь взлетел, — и вода полетела дальше, прямо Исо в грудь. Фадиме едва успела отскочить, спасая кофе. Исо замер, глядя на мокрую футболку, которая теперь облепила его так, будто он только что вышел из моря. Вода стекала по шее, по плечам, по груди. — Дядя, прости! — заорал мальчик, подбегая и размахивая пистолетом. — Я в голубя целился! А голубь улетел! Обнаглели в этом сезоне! — Ничего страшного, — сказал Исо и, недолго думая, стянул мокрую футболку через голову. Отжал её прямо на мостовую. И остался стоять. Господи, — подумала Фадиме, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Плечи. Руки. Грудь. Вода стекает по ключицам. Это всё. Я умерла. Меня больше нет. Осталась только оболочка филолога, которая пялится на мокрого парня и не может отвести взгляд. Шарлотта Бронте была бы в ужасе. Впрочем, Шарлотта Бронте вообще была несчастна в любви, так что, возможно, не стоит на неё ориентироваться. А вот Акча бы сказала: «Ну наконец-то, я ждала этого момента с вашей первой встречи». — Ты в порядке? — спросил Исо, отжимая футболку. — Да, — сказала она, и голос прозвучал выше, чем обычно. — Просто задумалась. — О чём? — О Бронте. Я часто о них думаю. Это профессиональное. Он усмехнулся и, продолжая стоять без футболки, принялся отжимать её. Фадиме заставила себя смотреть на море. Море было красивое. Море было безопасное. Море не имело плеч и мокрой майки. Но уголком глаза она всё равно видела: он стоял рядом, мокрый, заходящее солнце отражалось в каплях воды на его плечах, и это было… слишком. Ладно, — призналась она себе. — Он красивый. Не только пальцы. Он весь. Я пыталась это отрицать, но факты — упрямая вещь. И этот факт стоит сейчас в метре от меня и отжимает футболку. Прекрати, Кочари. Просто прекрати. Ты филолог. Ты выше этого. Мальчик тем временем вернулся, запыхавшись, и сунул Исо в руку леденец на палочке — мятный, в прозрачной обёртке. — Держите! Это вам за мокрую футболку! Мама говорит — надо извиняться подарками! А ещё мама говорит, чтобы я целился лучше, но я пока не умею! — Спасибо, — серьёзно сказал Исо. — Это честная компенсация. Передай маме, что я не в обиде. Мальчик убежал. Исо развернул леденец, сунул в рот и попытался натянуть мокрую футболку обратно. Футболка застряла на плечах. Он стоял посреди набережной с футболкой на голове, как призрак без отверстий для глаз. — Помоги, — глухо донеслось из-под ткани. Он застрял в собственной футболке, — мысленно захихикала Фадиме. — Только что стоял как греческий бог, а теперь похож на медузу. В этом весь Исо. Две секунды величия — и момент абсолютной неловкости. И почему-то это делает его только лучше. Господи, кажется, у меня серьёзные проблемы. — Ты похож на утопленника, который пытается одеться в темноте, — сказала она вслух, подходя и помогая расправить ткань. Её пальцы коснулись его плеча — мокрого и тёплого от солнца. Она отдёрнула руку быстрее, чем планировала. — Готово. Ты в порядке. Почти. — «Почти» — это лучшее, на что я могу рассчитывать после обливания. После твоего комплимента про утопленника. Они пошли дальше, и какое-то время оба молчали. Закат догорал, вода становилась розовой с золотом, чайки всё ещё орали над мариной. В какой-то момент Исо остановился и повернулся к Фадиме. — Я, наверное, не очень умею ходить на свидания, — сказал он. — Я заметила. — Но с тобой… мне хочется научиться. Фадиме открыла рот, закрыла и почувствовала, как сердце пропустило удар. Вот сейчас. Он сказал это. Не по алгоритму. Не по плану. Просто сказал. И я не знаю, что ответить. Потому что единственное, что я хочу сказать, — это правда. А правда ломает моё пари. — Ты справляешься, — тихо сказала она наименьшее из того, что могла бы. — Правда. Справляешься. Они дошли до конца набережной. Солнце уже почти село. Пора было прощаться. У фонаря, где чайка всё ещё сидела и наблюдала за ними с видом инспектора, Исо остановился. Они стояли в неловкой тишине, которую Фадиме нарушила первой. Она протянула руку — слишком официально. Исо посмотрел на руку, потом на неё. — Рукопожатие? Опять? После того, как ты пообещала мне письмо из Хогвартса? — А что ты предлагаешь? — Объятия, как и в прошлый раз. Ты же не боишься намокнуть? Она хотела сказать «нет», но посмотрела на него — на мокрую футболку, которая облепила плечи и грудь, на капли воды, всё ещё блестевшие на ключицах, — и поняла, что боится. Не намокнуть. Намокнуть было как раз не страшно. Страшно было другое: если она сейчас его обнимет, её ладони лягут на мокрую ткань, под которой — тёплое тело и мышцы, которые она пыталась не разглядывать весь вечер. А она пыталась. Честно. Просто у неё было плохое периферийное зрение. Очень плохое. Которое почему-то отлично фиксировало его плечи. Так, Кочари, соберись. Это просто обьятия. Ты обнимала его в прошлый раз, и ничего не случилось. Ну, почти ничего. Только сердце колотилось три часа. Но это была аритмия. Не от него. Просто совпадение. Она шагнула вперёд — слишком быстро, чтобы передумать, — и обняла его. Ладони легли на мокрую ткань. Под тканью было тепло. И твёрдо. И очень близко. Чёрт, — подумала она, чувствуя, как горят уши. — Чёрт, чёрт, чёрт. У него правда есть мышцы. Не просто «в целом парень в порядке», а прям… прям мышцы. Мокрые. Под моими ладонями. И он пахнет морем и кофе. И я стою тут как дура и не могу отпустить. Отпускай, Кочари. Отпускай немедленно. Ты уже дольше, чем в прошлый раз. Он заметит. Отпускай! — До следующего раза, пингвин, — сказала она, отстраняясь быстрее, чем планировала. Голос, к счастью, не дрожал. — До следующего раза, Фадиме. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Браслеты звякнули на прощание. Исо смотрел ей вслед — синее платье, тёмное каре, серьга-полумесяц блестит в свете фонарей, — а она в это время думала только об одном: он заметил, что я задержала руки. Точно заметил. Я стояла на полсекунды дольше, чем нужно. На целую вечность дольше. Зачем я это сделала? Зачем? А потом подумала: И когда следующее свидание? Исо смотрел ей вслед — синее платье, тёмное каре, серьга-полумесяц блестит в свете фонарей. Я не хочу, чтобы это заканчивалось через месяц, — вдруг подумал он. — Алгоритм, пари, план — какая разница. Я просто не хочу, чтобы это заканчивалось. В это же время, завернув за угол и прислонившись спиной к стене старого дома, Фадиме закрыла глаза и выдохнула. Телефон в руке завибрировал. Она открыла чат. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Фадиме 🥀 Так. Отчёт. Он сказал, что прочитал половину «Гордости и предубеждения». После прошлого раза. Сам. По своей воле. Чтобы знать, в чём позорился. Севджан ✨ стоп. ОН ЧИТАЛ ОСТИН? ПОСЛЕ ТОГО КАК ОБЛАЖАЛСЯ? Фадиме 🥀 Да. Он сказал: «Я проверил — мокрой рубашки там нет. Ни одной». Акча 🦊 БОЖЕ ЭТО САМОЕ МИЛОЕ ЧТО Я СЛЫШАЛА ЧАКЫР! ИДИ СЮДА! Чакыр 🛠️ я тут. что на этот раз? Акча 🦊 пингвин читал Остин ради фадиме Чакыр 🛠️ красавчик. я же говорил — поженятся Фадиме 🥀 Мы не поженимся! Он просто читал книгу! И стоп — Чакыр, ты здесь? Ты с нами в чате? С каких пор ты в нашем элитном серпентарии?.. Чакыр 🛠️ я с женой. где жена, там и я. это брак привыкай Акча 🦊 я добавила его в чат на прошлой неделе ты не заметила потому что он молчал он у меня хорошо воспитан Чакыр 🛠️ я не воспитан. я просто боялся. тут страшно Фадиме 🥀 И тебя не смущает, что твоя жена обсуждает других мужчин? Чакыр 🛠️ это наука она объяснила я не спорю с наукой и с женой Акча 🦊 вот видишь он у меня умный не то что некоторые пингвины которые путают Дарси Фадиме 🥀 Эй! Акча 🦊 ты пингвиниха это другое Фадиме 🥀 И я пообещала написать ему письмо из Хогвартса. Сама. Сову только найду. Севджан ✨ ТЫ ПООБЕЩАЛА ЕМУ ПИСЬМО ИЗ ХОГВАРТСА?!?!? ФАДИМЕ ЭТО ЖЕ… ЭТО ЖЕ… Акча 🦊 это всё ты попала окончательно и навсегда Севджан ✨ письмо из Хогвартса это тебе не хухры-мухры Фадиме 🥀 Я не попала. Я просто была тронута. Это человеческая реакция. Акча 🦊 человеческая реакция — это «спасибо, мне жаль» а «я напишу тебе письмо из Хогвартса» — это на букву «з» Фадиме 🥀 И ещё его облил ребёнок с водяным пистолетом. Он снял футболку. Я залипла. На плечи. На руки. На всё. Акча 🦊 МОКРАЯ ФУТБОЛКА ВОТ ЭТО ДА Я ЖДАЛА ЭТОГО МОМЕНТА ОПИШИ ПОДРОБНО Фадиме 🥀 Не буду. Акча 🦊 жаль но я всё равно рада ты залипла на мокрую футболку это прогресс Фадиме 🥀 Это инстинкт. Овуляция. Ничего личного. ЭВОЛЮЦИЯ Я ХОТЕЛА СКАЗАТЬ ЭВОЛЮЦИЯ Севджан ✨ ПХАХАХАХАХАХАХАХ ОВУЛЯЦИЯ ФАДИМЕ ЭТО ЛУЧШАЯ АВТОЗАМЕНА В ИСТОРИИ ЭТОГО ЧАТА Я НЕ МОГУ У МЕНЯ СЛЁЗЫ Акча 🦊 овуляция ну конечно «просто инстинкт» «ничего личного» «овуляция» ты сама себя выдала, Кочари с потрохами Фадиме 🥀 Я ХОТЕЛА СКАЗАТЬ ЭВОЛЮЦИЯ!!! Вы же знаете, что у меня автозамена! Она меня ненавидит! Этот телефон садист!!!! Акча 🦊 конечно автозамена которая исправляет «эволюция» на «овуляция» очень правдоподобно я тебе верю Севджан ✨ я тоже верю абсолютно телефон просто напомнил тебе о биологии Чакыр 🛠️ я всё ещё ничего не понял но я рад что у всех хорошее настроение что такое овуляция Акча 🦊 солнце, это когда женщина… ладно, я тебе потом объясню дома и покажу Чакыр 🛠️ хорошо. я заинтригован Севджан ✨ Чакыр, ты лучший ты наша лучшая подружка клянусь ты ничего не понимаешь но ты здесь и ты уже дал согласие на свадьбу Чакыр 🛠️ я всегда за свадьбу свадьба это вкусная еда и танцы я люблю танцевать Акча 🦊 он реально любит танцевать это не шутка он на нашей свадьбе танцевал четыре часа подряд и потом ещё снял рубашку... Севджан ✨ Чакыр снял рубашку на свадьбе?! почему я этого не знала?! Акча 🦊 это было после того как все разошлись не всё должно быть в чате Севджан ✨ я считаю, это должно было быть в чате. Фадиме 🥀 Так, стоп, мы отвлеклись. Никакой овуляции. Это была эволюция. Э-во-лю-ци-я. Наука. Дарвин. Выживает сильнейший. Акча 🦊 и ты выжила и залипла на мокрую футболку эволюция в действии Дарвин бы тобой гордился Севджан ✨ Дарвин: «естественный отбор приведёт к тому, что самка выберет самца с лучшими плечами» Фадиме: «это просто инстинкт, ничего личного» Дарвин: «конечно, дорогая, конечно» Фадиме 🥀 Я вас всех ненавижу. Серьёзно. Вы худшие подруги в мире. Акча 🦊 мы лучшие и ты нас любишь и его ты тоже… ценишь как биологический вид с хорошими плечами Фадиме 🥀 Я ухожу из чата. Навсегда. Севджан ✨ до завтра Акча 🦊 спокойной ночи, Кочари пусть тебе снятся… эволюционные процессы, ведущие к... Фадиме 🥀 АКЧА Акча 🦊 и письма из Хогвартса с печатью и подписью Дамблдора «одобряю» 😘 Чакыр 🛠️ я тоже одобряю спокойной ночи всем особенно пингвину

***

Исо сидел на диване с ноутбуком. На экране был открыт документ «ЭТАП 2: УЯЗВИМОСТЬ». Он прокрутил вниз, туда, где заканчивались прошлые записи — «Рассказать о матери? Рассказал про бабушку — сработало лучше» и «Не гуглить книги перед книжным». Посмотрел на эти строчки, хмыкнул и начал печатать: «Рассказал про отца. Про Поттера. Про фэнтези. Это не входило в план. Я должен был просто слушать её лекцию и кивать. А вместо этого рассказал то, что не рассказывал никому. Она слушала. По-настоящему. А потом рассказала про своих родителей. Про брата. Про письмо, которое ждала. Мы оба ждали письмо из Хогвартса. Она сказала, что напишет мне его сама. Я не знаю, что это значит. Но это самое важное, что случилось со мной за последние годы. И это не алгоритм. Это что-то другое. И я, кажется, не хочу это прекращать». Он сохранил документ и закрыл ноутбук. Оруч сидел в кресле с книгой по анатомии кошек — шестой, которую он действительно купил. — Ты улыбаешься, — заметил он. — Нет. — Улыбаешься. Как кот, который стащил целую рыбину и хочет, чтобы никто не заметил. — Я не улыбаюсь. Я анализирую. — Анализируй. Но рыбу ты уже стащил. Телефон пиликнул. Фадиме 🌙 Я нашла деньги в сумке. Ты идиот. Исо Не знаю о чём ты. Может, это Амирум. Или Эюпхан. Он на тебя смотрел. Фадиме 🌙 Эюпхан не кладёт деньги в чужие сумки. Эюпхан тратит их на гель для волос. Это был ты. Спасибо. И спасибо за отца. И за драконов. И за письмо. Это было важно. Для меня тоже. Исо Я рад. Правда. Фадиме 🌙 Кстати, ты сказал что прочитал Остин по ночам. Это правда? Исо Да. Вместо соцсетей перед сном. Я уже на середине. Элизабет только что отказала Дарси. Она молодец. Он зануда. Но я всё равно за него болею. Фадиме 🌙 Ты болеешь за Дарси? Исо Ну да. Он старается. Просто у него плохо получается. Я его понимаю. Фадиме 🌙 Ты сравниваешь себя с Дарси? Исо Нет. Я сравниваю его с собой. Разница есть. Фадиме 🌙 Какая? Исо Я хотя бы не носил мокрую рубашку. Меня облили водой, и я её снял. Дарси бы не снял. Он слишком гордый. Фадиме 🌙 Ты только что сделал сравнительный анализ себя и мистера Дарси. Это серьёзный прогресс, пингвин. Я горжусь тобой. Исо Спасибо. Я стараюсь. Спокойной ночи, Фадиме. Фадиме 🌙 Спокойной ночи. Исо отложил телефон и уставился в потолок, где по-прежнему красовалось пятно в форме Скандинавского полуострова. — Это прогресс. — Это больше, чем прогресс. — отозвался из коридора Оруч. — Это диагноз. — Какой? — Хороший. Иди спать, пациент. Завтра у тебя работа. И тебе ещё дочитывать Остин.

***

Той же ночью Бодрум засыпал, как засыпает только приморский город в конце сентября, — медленно, нехотя, с открытыми окнами и запахом соли. В квартире на третьем этаже Исо лежал и думал о том, как она сказала: «Напишу тебе сама. Сову только найди». И о том, как смотрела на него, когда он стоял без футболки. И о том, что она тоже ждала письмо. И о том, что она рассказала ему про родителей. В квартире на другом конце города Фадиме гладила Хитклифа и думала о том, как он сказал: «Я до сих пор жду письмо». И как он сказал: «Наверное, это не круто для взрослого парня — рассказывать, как он любит драконов». И как он снял мокрую футболку, и у неё перехватило дыхание. И как она рассказала ему про родителей. Сама. Не планируя. До катастрофы оставался двадцать четыре дня. Пари трещало по швам. Алгоритм летел ко всем чертям. Амирум Дайы допивал чай в своём книжном, и на стойке у кассы, под газетой, лежала новая энциклопедия весом пять килограмм. На всякий случай. Потому что в любви, как и в книжном деле, никогда не знаешь, что понадобится завтра.