Алгоритм сердца

Квартира на третьем этаже старого дома без лифта встречала Исо каждый день одним и тем же — одышкой и вопросом «почему я ещё не переехал». Вид с балкона открывался отличный: море, белые яхты в марине, кусок набережной, где по вечерам гудели туристы. Всё остальное было не очень: краны подтекали с методичностью китайских пыток, кондиционер работал через раз, а стены были настолько тонкими, что Исо знал расписание соседского младенца лучше, чем собственное. Сейчас он стоял перед зеркалом в гостиной и перебирал рубашки. Чёрная? Нет, слишком мрачно, скажет — снова пингвин. Голубая льняная? Слишком по-курортному, как будто он сейчас не на свидание, а на яхту. Белая? Слишком просто, решит, что не старался. Может, вот эта, в мелкую клетку? Исо поднёс её к лицу, оценил, отбросил в сторону — клетка была похожа на скатерть из дешёвой пиццерии, и это явно не тот сигнал, который он хотел послать. Оруч сидел на продавленном диване с кружкой чая и наблюдал за братом с тем же выражением, с каким наблюдал за пациентами в клинике, — спокойно, заинтересованно, с лёгким оттенком профессионального сочувствия. На нём были домашние штаны и старая футболка с надписью «Ветеринары делают это с любовью» — подарок коллеги трёхлетней давности, который он отказывался выкидывать и отказывался носить на людях. — Ты уже двадцать минут выбираешь рубашку, — заметил он, отхлёбывая чай. — Для девушки, которую ты называешь «обычной». Ничего особенного, кажется? Исо дёрнул плечом и повесил очередную рубашку обратно в шкаф, даже не взглянув на неё. — Я не выбираю. Я систематизирую. По степени формальности. Это сложный процесс, требующий анализа. — Исо, у тебя три рубашки, помимо той черной. Три. Две из них ты купил в секонд-хенде, потому что «бренды — это маркетинг». Третью тебе подарила мама на прошлый байрам. Ты сейчас перебираешь их с таким лицом, будто выбираешь между смокингом и фраком. Это не систематизация. Это прокрастинация. Если ты прочитал умное слово, необязательно вставлять его везде, если ты не знал. — У меня есть вкус. Просто он минималистичный. И вообще, ты ветеринар, а не модельер. — Я ветеринар. Я насмотрелся на павлинов, которые распускают хвост, и на попугаев, которые орут, чтобы привлечь самку. Ты сейчас — помесь павлина с попугаем. Только без хвоста. И без самки. Такими темпами, надолго без самки. — Оруч сделал глоток чая и поставил кружку на подлокотник — единственное место на диване, которое ещё не просело. — В природе самцы пытаются впечатлить самку оперением. А ты будешь пытаться впечатлить её цитатами из книг, которые не читал. — Я читал. Просто не всё помню. Это разные вещи. — Ты вчера сказал, что «Портрет Дориана Грея» написал кто-то из русских классиков, — Оруч прищурился и начал загибать пальцы. — Позавчера ты утверждал, что «Маленький принц» — это англичанин. Я, конечно, не филолог, но даже мой хомяк знает, что имя Дориан не самое типичное для России. — У тебя нет хомяка. — Был бы — знал бы. Это метафора, Исо. Метафору придумали специально для таких, как ты, — чтобы ты мог звучать умно, даже когда несёшь чушь. Попробуй как-нибудь. Вдруг понравится. Исо наконец выбрал белую футболку без надписей — просто, чисто, не пингвин. Он решил, что урок усвоен: чёрная рубашка поверх белой майки — это моветон. Фадиме сказала «пингвин», и, хоть он и убеждал себя все эти дни, что пингвины — выносливые существа, способные выживать в экстремальных условиях, повторять ошибку не хотелось. — Я подготовился, — сказал он, застёгивая джинсы и поправляя ремень. — У меня стратегия. Интеллектуальное превосходство. Она читает, ну, раз впечатлена моими колонками. Значит, надо показать, что я тоже разбираюсь в литературе, и тогда она будет моей. — И что ты будешь цитировать? Исо на секунду замер у зеркала, но тут же выпрямился с видом человека, у которого всё схвачено. — «Гордость и предубеждение». Все девушки любят мистера Дарси. Скажу что-то умное про Дарси — и она растает. Проверено поколениями. Оруч уставился на него поверх кружки с таким выражением, будто только что увидел, как кот пытается залезть в аквариум и всерьёз рассчитывает поймать рыбу. — Ты читал «Гордость и предубеждение»? — Я… смотрел экранизацию. — Что? — Экранизацию. Там Дарси выходит из озера в мокрой рубашке. Все девушки это любят. Это работает. — Ты хочешь впечатлить девушку, которая, судя по всему, реально читает и анализирует текст, — медленно, с расстановкой произнёс Оруч, — пересказом сцены из сериала? — Там была не только сцена в озере! Там ещё… про гордость. И предубеждение. Это глубокий роман. Очень. Многослойный. Критика классового общества и всё такое. — Ты сейчас сказал «многослойный» про книгу, которую не читал. — Я читал! Просто… давно. В школе. По программе. Я всё помню. Оруч вздохнул и поставил кружку на стол. Вздох был профессиональный, ветеринарный — такой он издавал, когда видел, что животное собирается сделать глупость, и знал, что остановить его невозможно, но чувство долга требовало хотя бы попытаться. — Слушай, — сказал он, и тон его неожиданно стал серьёзным, — а ты вообще знаешь, как выглядит нормальное свидание? Не по алгоритму, не по плану, который ты составил в заметках, а просто — когда два человека разговаривают? Сидят и разговаривают, и не думают, кто кого впечатляет? Исо замер. Вопрос застал его врасплох — как будто Оруч залез в его телефон и прочитал тот самый документ с заголовком «ЭТАП 1: ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ ПРЕВОСХОДСТВО». — Я был на свиданиях. Много раз. У меня был опыт. — Назови три. — Что — три? — Три свидания за последний год, которые не закончились тем, что девушка сказала «ты странный», «мне пора» или классическое «я тебе напишу» — и исчезла навсегда. Исо открыл рот. Закрыл. Поправил ремень, хотя тот не нуждался в поправке. Посмотрел на потолок, будто ответ мог быть написан там. На потолке, к сожалению, была только треснувшая побелка и пятно от прошлогоднего дождя, по форме напоминавшее какой-то полуостров. — Я… мне надо подумать. Это сложный вопрос. — Вот именно. — Оруч взял кружку и сделал большой глоток, явно наслаждаясь эффектом. — Знаешь, у собак есть такое понятие — «социальная депривация». Это когда щенок растёт без общения с другими собаками и потом во взрослом возрасте не понимает, как себя вести. Скачет, лает невпопад, принимает игровые позы перед агрессивными. Угадай, кого ты мне напоминаешь. — Я не щенок. И у меня нет социальной деп..дерп...вот этой фигни вот. У меня есть стратегия. — Нет. Ты взрослый пингвин с социальной депривацией, который пытается впечатлить самку с помощью заученных фраз. Собирайся уже. И постарайся не цитировать Википедию. Хотя бы первые полчаса. Даже если очень захочется. — Я ничего не цитирую. Это всё — мои знания. — Знания, которые ты получил из поисковой строки «лучшие цитаты о любви из книг» за пятнадцать минут до выхода. Я видел историю браузера, Исо. У меня есть доступ к твоему ноутбуку. Ты забываешь выходить из аккаунта. Исо ничего не ответил — просто взял телефон, проверил время и решил, что пора. — Пожалуйста, — с улыбкой начал Оруч. — Не убей там никого своими цитатами. Будет жалко — и её, и тебя. В основном её. Исо сунул телефон в карман и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. Оруч проводил его взглядом, хмыкнул и вернулся на диван, где его ждал остывший чай и включённый ноутбук с историей браузера.

***

В квартиру на другом конце Бодрума солнечный свет падал через открытые окна, и вместе с ним в комнату врывался уличный шум — чайки над морем, мотороллеры, чей-то смех с соседнего балкона. Фадиме сидела на кровати, скрестив ноги, и смотрела на разложенные вокруг вещи с выражением полководца, который проигрывает битву, но ещё надеется на чудо. Чуда не было — только куча одежды, из которой она не хотела надевать ничего, потому что «это же не свидание, это месть, какая разница, в чём я приду». На экране ноутбука, стоящего на тумбочке, горела видеосвязь. Акча, устроившись на диване в своей квартире, держала в кадре чашку с чем-то дымящимся и трёхмесячного младенца, который пытался ухватить её за прядь волос с настойчивостью, достойной лучшего применения. — Нет, — говорила Акча, мотая головой так, что младенец терял цель и начинал сердито сопеть, — это вообще не то. Ты в этой блузке выглядишь как учительница младших классов, которая пришла на родительское собрание и сейчас будет рассказывать про успеваемость. Фадиме с сомнением посмотрела на блузку, которую держала в руках, — белую, строгую, с аккуратным воротничком. — Это классика. Белая блузка — это элегантно. Сдержанно. Он должен понять, что я — серьёзная девушка. — Он должен понять, что ты — девушка, а не налоговый инспектор. Давай что-то… женственное. У тебя фигура — грех такое прятать, а ты всё в шортах и в штанах, как будто тебе пятнадцать. — Я не собираюсь ничего ему показывать! Это не свидание в романтическом смысле. Это месть. Военная операция. Ты вообще на чьей стороне? Севджан сидела на подоконнике, болтая ногой, и красила ногти в какой-то вызывающе-красный цвет. Запах лака смешивался с запахом кофе из кружки Элени, которая сидела за столом и, по своему обыкновению, конспектировала в толстой тетради. На странице уже была запись: «Подготовка к свиданию № 2. Испытуемая: Ф. Настроение: воинственное. Уровень отрицания: стабильно высокий. Примечание: утверждает, что это месть, но одежду подбирает долго». — На стороне выигрыша, — сказала Севджан, не отрываясь от ногтей. — И напоминаю: если ты проигрываешь — утренние смены. Шесть утра. Кофейня. Ты, фартук, эспрессо-машина и толпа сонных туристов, которым нужно четыре разных вида молока. Я уже прикинула, на что потрачу твои выходные. — Ты просто садистка. — Я меркантильная, когда ты это запомнишь? Это разные вещи, ну! — Я не проиграю. — Фадиме скомкала блузку и отбросила её в угол кровати, где уже лежали отвергнутые шорты, джинсы и какая-то юбка, о покупке которой она жалела с того самого дня. — Ты видела его? Он думает, что он гений, а сам… Я просто обязана его проучить. И вообще, у меня курсач по британской литературе XIX века висит, а я иду на свидание с мужиком, который, наверное, думает, что «Грозовой перевал» — это прогноз погоды. Вот, Элени, — она повернулась к подруге, — будешь писать диссертацию про женскую глупость — я твой кейс номер один. Иллюстрация на обложке. — Зафиксировала, — кивнула Элени, не поднимая головы и продолжая писать. — Хотя я бы назвала это «экспериментальным исследованием границ терпения в условиях романтической заинтересованности». Звучит более научно. — Никакой романтической заинтересованности! Я просто хочу, чтобы он подавился своим алгоритмом! Акча засмеялась, но тут же охнула — младенец ухватил-таки её за волосы и теперь дёргал с методичностью, не предвещавшей ничего хорошего. — Чакыр! Забери мелкого, пожалуйста! Он меня лысой сделает! — крикнула она куда-то за кадр. Из-за экрана показалась мужская рука — широкая ладонь с въевшимся машинным маслом, — и ребёнка аккуратно извлекли. — Спасибо, солнце. Ты мой герой. Так, девочки, — Акча вернулась к разговору, поправляя блондинистые растрёпанные волосы, — вернёмся к главному. Фадиме, у тебя там есть что-нибудь с вырезом? Не глубоким, не вульгарным, но чтобы он заметил, что ты — девушка. Понимаешь, о чём я? Просто лёгкий намёк. — Он и так заметил, — буркнула Фадиме, и перед глазами у неё мелькнула картина из бара: Исо смотрит на неё не на лицо, а ниже. Она тогда заметила этот взгляд. И он ей почти не понравился. — Отлично. Тогда закрепи эффект. И помни: восхищаешься, киваешь, говоришь «ого, правда?», «как интересно», «ты такой умный». Мужчины это любят. Чакыр тает, когда я так делаю. Хотя у него интеллекта, честно говоря, не очень много — зато руки золотые. — Эй! — донеслось из-за кадра. — Солнце, я тебя люблю, но это факт, а не оскорбление. — Акча отправила мужу воздушный поцелуй и вернулась к Фадиме. — Короче. Восхищаешься. Киваешь. Говоришь «ого». — Чакыр тает, потому что он тебя любит, а не потому что ты киваешь. — И поэтому тоже. Но кивать не помешает. Это как масло в двигатель — без него тоже работает, но с ним лучше. Элени подняла голову от тетради и поправила очки, которые вечно сползали на кончик носа. — Кстати, согласно исследованиям, симуляция восхищения требует активации тех же лицевых мышц, что и искреннее восхищение. Организм может не отличить симуляцию от реальности спустя примерно двадцать минут непрерывной практики. Ты рискуешь действительно начать восхищаться этим человеком, если будешь слишком убедительной. — Элени, я тебя умоляю. Я не начну восхищаться человеком, который носит майку-алкоголичку под рубашку. Это просто невозможно на физиологическом уровне. — А руки? — подала голос Севджан, не отрываясь от ногтей. — Ты в прошлый раз говорила про руки. Длинные пальцы. «Наверное, на пианино играет». — Я не говорила про пианино! Это ты сказала! — Я процитировала твои мысли. — Руки — это просто руки. Анатомическая особенность. У всех есть руки, и у него они тоже есть. Ничего особенного. — Ага, — протянула Акча, и в голосе её послышалась та самая интонация, которую Фадиме ненавидела больше всего, — та самая, с которой Акча говорила «я же говорила» каждый раз, когда оказывалась права. — Просто руки. С длинными пальцами. Которые везде пригодятся. Если ты понимаешь, о чём я. — Акча! У тебя муж и ребёнок! Откуда в тебе это?! — Это опыт, дорогая. Опыт и счастливый брак. — Акча подмигнула в камеру и сделала глоток из своей чашки. — И кстати, о браке — Чакыр сказал, что если твой пингвин окажется приличным человеком, можем как-нибудь собраться. Шашлыки, вино, вы, мы. Познакомимся семьями. Чакыр уже мангал готовит. — Какие шашлыки?! Мы даже не встречаемся! Это не отношения, это пари! Я его даже не проучила ещё! — А ты уверена, что хочешь именно проучить? — спросила Севджан, отставляя флакон с лаком и дуя на ногти. — А не, скажем, узнать поближе? Присмотреться? Может, он не такой уж и пингвин? Фадиме уставилась на неё с выражением глубокого непонимания. — С чего ты взяла? Я ни слова не говорила про «узнать поближе». Я говорила про месть. Холодную. Жестокую. — Ну, ты уже второе свидание планируешь. И платье выбираешь. И вообще у тебя глаза горят, как у Хитклифа, когда он видит голубя на балконе перед прыжком. — У меня глаза горят от праведного гнева! Это разные вещи! Гнев и охота на голубя — это совершенно разные физиологические процессы! — Конечно. От праведного гнева. И платье с цветочками — тоже от гнева. Фадиме швырнула в Севджан подушкой, но та ловко поймала её одной рукой, даже не оторвав вторую от просушки ногтей. На экране ноутбука лицо Акчи замерло с открытым ртом. Видеосвязь зависла. Потом экран моргнул, и в углу высветилось: «Подключение потеряно. Попытка восстановления…» — Опять её интернет сдох, — констатировала Севджан, дуя на ногти. — У них снова поднялся ветер, наверное. Телефон Фадиме пиликнул. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Акча 🦊 интернет вырубился ненавижу этот вайфай на чём я остановилась а да ты сказала ему что ты филолог? или он до сих пор думает что ты просто фанатка Фадиме 🥀 Нет, конечно. Он думает, что я просто читательница его колонки. Восхищённая. Пусть думает. Меньше знает — крепче спит. Севджан ✨ а если он спросит где ты учишься на свидании такие вопросы обычно задают Фадиме 🥀 Скажу что на курсах. Кройки и житья. Севджан ✨ «житья»? Фадиме 🥀 ШИТЬЯ. Автозамена. Ненавижу этот телефон. Акча 🦊 кройки и житья звучит как название твоей будущей автобиографии или как философский трактат Фадиме 🥀 Акча у меня курсач недописан. Всё, я пошла собираться. Элени 📚 Зафиксировала. «Кройки и житья» — рабочее название мемуаров. Удачи на свидании. Акча 🦊 кстати у меня вчера автозамена исправила «муж» на «муд» я написала мужу: «муд, купи хлеба» он ответил: «я не муд, я твой муж, но хлеб куплю» вот это любовь Фадиме 🥀 Акча, ты хоть иногда бываешь серьёзной? Акча 🦊 я была серьёзной один раз в 2017 мне не понравилось — Ладно, — сказала Фадиме, выбираясь из кучи вещей и начиная складывать отвергнутые варианты обратно в шкаф. — План такой. Я прихожу, восхищаюсь, киваю, говорю «ого, как глубоко» каждые пять минут. Он думает, что я фанатка, и расслабляется, теряет бдительность. А потом, когда он совсем поверит в свою гениальность, я предлагаю второе свидание — в книжном. Там, где я на своей территории. Там, где каждая книга знакома мне лучше, чем ему — его собственное отражение. И вот тогда посмотрим, как он запнётся. — Звучит как план военной операции, — заметила Элени, дописывая что-то в тетради. — Потому что это и есть военная операция. Операция «Падающий пингвин». — А можно я запишу её под кодовым названием «Проект Пингвин»? У меня уже папка создана. Фадиме вздохнула и потянулась за платьем — тем самым, светлым, с мелкими цветочками, которое она купила месяц назад на рынке и ни разу не надевала. — Записывай. Только не показывай никому. Особенно Акче. Экран ноутбука моргнул, и по комнате разнёсся возмущённый голос: — Почему это мне нельзя?! Связь восстановилась. Акча снова была в кадре — младенец дремал у неё на плече, пуская слюни на рубашку, а сама девушка выглядела так, будто только что выиграла битву с роутером и теперь намерена получить компенсацию за моральный ущерб. — Потому что ты превратишь это в романтическую комедию с неприличными шутками и намёками на пальцы, — сказала Фадиме, не оборачиваясь и продолжая складывать отвергнутые блузки. — Я превращу это в романтическую комедию с отличными шутками и абсолютно уместными намёками, — поправила Акча с достоинством. — Разница есть. И вообще, между прочим, пока у меня интернет отвалился, я тут подумала: Чакыр именно так за мной и ухаживал — нёс чушь, а потом всё же покорил меня. Это работает. — У меня не «работает». У меня месть. — Да-да, конечно. Месть. В платье с цветочками.

***

«Лагуна» была кофейней, которая вполне могла сойти за маленький средиземноморский рай. Плетёные кресла с выцветшими от солнца подушками, белые скатерти, тронутые временем и кофейными пятнами, вид на набережную, закатное солнце, которое красило воду в цвет расплавленного золота с вкраплениями розового. Исо выбрал столик у окна — стратегически грамотно: он видел вход и мог оценить появление Фадиме заранее, наметить план действий. Минус был в том, что столик снова оказался кривым — одна ножка короче остальных, — и ему пришлось подложить под неё салфетку, сложенную в несколько раз. Салфетка предательски расползалась, и он каждые пять минут поправлял её ногой под столом, делая вид, что просто меняет позу. Фадиме появилась ровно на две минуты позже назначенного. Не потому, что опаздывала — просто Севджан сказала: «Никогда не приходи вовремя, будешь выглядеть отчаянной. Дай ему две минуты понервничать». Исо заметил её сразу, как только она вошла в дверь, и на секунду забыл про салфетку. Сегодня на ней было что-то, чего он не ожидал, — лёгкое платье, светлое, с какими-то мелкими цветочками, которые при ближайшем рассмотрении оказывались крошечными ромашками. Не шорты. Каре уложено мягкой волной, серьги-полумесяцы на месте, поблёскивают в свете заката. И браслеты — все пять, звякают при каждом движении, как маленький персональный оркестр. Он встал, чтобы поприветствовать, и едва не опрокинул столик. Ножка с салфеткой предательски поехала, чашка с кофе опасно качнулась, и Исо пришлось ловить её обеими руками, попутно задевая локтем салфетницу. — Осторожнее, — сказала Фадиме, подходя и снимая с плеча сумку. — У тебя какой-то особый талант к нестабильной мебели. Ты её тренируешь? — Это мебель ко мне агрессивна, — ответил Исо, поправляя салфетку ногой под столом и стараясь, чтобы это выглядело как обычное движение. — Я к ней с уважением, а она… предаёт меня при каждой возможности. Я уже привык. — Она тебя не любит. Я заметила это ещё в баре. Они сели. Фадиме оглядела его — белая футболка, чистые джинсы, никаких рубашек поверх, никаких маек-алкоголичек. Только простая белая футболка, которая, надо признать, сидела на нём хорошо — по крайней мере, лучше, чем тот пингвиний костюм. — Без пингвина, — отметила она, усаживаясь и поправляя волосы. — Решил, что в Бодруме слишком жарко. Пингвинам здесь не место. Пингвины должны быть в Антарктиде, а не на свидании с прекрасной девушкой. Он говорил и одновременно пытался поправить салфетку под ножкой стола. Ногой. Не глядя. Салфетка предательски расползалась. — Ты сейчас дерёшься со столом? — спросила чуть смущённая комплиментом Фадиме, наблюдая за его манёврами. — Нет, я… веду переговоры. Ножка короче остальных. Салфетка — дипломатическое решение. — И как, успешно? — Пока стороны не пришли к соглашению. Но я оптимист. Фадиме фыркнула. Пингвин-оптимист с салфеткой. Это было почти мило. Нет, стоп. Не мило. Просто смешно. Она здесь ради мести, а не ради «мило». Исо дёрнул ногой под столом в очередной раз, и салфетка с влажным хлюпом вылетела с другой стороны. Он сделал вид, что ничего не произошло. Фадиме проводила салфетку взглядом. — Твоя дипломатия только что сбежала, — заметила она. — Это был тактический манёвр, — сказал Исо, не глядя на салфетку. — Я решил, что стол достаточно взрослый, чтобы стоять самому. — И как? Стол качнулся. — Он ещё не готов к самостоятельной жизни. Подошла официантка — молодая девушка с усталым лицом и блокнотом в руках. Пока Фадиме заказывала латте с карамельным сиропом и уточняла, можно ли сделать на кокосовом молоке, Исо вдруг поймал себя на мысли, что понятия не имеет, как её зовут. В баре она не представилась — просто села напротив и сказала «Привет, ты Исо, да?». Он всё прошедшее время мысленно называл её «каре» и «фанатка». Этого, пожалуй, было недостаточно для второго свидания. — Что-нибудь ещё? — спросила официантка, не поднимая глаз от блокнота. — Мне чизкейк, — быстро сказала Фадиме. — Нет, стоп. Тирамису. Или… — она заколебалась, глядя в меню, будто выбор десерта был вопросом жизни и смерти. — Давайте и то, и другое. Исо удивлённо поднял бровь. — Два десерта? — У меня был сложный день. И это свидание, — она выделила последнее слово, — на котором мне нужно притворяться… то есть, вести себя прилично. Мне нужен сахар. Много сахара. — А мне, пожалуйста, просто кофе, — сказал Исо, возвращая меню. — Я и так достаточно сладкий. Фадиме закатила глаза так выразительно, что официантка хмыкнула. — Это была шутка, — пояснил он. — Просто кофе. Чёрный. Без сахара. — Как твоя душа? — не удержалась Фадиме. — Я хотел сказать «как моя решимость», но «душа» тоже подходит. Она фыркнула, и тут же сделала вид, что просто поперхнулась водой. Чёрт. Он опять оказался смешным. Это начинало раздражать. Когда официантка отошла, Исо откашлялся, поставил локти на стол и принял максимально непринуждённый вид. — Слушай, — сказал он, — я вдруг понял, что это максимально неловкая ситуация. Ты знаешь, как меня зовут, а я твоё имя… как-то упустил. В баре было шумно, ты не представлялась, а я был занят анализом. Фадиме посмотрела на него с лёгким изумлением — таким, какое бывает, когда ожидаешь одного, а получаешь совсем другое. Потом уголок её губ дрогнул, и она откинулась на спинку стула. — Ты пришёл на свидание с девушкой, имени которой не знаешь? Ты серьёзно? — Я знаю, что ты читаешь мои колонки. Это важнее имени. Имя — это просто ярлык, а общие интересы — это то, что действительно важно. — Серьёзно? Важнее, чем имя? Ярлык? — Ну… ты не представлялась. В баре. Ты просто села и сказала: «Привет, Исо». А я был занят тем, что анализировал твой подход. Очень уверенный подход, кстати. Ты просто подошла и села. Так не каждый решится. — Ты анализировал подход вместо того, чтобы спросить имя? — Это был сложный подход. Требующий глубокого анализа. Фадиме скрестила руки на груди и посмотрела на него с откровенной насмешкой — такой, от которой нормальные люди проваливаются под землю, а Исо, кажется, воспринимал её как часть флирта. Браслеты на её запястье мелодично звякнули, когда она сменила позу. — Фадиме, — сказала она наконец. — Меня зовут Фадиме. Запомнишь? — Фадиме, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красивое. И тебе идёт. Ладно, проехали. Раз уж мы выяснили, как тебя зовут, давай знакомиться заново. Я Исо. Журналист. Циник. И, видимо, человек, который не спрашивает имя у девушек и потом чувствует себя идиотом. — Пингвин, — добавила она, ставя стакан на стол. — Что? — Ты забыл «пингвин». Это важная часть твоей идентичности. Ты сам сказал — пингвины выносливые. — Ну, пингвин. Как скажешь. Я решил принять это как часть своего образа. В конце концов, пингвины — выносливые существа. Они выживают в экстремальных условиях. Антарктида, холод, ветер, а они стоят. — Ты погуглил пингвинов перед свиданием? — Возможно. И знаешь, что я выяснил? Императорские пингвины проходят до ста километров вглубь континента, чтобы вывести птенцов. Это впечатляет. Исо хотел сказать ещё что-то остроумное, но именно в этот момент салфетка под ножкой окончательно сдалась. Стол качнулся, кофе плеснулся на блюдце, а сам Исо сделал вид, что так и задумано. — У тебя там война, — заметила Фадиме. — Может, объявишь перемирие? — Ни за что. Я не сдаюсь перед мебелью. Это вопрос принципа. — Ну, ладно. Тогда, что ещё ты погуглил? Исо на секунду запнулся, вспомнив историю браузера: «лучшие цитаты о любви из книг», «что говорил Дарси Элизабет», «Гордость и предубеждение главная мысль кратко», «Остин биография интересные факты». Но вслух сказал другое: — Ничего особенного. Просто… решил подготовиться. Ты ведь читаешь, судя по тому, что ты оценила мои колонки. Я подумал — надо соответствовать твоему уровню. — И что ты подготовил? — Ну… — он выпрямился, расправил плечи и принял позу, которая, как ему казалось, излучала уверенность и интеллект. — Ты наверняка любишь «Гордость и предубеждение». Все девушки любят. Там есть мистер Дарси. Он выходит из озера в мокрой рубашке. Это один из самых известных литературных образов. Фадиме моргнула. Медленно. Очень медленно. Мокрая рубашка. Он сказал «мокрая рубашка». Господи, он реально думает, что главное в «Гордости и предубеждении» — это сериальный Колин Фёрт в мокрой рубашке? В оригинале, если что, Дарси вообще не плавает. Ни в одной главе. Ни разу. Но мужлану-то откуда знать. — Мокрая рубашка, — повторила она. — Ты считаешь, что главное в «Гордости и предубеждении» — это мокрая рубашка? — Нет. Конечно нет. — Исо чуть покраснел, но не сдался. — Главное — это то, что он говорит. У Дарси есть потрясающая фраза, которая выражает всю суть его характера. «Моя привязанность к вам не зависит от обстоятельств». Прямо в точку. Гениально. Фадиме застыла. Внутри у неё что-то щёлкнуло, как будто сломался какой-то важный предохранитель. Мистер Дарси никогда этого не говорил. Ни в книге. Ни в одной из экранизаций. Ни в сериале 1995 года, ни в фильме 2005-го с Кирой Найтли, ни даже в том дурацком ремейке про зомби, где Элизабет Беннет охотится на живых мертвецов. Этой фразы не существовало в природе. Он её только что придумал. Сидел напротив, смотрел своими честными светлыми глазами и выдал цитату, которой нет ни в одном издании за двести с лишним лет. Дыши, — приказала она себе. — Ты фанатка. Фанатки не поправляют. Фанатки восхищаются. Даже если объект восхищения только что выдумал цитату классика и смотрит на тебя с таким видом, будто ждёт аплодисментов. — Потрясающе, — выдавила она, и голос почти не дрожал. — Очень… романтично. Прямо в точку. — Я знал, что ты оценишь. — Исо просиял, и на лице его отразилось такое искреннее самодовольство, что Фадиме на секунду стало почти жаль его. Почти. К счастью, быстро прошло. Исо, воодушевлённый её реакцией, решил закрепить успех и перешёл к следующему пункту своей мысленной шпаргалки. — Кстати, мало кто знает, но Остин вообще-то написала «Гордость и предубеждение» в семнадцать лет. Представляешь? Просто села и написала. Моцарт от литературы. А потом переписала в двадцать один, но первый черновик — в семнадцать. Это о многом говорит, правда? Фадиме замерла с чашкой в руке. У неё дёрнулся глаз. Двадцать один. Остин был двадцать один год, когда начала «Первые впечатления». Не семнадцать. Двадцать один. Она знала это точно, потому что профессор Мирьяно, старый зануда, трижды возвращал ей черновик с пометкой «проверьте даты». Она возненавидела этот год — 1796-й — за то, что он звучал почти как 1797-й, а это меняло всё. И теперь какой-то пингвин с честными глазами сидит напротив и приписывает Остин подростковую гениальность. Интересно, — подумала она, — если я сейчас очень сильно улыбнусь, он заметит, что у меня дёргается глаз? Наверное, нет. Он смотрит не на глаза. Он смотрит ниже. Ну, хоть что-то у него работает правильно. А она кивала. Потому что она — фанатка. Фанатки не поправляют. Фанатки восхищаются. Даже когда у них дёргается глаз. Господи, — думала она, глядя в его честные светлые глаза, — я писала про это курсовую. Три недели в архивах университетской библиотеки. Я знаю год написания. Год публикации. Год смерти Остин и год первой экранизации. Я проверяла каждую дату минимум трижды. А ты сидишь и несёшь чушь с таким лицом, будто лично держал свечку над её рукописью. — Потрясающе, — сказала она, делая глоток латте. — Семнадцать лет. Надо же. В таком возрасте создать такое… — Я знал, что ты оценишь. — Исо окончательно поверил в свой успех и мысленно поставил галочку напротив пункта «Интеллектуальное превосходство — Дарси и Остин». Теперь — Бронте. — А ещё, — продолжил он, делая глоток американо, — Бронте. Сёстры Бронте. Мало кто знает, но «Джейн Эйр» — это практически автобиография Шарлотты. Она работала гувернанткой, как и Джейн, и влюбилась в хозяина поместья. Всё один в один, понимаешь? Она просто описала свою жизнь. Даже фамилия — Эйр — выбрана не случайно. «Эйр» по-английски — это «воздух», символ свободы. Джейн Эйр = Джейн Воздух = Джейн Свобода. Гениально, правда? Фадиме поставила чашку на стол так осторожно, будто она была из музейного фарфора. Ей нужно было занять руки, чтобы не начать жестикулировать слишком активно. Девушка закрыла глаза и досчитала до трёх. Потом до пяти. Не помогло. Он только что сказал, что Эйр — это «воздух». Символ свободы. Джейн Воздух. Она чуть не застонала в голос. Eyre — это фамилия, идиот. Старая йоркширская фамилия, от названия реки. К слову air имеет такое же отношение, как твой алгоритм — к реальной жизни. Никакого. Но он смотрел на неё так довольно, так искренне, будто только что открыл Америку. Но нет, надо молчать. Потому что она фанатка. Фанатки не спорят об этимологии. Фанатки тают. Ты выдумал этимологию, — подумала Фадиме. — Ты сел и выдумал этимологию фамилии литературного персонажа, глядя мне в глаза. Это даже хуже, чем цитата Дарси. Это не просто ошибка. Это творческий подход к ошибке. — Автобиография, — повторила она вслух. — Очень интересно. И про воздух тоже интересно. Никогда не думала об этом в таком ключе. — Да! — Исо кивнул и продолжил с энтузиазмом человека, который наконец нашёл благодарного слушателя. — И ещё говорят, что Шарлотта и Эмили на самом деле ненавидели друг друга. Знаешь, творческая ревность? Эмили была настоящим гением, а Шарлотта — скорее завистницей, которая пыталась держаться рядом. Поэтому «Грозовой перевал» такой мрачный — Эмили вложила туда всю свою злость на старшую сестру. Ну, ты понимаешь. Токсичные отношения в творческой семье. Фадиме моргнула. Потом ещё раз. Потом ей показалось, что у неё дёргается веко. Шарлотта и Эмили были близки. Очень близки. Сохранилась их переписка, их дневники, их совместные литературные игры — тот самый мир Гондала, который они придумали в детстве и который стал для них убежищем. После смерти Эмили от туберкулёза Шарлотта была безутешна. Она писала предисловие к посмертному изданию «Грозового перевала», защищая сестру от критиков, которые называли роман «грубым», «жестоким» и «аморальным». Она писала: «Эмили была не такой, как все. Она была особенной». Это не слова завистницы. Это слова любящей сестры, которая потеряла самого близкого человека. «Грозовой перевал» мрачный не потому, что Эмили злилась на Шарлотту. Он мрачный, потому что Эмили Бронте написала книгу о том, как травма передаётся из поколения в поколение. О том, как сломанные люди ломают других. О том, как отсутствие любви превращает человека в чудовище. Это не «злость на сестру». Это социальный роман, психологический роман, один из самых сложных текстов XIX века, а не семейная склока. Я не поправляю, — напомнила себе Фадиме. — Я фанатка. Я восхищаюсь. Даже если он только что сказал, что Эмили Бронте ненавидела Шарлотту. Даже если у меня сейчас сосуд в глазу лопнет. Она заметила, что Исо снова тянется ногой к салфетке — та опять выползла. Он делал это на автомате, даже не глядя, как будто салфетка была третьим участником свидания. Самым проблемным. Интересно, — подумала Фадиме, — если я сейчас скажу «твоя салфетка сбежала», он отреагирует быстрее, чем если я скажу про Бронте? — Это… очень интересная теория, — сказала она, и это было самое дипломатичное, что она смогла выдавить. — Про творческую ревность. Надо будет перечитать под этим углом. — Я вообще люблю копать глубоко, — признался Исо, расслабляясь и откидываясь на спинку стула. — Не просто читать, а анализировать. Контекст, биография, скрытые смыслы. Без этого нельзя по-настоящему понять автора. А ты как считаешь? Фадиме открыла рот, чтобы ответить что-то нейтральное, но в этот момент её телефон предательски завибрировал. На экране высветилось: «Элитный серпентарий 🐍👑» — 3 новых сообщения. — Прости, — сказала она, хватаясь за телефон, как утопающий за соломинку. — Я на секунду. Вдруг что-то срочное. — Конечно. — Исо кивнул с видом понимающего человека. — А я пока… схожу позвоню. Мать волнуется, надо её успокоить, сказать, что я жив и не голодаю. Пять минут. Он поднялся, поправил салфетку ногой (столик снова качнулся) и вышел на улицу, доставая телефон на ходу. Фадиме проводила его взглядом и тут же открыла чат. Чат «Элитный серпентарий 🐍👑» Севджан ✨ ты там жива? прошло полтора часа или мне уже звонить в полицию и рисовать фоторобот пингвина Акча 🦊 она не отвечает потому что он её похитил или потому что она влюбилась и забыла про нас ставлю на влюбилась Севджан ✨ напиши хоть смайлик любой если тебя держат в заложниках — пришли 🐧 если всё ок — ❤️ если он тебя бесит но ты сидишь — 💀 Фадиме быстро набрала ответ, косясь на дверь. Фадиме 🥀 ❤️💀 Всё норм. Жива. Но держите меня семеро. Он сказал что Остин написала роман в СЕМНАДЦАТЬ лет. Шарлотта Бронте ЗАВИДОВАЛА Эмили. Эйр — это «воздух». Я СИЖУ И КИВАЮ. У МЕНЯ ДЁРГАЕТСЯ ГЛАЗ. Севджан ✨ БРОНТЕ я даже знаю что Бронте это сёстры и они дружили даже я это знаю звучит круто но я конечно с тобой дружу... Акча 🦊 ахахахахах Чакыр услышал что я смеюсь и говорит кто этот парень? я хочу с ним выпить Фадиме 🥀 Я не знаю сколько ещё продержусь. Он смотрит своими честными светлыми глазами. Несёт дичь с полной уверенностью. Я СХОЖУ С УМА. Севджан ✨ ну раз ты ещё не ушла у меня для тебя плохие новости... Фадиме 🥀 Я ЗАПУТАЛАСЬ. Это другое. Элени 📚 Когнитивный диссонанс. Организм пытается примирить два противоречивых образа. Ты в ловушке. Продолжай наблюдение. Фадиме 🥀 Я НЕ В ЛОВУШКЕ. Он идёт обратно. Всё, я отключаюсь. Акча 🦊 ❤️💀❤️ держи удар и сфоткай руки Фадиме 🥀 АКЧА1!! Фадиме заблокировала телефон, убрала его в сумку и подняла глаза как раз в тот момент, когда Исо вернулся. Он поправлял волосы — на улице поднялся вечерний ветер с моря, и его светлые пряди растрепались, придавая ему чуть менее лощёный и чуть более симпатичный вид. Парень сел напротив и улыбнулся. Исо наклонился, чтобы поправить салфетку, но обнаружил, что её нет. Совсем. Видимо, уползла под соседний столик, пока он звонил. Исо огляделся с таким видом, будто потерял домашнего питомца. — Что-то потерял? — спросила Фадиме. — Нет. Всё в порядке. Просто стол теперь… полностью самостоятельный. Посмотрим, как он справится. — Мать в порядке? — поинтересовалась Фадиме, вспомнив, что «фанатки» должны быть заботливыми. — Да. Сказала, чтобы я не смел являться домой без невесты. Ей пятьдесят четыре, у неё три внука от моего старшего брата, но она считает, что я должен срочно продолжить род. — И что ты ответил? — Что я усердно работаю над этим. — Прямо сейчас? — девушка попыталась не засмеяться в голос, но всё же усмешку её сдержать не удалось. — Ну… — Исо осёкся. — Я не это имел в виду. — Конечно, — сказала Фадиме и отпила латте. — Конечно, не это. — То есть... — он замолчал, понимая, что чем дальше, тем хуже. — Давай сменим тему? — Давай. Расскажи мне ещё про Дарси. У него там, кажется, рубашка намокла. — Давай что-то другое, — попытался поменять тему он. — Подруги не вызвали спасателей? — Да. Подруги. Беспокоятся, выживу ли я после свидания с тобой. — Я выносливый. Как пингвин. Я тебя не съем. — Ты уже говорил про пингвинов. Трижды за полтора часа. — Пингвины настойчивы. Это тоже гугл сказал. Я теперь эксперт по пингвинам. Фадиме фыркнула, не сдержавшись, и тут же сделала вид, что просто поперхнулась кофе. Чёрт. Он смешной, когда не пытается быть гением. Когда он просто говорит глупости про пингвинов — он смешной. Почему он не может всё время быть таким? А потом он заговорил о «Грозовом перевале» — и это было совсем не похоже на всё, что он говорил до этого. Он не цитировал. Не сыпал выдуманными фактами. А просто говорил. — Мне кажется, многие неправильно понимают эту книгу, — сказал он, и голос его изменился — стал тише, серьёзнее, без той самодовольной нотки, которая раздражала Фадиме больше всего. — Все говорят «любовь, любовь», а там вообще не про это. Это книга про одержимость и про травму. Хитклифа сломали в детстве. Его били, унижали, ему показывали каждый день, что он — никто. И он вырос с одним желанием — доказать, что он что-то значит. Но доказывал он это самым страшным способом. Он не герой, и он не злодей. Он жертва, которая стала хищником. И самое страшное — он не смог остановиться. Даже когда мог. Даже когда Кэтрин была ещё жива. Фадиме поймала себя на том, что забыла дышать. Он говорил — и она видела Хитклифа. Не того романтического героя, которого рисовали дешёвые экранизации, а настоящего: сломленного, мстительного, разрушающего всё вокруг себя. — И Кэтрин, — продолжал Исо, — она тоже не подарок. Она выбирает безопасность, деньги, положение — и ломает себя этим выбором. Она знает, что любит Хитклифа, но выходит за Линтона, потому что так правильно. А потом всю жизнь страдает. И разрушает и себя, и его, и всех вокруг. Это книга о том, что бывает, когда люди предают себя. Когда выбирают не то, что чувствуют, а то, что одобряют окружающие. Фадиме сидела неподвижно. Это было — точно. Так точно, как она сама думала, но никогда не формулировала вслух. Травма. Предательство себя. Выбор безопасности вместо чувств. Он помолчал, покрутил чашку в руках. За окном солнце уходило за марину, и вода становилась розовой. — У меня есть братья, — сказал он наконец. — Двое. Оруч — он здесь, в Бодруме, ветеринар. И Фатих — самый старший. Он сейчас где-то в Анкаре, строит бизнес, мы редко общаемся. Слишком разные. А когда мы были детьми, мы жили в Трабзоне. Это на севере, у Чёрного моря. Там всё другое — небо ниже, воздух влажный, зелень такая яркая, что глаза режет. И была у нас бабушка. Она и сейчас есть — жива, — но уже старенькая совсем, живёт с мамой. После того как отец умер, она сильно сдала. Он был её единственным сыном, и когда его не стало… В общем, она теперь больше сидит у окна, чем ходит. Фадиме видела, как он подбирает слова — не те, заученные, из списка, а настоящие, которые идут изнутри. Слова, которые не требовали подготовки. — Бабушка жила в старом доме на холме. Ну, до того как переехала к маме. Деревянный дом, двухэтажный, с резными ставнями, которые рассохлись от времени и уже не закрывались до конца. Между планками всегда оставались щели, и сквозь них тянуло морем. Мы приезжали к ней каждое лето, все втроём — я, Оруч и Фатих. Фатих сразу сбегал к местным мальчишкам гонять мяч по пыльной дороге, Оруч возился с соседскими кошками, а я… я оставался с бабушкой. Она сидела у окна в гостиной, пила чай из маленького стаканчика и смотрела на море — его было видно с холма, узкую полоску между крышами, серебряную в утреннем свете. Иногда она брала меня за руку — у неё были сухие ладони, все в морщинах, но очень тёплые, как нагретые солнцем камни, — и молчала. Мы сидели вдвоём, смотрели на море, и свет падал сквозь резные ставни на пол узорами. Звёзды, ромбы, переплетения — как кружево, только солнечное. И бабушка говорила: «Видишь этот свет? Всё в мире — узор. Всё связано, просто не всегда видно как». Он перевёл дыхание. — Я, наверное, лет десять этого не вспоминал. Ни бабушку, ни дом, ни этот свет. А тут сижу, смотрю, как закат падает через окна кофейни, — и вдруг накрыло. Я теперь иногда звоню ей, когда получается. Она трубку держит и говорит: «Исмаил, ты всё пишешь свои статьи? Пиши, только не ври людям». И смеётся. И добавляет: «Приезжай, я тебя чаем напою». А я всё не еду. То работа, то ещё что-то. Она с мамой там вдвоём, мама за ней ухаживает. Я деньги посылаю, но это не то. Совсем не то. Он замолчал. Фадиме заметила, что он всё это время крутил в пальцах пустую салфетку — скрутил её в тонкую трубочку, сам того не замечая. Как ту этикетку в баре. — Кажется, я никогда никому этого не рассказывал, — добавил он тише. — Даже Оручу. Может, боялся, что это прозвучит глупо: бабушка, старый дом, свет на полу. Такой набор для дешёвого романа. — Это не глупо, — сказала Фадиме, и голос её прозвучал мягче, чем она ожидала. — Это личное. Настоящее. Я рада, что ты рассказал. И твоя бабушка права: не врать людям — хороший принцип. Тебе бы тоже не помешало ему следовать. Исо усмехнулся — коротко, без обычного самодовольства. — Ты бы ей понравилась, — сказал он. И осёкся. Слова вылетели сами — он не планировал этого говорить. Не готовил. Не вписывал ни в какой этап. Они просто вырвались, как вырывается правда, когда перестаёшь её контролировать. Он замер, глядя на Фадиме, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на панику — панику человека, который только что сказал больше, чем собирался. Фадиме тоже замерла. «Ты бы ей понравилась». Это не было комплиментом из заученного списка. Не было частью алгоритма. Это было — про бабушку. Про старый дом и свет на полу. Про то, что он только что впустил её в ту часть своей жизни, куда, кажется, вообще никого не пускал. — Откуда ты знаешь? — спросила она тихо, и голос прозвучал без привычной насмешки. — Не знаю, — честно ответил он. — Просто… она бы посмотрела на тебя и сказала: «Хорошая девочка. Умная. Сразу видно». У неё чутьё на людей. Она Оруча в детстве называла «котятником» — и оказалась права, он теперь ветеринар. Фатиха называла «деловым» — и вот он строит бизнес. А про меня говорила: «Этот далеко пойдёт, его язык его прокормит». Так что я доверяю её чутью. — А меня бы она как назвала? Исо посмотрел на неё — на тёмное каре, на серьги-полумесяцы, на браслеты, которые замерли, потому что она перестала жестикулировать. — Не знаю. Может, «красавица». Или «справедливая». Или… — он замялся. — Не знаю. Но точно что-то хорошее. Фадиме отвела взгляд. Ей вдруг стало трудно смотреть ему в глаза — не потому, что он говорил что-то неловкое, а потому, что говорил что-то настоящее. И от этого было гораздо страшнее, чем от выдуманных цитат Дарси. — Море, — сказал он вдруг, прерывая затянувшуюся паузу, — в детстве пахло рыбой и свободой. А теперь — солью и одиночеством. И это, наверное, одно и то же, если подумать. Просто в детстве не понимаешь разницы. — Понимаешь, — ответила Фадиме. — Просто потом забываешь. Они просидели в «Лагуне» до темноты. За окном набережная зажглась огнями, яхты закачались на вечерних волнах, поднялся ветер, принеся с собой запах жасмина и соли. Исо больше не цитировал, не притворялся и не пытался выглядеть умнее, чем есть. Фадиме больше не изображала фанатку и не давилась фальшивыми комплиментами. Они просто разговаривали — два человека за кривым столиком с салфеткой под ножкой, которую Исо всё-таки снова подложил. Когда официантка принесла счёт, Фадиме потянулась к сумочке, но Исо опередил её — положил карту на поднос раньше, чем она успела достать кошелёк. — Я приглашал, — сказал он твёрдо. — Никаких пополам. — Мы договаривались… — Мы ни о чём не договаривались. Это свидание. Я плачу. Фадиме открыла рот, чтобы возразить, но что-то в его тоне заставило её остановиться. Он не пытался выглядеть джентльменом. Он просто считал, что так правильно. И спорить с этим было бы странно. — Ладно, — сказала она, убирая кошелёк обратно. — Но в следующий раз плачу я. — Договорились. Если будет следующий раз. — Будет, — сказала она и сама удивилась, как быстро и уверенно это прозвучало. Настолько удивилась, что чуть не добавила «если ты на этот раз не перепутаешь Шекспира с холодильником». Но вовремя прикусила язык. Она снова его фанатка. А фанатки не язвят. Фанатки тают. — Слушай, есть тут одно место… «Книжный шёпот». На узкой улочке за рынком, может, слышал? Там кофе, книги, уютные кресла, которые не шатаются, — она выразительно посмотрела на его салфетку. — Владельца зовут Амирум Дайы, он старенький, всё время ворчит, что молодёжь не читает. Я там часто бываю. Хочешь — в следующий раз туда? В среду? Я сама всё организую. Исо оживился. Книжный. Каре зовёт меня в книжный. Сама. После того, как я полтора часа нёс чушь про Остин и Бронте, а потом вывалил детские воспоминания. Либо она святая, либо у неё план. Но вслух сказал другое: — В книжном. С книгами. И с кофе. — Да. Там много книг. Раз ты у нас эксперт по классике, тебе должно понравиться. — Отлично. Я как раз хотел купить что-то классическое. — Правда? — Фадиме улыбнулась краешком губ. — Тогда ты оценишь. Там есть редкие издания. — «Книжный шёпот», старенький Амирум Дайы, редкие издания, — повторил он, будто записывая в памяти. — Я запомнил. — Ты запомнил? — Я журналист. Я запоминаю детали. — Не все детали, — она бросила взгляд на его салфетку, всё ещё торчащую из-под ножки. — Но эти — да. У дверей «Лагуны», когда они вышли на вечерний воздух, пахнущий морем и жасмином, Исо остановился, засунув руки в карманы. — Слушай, я понимаю, что это прозвучит странно после того, как я полтора часа мысленно называл тебя «каре», но… может, обменяемся номерами? А то уйду сейчас, а у меня даже контакта нет. Как-то неправильно. — Ты полтора часа мысленно называл меня «каре»? Ты в курсе, что не обязательно говорить всё, о чём ты думаешь, да? — Ну… да. Но теперь я знаю, что ты Фадиме. И переключусь. Постепенно. Это процесс, требующий времени и осознанных усилий. Фадиме покачала головой, но телефон достала. Исо, недолго думая, записал её как Фанатка 👩🏻 — эмодзи с девушкой, у которой короткие волосы. Почти каре. В его голове это всё ещё было логично и даже немного мило. Фадиме, в свою очередь, сохранила его как Мужлан 🐧. Рядом с эмодзи пингвина она добавила вопросительный знак. Просто чтобы помнить. Просто чтобы через месяц спросить себя ещё раз. — Спасибо, — сказал он. — За то, что слушала. Про бабушку, про Трабзон. Я, кажется, никогда никому этого не рассказывал. — Мне было интересно. Правда. — Она помолчала. — И, кстати, твоя бабушка. Она бы мне понравилась. Сужу по тому, что ты о ней говорил. И по тому, как ты о ней говорил. Исо улыбнулся — и в этот раз улыбка вышла не кривоватой, не самодовольной, а просто тёплой. Они стояли ещё секунду в неловкой тишине. Фадиме протянула руку — слишком официально. Исо посмотрел на руку, потом на неё. — Рукопожатие? — А что ты предлагаешь? — Ну, после истории про бабушку и «ты бы ей понравилась» мы могли бы перейти на что-то более… не знаю. Дружеское. — Например? — Например, объятия. Или хотя бы не рукопожатие, а нормальное прощание. Без шаманов, обещаю. Фадиме секунду поколебалась. Потом шагнула вперёд и обняла его — коротко, легко, одну руку на плечо, вторую куда-то в район лопатки. От него пахло кофе и чем-то ещё — может, морем, может, просто вечерним воздухом. — До среды, пингвин, — сказала она, отстраняясь. — До среды, Фадиме. Она развернулась и ушла. Браслеты звякнули на прощание. Исо смотрел ей вслед — платье с ромашками, каре, серьги блестят в свете фонарей. Ты бы ей понравилась. Я правда это сказал. Вслух. На втором свидании. Я сказал девушке, с которой знаком неделю, что она понравилась бы моей бабушке. Которой я сто лет не звонил. Он потёр лицо ладонью, улыбнулся сам себе и пошёл к дому, где его ждал Оруч, чай и, скорее всего, очередная порция ветеринарных метафор. В это же время Фадиме, завернув за угол, стала около старого дома и выдохнула. Телефон в руке завибрировал — «Элитный серпентарий» требовал отчёта. Но она не спешила отвечать. Кочари прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. В голове был полный хаос. С одной стороны — мокрая рубашка Дарси. Сёстры Бронте, которые «ненавидели друг друга». Эйр — «воздух». Она чуть не застонала, вспоминая. Это было ужасно. Он был ужасен. Если бы она была своим преподавателем, она бы выгнала его с первого курса. С другой стороны — «Хитклиф — жертва, которая стала хищником». И ведь попал. В точку. И про свет, который падает на пол узорами. И про бабушку с тёплыми руками. И «ты бы ей понравилась». Она не знала, что со всем этим делать. Она пришла на свидание с самоуверенным идиотом, который выдумывает цитаты классиков. А ушла — с телефона идиота, который рассказывал ей про бабушку и смотрел так, будто она — первая, кому он это рассказал. И это сбивало с толку. Совершенно. — Ну и что мне теперь делать? — спросила она в крышу. Та не ответил. Крыше было всё равно. А вот ей — нет, и это бесило больше всего. Она глубоко вдохнула и открыла чат. Фадиме 🥀 Он рассказал мне про бабушку. Про старый дом в Трабзоне, про резные ставни, про то, как свет падал на пол узорами. Я сидела и молчала. Я не знала, что сказать. Это было… так лично. Севджан ✨ в смысле «про бабушку»? вы же обсуждали Бронте как вы от Бронте перешли к бабушке Фадиме 🥀 Не знаю. Просто он перестал цитировать и начал говорить о настоящем. О детстве. О братьях. О том, что море в детстве пахло свободой, а теперь пахнет одиночеством. Я чуть не расплакалась. Я. Которая обещала себе, что это просто месть. Акча 🦊 девочка моя ты попала этот пингвин только что сделал то, чего не делал никто из твоих бывших он дал тебе настоящий разговор Фадиме 🥀 Он до этого сказал, что Шарлотта Бронте ненавидела Эмили. КАК ЭТО СОВМЕЩАЕТСЯ В ОДНОМ ЧЕЛОВЕКЕ?! Элени 📚 Всё просто: он пытается впечатлить не тем, что знает, а тем, что нагуглил. А когда расслабляется — говорит хорошо. Ты встретила человека, который умён в том, что ему интересно, и глуп в том, что изображает. Это редкий тип. Сохрани его. Фадиме 🥀 И ещё он сказал, что я бы понравилась его бабушке. Просто так сказал. И сам испугался. Это было… я не знаю. Настоящее. Севджан ✨ так стоп он сказал что ты понравилась бы его бабушке??? на второй встрече?!??!?!?! Фадиме 🥀 Да. Акча 🦊 девочка это всё ты попала окончательно и бесповоротно Фадиме 🥀 Я не попала. Я просто в замешательстве. Это другое. Севджан ✨ конечно «в замешательстве» Фадиме 🥀 Я вас всех ненавижу. Акча 🦊 ❤️🐧❤️

***

Понедельник в редакции Bodrum Life начался так же, как и любой другой понедельник: шумно, душно и с опозданием работы кондиционера. Исо сидел за своим столом, уставившись в монитор, и пытался написать колонку о новом ресторане на набережной. Получалось плохо. Вместо «изысканное сочетание эгейской кухни и современных тенденций» он третий раз набирал «она меня обняла и сказала, что её зовут Фадиме». — Фуртуна! — голос Бехчета раздался прямо над ухом. Исо вздрогнул и свернул вкладку с перепиской. — Чего тебе? Бехчет присел на край его стола — тот самый край, который Исо ненавидел, потому что стол был шатким и каждый раз, когда кто-то на него садился, монитор угрожающе покачивался. — Ну что, алгоритм-мастер? Как там твоя «любая девушка в баре»? Алгоритм сработал? — Алгоритм работает, — ответил Исо, не оборачиваясь. — У нас было свидание. — О! — Бехчет хлопнул в ладоши, привлекая внимание всей редакции. — Народ! У Фуртуны было свидание! С девушкой, которую он должен заставить влюбиться по алгоритму! — Я не «должен заставить влюбиться по алгоритму». Это научный подход, — поправил Исо. Четин высунулся из-за своего монитора. Эмине, сидевшая в углу, оторвалась от правки и посмотрела поверх очков. — И как прошло? — спросила она. — Она всё ещё думает, что ты гений, или уже сбежала? — Она думает, что я гений. Я говорил о Дарси, о Бронте, об Остин. Она была впечатлена. — О Бронте, — повторила Эмине. — Ты читал Бронте? — Я… в общих чертах. — «В общих чертах», — передразнил Бехчет. — То есть ты вообще не читал, но впечатлил девушку. — Главное — эффект. Она сама предложила второе свидание. — Серьёзно? Где? — В книжном магазине. В среду. Бехчет замер. Четин присвистнул. Эмине сняла очки и потёрла переносицу. — Ты. Идёшь. В книжный. С девушкой, которая читает. И что ты там будешь делать? — Покупать книги. Обсуждать литературу. Это очевидно. — Ты не покупаешь книги, — сказал Бехчет. — Ты гуглишь цитаты. Я видел твою историю браузера. «Лучшие цитаты о любви из книг». «Что говорил Дарси Элизабет». «Бронте интересные факты». — Ты лазил в мой ноутбук? — Ты забыл заблокировать экран, когда пошёл за кофе. Это не преступление — это забота. Я волновался за тебя. Эмине подалась вперёд. — Что именно ты ей сказал на свидании? Исо замялся. — Ну… Что Остин написала свой роман в семнадцать лет. Что Шарлотта Бронте завидовала Эмили. Что Эйр — это «воздух», символ свободы. В редакции повисла тишина. Бехчет открыл рот. Четин медленно, очень медленно закрыл лицо рукой. — Исо, — сказала Эмине очень спокойно, — Остин был двадцать один год, когда она начала «Первые впечатления». Шарлотта и Эмили были очень близки, сохранилась их переписка. А Эйр — это фамилия. Не «воздух». Просто старая английская фамилия. — Ты уверена? — Я редактор. Я работаю с текстами двадцать лет. В том числе и над научными работами филологов. Да, я уверена. — И ты думаешь… она тоже знает? Эмине посмотрела на него долгим взглядом — почти материнским. — Она знает. Можешь не сомневаться. Исо откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — Тогда почему она не поправила меня? — Потому что ты ей зачем-то нужен, — сказала Эмине. — Такие вещи терпят только по одной причине. И эта причина — точно не твой интеллект. — А какой тогда? — Вот это тебе и предстоит выяснить. Желательно — до того, как она решит, что ты безнадёжен. Телефон Исо пиликнул. Фанатка 👩🏻 Слушай, я всё думаю про то, что ты сказал про свет в «Лагуне». И про бабушку. И про ставни. Это было очень личное. Спасибо, что поделился. Исо смотрел на сообщение. Она запомнила. Не Дарси, не Бронте, не дурацкие факты из гугла. Она запомнила про бабушку и свет. — Что там? — спросил Бехчет. — Она пишет, что ей понравилось. — Что именно? Про Остин? Про Бронте? — Нет. Про другое. Я про детство говорил. Эмине кивнула с таким видом, будто всё поняла. — Значит, не безнадёжен, — сказала она. — Пока. Но книжный — это серьёзное испытание. Готовься. Исо уставился в монитор. Надо было срочно что-то делать. Например, прочитать хотя бы одну книгу. Полностью. До среды.

***

Вечером Исо лежал на кровати и смотрел в потолок. На экране ноутбука, стоящего рядом, был открыт документ: «ЭТАП 2: УЯЗВИМОСТЬ». Он написал: «Рассказать о матери? Рассказал про бабушку — сработало лучше. Она слушала. По-настоящему. Не как фанатка. Как человек, которому интересно. И ещё она сказала, что моя бабушка права насчёт „не врать“. Может, попробовать не врать?» Потом подумал — и добавил: «Не гуглить книги перед книжным. Вообще. Просто пойти и говорить то, что думаю. Даже если это будет глупо. Она всё равно знает больше. Скрывать бесполезно. Лучше быть честным идиотом, чем умным лжецом». Сохранил. Закрыл ноутбук. Уставился в потолок, на котором по-прежнему красовалось пятно в форме Скандинавского (да, он загуглил) полуострова. Телефон пиликнул. Фадиме 🌙 — он переименовал её перед сном. Не «Фанатка». Не «каре». Просто имя и эмодзи полумесяца, как на её серьге. Фадиме 🌙 Слушай, я весь вечер думаю. Ты сказал: «Море в детстве пахло свободой, а теперь — одиночеством». Это грустно. Но, кажется, это можно исправить. Может, в среду начнём исправлять? Исо смотрел на сообщение. Перечитал три раза. Набрал: «Я не знаю, как исправлять». Стёр. Набрал: «С тобой море пахнет иначе». Стёр. Набрал: Исо Я не очень умею исправлять такие вещи. Но с тобой, кажется, море пахнет не только солью. До среды, Фадиме. Фадиме 🌙 До среды, пингвин 🐧 И да — не гугли ничего перед книжным. Я серьёзно. Будь тем, кто говорит про свет. А не тем, кто выдумывает цитаты. Договорились? Исо Договорились. Я постараюсь. Фадиме 🌙 Вот и отлично. Спокойной ночи. Исо Спокойной ночи.

***

В это же время в другой квартире Фадиме сидела на кровати, гладила Хитклифа и смотрела на последнее сообщение. Кот урчал, прищурив жёлтые глаза. — Он сказал, что со мной море пахнет не только солью, — тихо произнесла она. — Это поэтично, Хитклиф. Он сказал поэзию. И это не было заучено. Хитклиф посмотрел на хозяйку долгим жёлтым взглядом — тем самым, которым он обычно смотрел на голубей перед прыжком. Потом демонстративно зевнул, показав все зубы, и отвернулся к стене. Мол, «я тебя предупреждал, но ты же никогда не слушаешь». — И он рассказал про бабушку. Про дом. Про свет. Про то, что он никогда никому этого не рассказывал. А мне — рассказал. Хитклиф перевернулся на другой бок — мол, «дальше можешь не продолжать, я уже всё понял». Фадиме открыла чат «Элитный серпентарий» и набрала последнее за вечер сообщение: Фадиме 🥀 Он написал, что со мной море пахнет не только солью. Я, кажется, перестала понимать, где игра, а где нет. Севджан ✨ ты перестала понимать это ещё раньше просто сейчас ты наконец это заметила Акча 🦊 милая моя добро пожаловать в реальность здесь нет алгоритмов только два идиота которые нравятся друг другу Фадиме 🥀 Я не говорила, что он мне нравится. Севджан ✨ ты не говорила но нам итак всё понятно Фадиме 🥀 Я вас всех ненавижу. Акча 🦊 мы тебя тоже ❤️ спокойной ночи жду среду и книжный До книжного оставалось два дня. До полного взаимного отрицания очевидного — ещё больше. До того момента, когда кто-то из них первым скажет правду, — неизвестно сколько. Но где-то в «Элитном серпентарии» Акча уже делала ставки, а Элени записывала наблюдения. И только Хитклиф знал всё заранее, но молчал — как и положено коту. До катастрофы оставалось двадцать четыре дня.