Безупречный вариант

Это пространство дышит властью, но той властью, которая не нуждается в демонстрации. Тяжелый дубовый стол, инкрустированный медными пластинами с гравировкой фамильного герба, стоит у панорамного окна, за которым мерцает вечерний Пилтовер — город прогресса, построенный на костях тех, кто внизу. Мебель ручной работы, темное дерево, обивка из бордовой кожи с медными заклепками. Стены обиты панелями из мореного дуба, между ними — картины в тяжелых рамах: предки Кираманн, политики, ученые, все эти лица с холодными глазами, смотрящие на свою наследницу с высоты веков. Рабочий стол завален бумагами. Свитки, доклады, финансовые отчеты, чертежи каких-то инженерных проектов — хаос, который только на первый взгляд кажется беспорядком. Кейтлин знает, где что лежит. Она знает всё, что лежит на этом столе, и помнит каждую цифру в этих столбцах. Сама Кейтлин сидит в высоком кожаном кресле, склонившись над очередным документом. В приглушенном свете хрустальной лампы ее лицо кажется вырезанным из слоновой кости — острые скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Темно-синие волосы, цвета полуночного неба, собраны в высокий хвост, открывая тонкую шею и линию челюсти, которая могла бы принадлежать статуе какого-нибудь древнего полководца. На ней строгий темно-синий жакет с серебряными пуговицами — униформа политика, доспехи для битв, которые не ведут кулаками. Блуза под жакетом белая, безупречная, с расстёгнутой верхней пуговицей. Никаких украшений, кроме тонкого кольца-печатки из платины на мизинце левой руки — символа Кираманн. Она переворачивает страницу. Ее глаза — холодного, почти ледяного оттенка синего— бегут по строкам, цепляются за цифры, анализируют, взвешивают. Кейтлин не просто читает документы. Она вскрывает их, как хирург вскрывает тело, ища слабые места, уязвимости, точки давления. Раздается стук в дверь. Три удара — выверенных, ритмичных, безликих. — Войдите, — произносит Кейтлин, не поднимая головы. Дверь открывается, и в кабинет входит Виктор Хармон. Он худой, настолько худой, что его кости кажутся готовыми прорвать бледную, почти прозрачную кожу. Длинные, непропорционально длинные для его роста руки свисают вдоль тела, как ветви старого, больного дерева. На левую ногу он хромает — нога чуть подогнута, словно сжимается от старой, незаживающей боли. В правой руке — костыль из темного дерева с медным набалдашником, истертым до блеска от долгого использования. На Викторе простой, но строгий костюм — темно-серый пиджак, черные брюки, рубашка без галстука, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Ничего лишнего. Никаких украшений. На плече — потертая кожаная сумка, туго набитая документами. В ней — стратегии, отчеты, компроматы, схемы. Всё то, что делает политическую машину Кираманн такой эффективной. — Кейтлин, — говорит Виктор, и в его голосе — хрипловатая мягкость, будто он говорит шепотом, хотя говорит нормально. — Ты занята. — Как всегда, — Кейтлин наконец поднимает голову, и ее взгляд встречается с его золотисто-карими глазами — глазами человека, который видел слишком много и устал от этого, но продолжает идти. — Что у тебя? Виктор подходит к столу. Хромает, но старается не демонстрировать это. Он кладет костыль на край стола, снимает сумку с плеча, открывает ее и достает папку — тонкую, черную, без опознавательных знаков. Кладёт перед Кейтлин. — Предложение, — говорит он. — Договор о фиктивной помолвке. Кейтлин смотрит на папку. Потом на Виктора. Ее брови чуть приподнимаются — единственное проявление эмоции, которую она позволяет себе в этот момент. — Ты пьян? — Никогда, — отвечает Виктор без тени улыбки. — У меня слабая печень. Мне станет плохо даже от запаха. Кейтлин медленно откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди. В этом жесте — не расслабленность, а, скорее, защита. Броня. — Объясни. Виктор садится в кресло напротив нее — то самое, которое стоит для гостей, но никто из гостей никогда не сидит в нем так, как сидит он: неудобно, полусогнувшись, словно его тело не умеет принимать удобные позы. Он кладет одну длинную бледную руку на подлокотник. — Предстоящие выборы, — начинает он. — Твой основной оппонент — Мелани Медарда —она строит кампанию на научно- исследовательской платформе, обещая Пилтоверу скачок развития и процветания в ближайшее время. Этим она привлекает инвесторов в город. А где много денег - там много власти. И она выигрывает в тех кругах, которые считают, что Пилтовер должен расти и двигаться, чтобы быть сильным, чтобы иметь возможность раздавить Заун. — Я знаю, как работают выборы, Виктор, — голос Кейтлин сухой, как пергамент. — Ты не ответил на вопрос. — Не торопись — Виктор наклоняется вперед. Его глаза блестят в полумраке кабинета. — Твоя политика — интеграция Зауна. Открытие границ, торговые соглашения, инвестиции в инфраструктуру нижнего города. Эта платформа противоречит многим взглядам, в Совете подвергается критике, и она неплоха. Но её необходимо сделать сильнее. — Каким образом? — Сделать её личной. Тишина. Кейтлин смотрит на него с тем холодным вниманием, которое она обычно приберегает для политических оппонентов. Она сканирует его лицо, ищет подвох, пытается просчитать ход на три шага вперед. — Фиктивная помолвка с кем? — спрашивает она наконец. — С кем-то из совета? С сыном какого-нибудь торговца? — С девушкой из Зауна, — отвечает Виктор. — С простой, работящей, настоящей заункой. Которую ты, по легенде, встретила во время одной из инспекций. В которую ты влюбилась вопреки всему — вопреки твоему происхождению, твоему статусу и принципам. Кейтлин молчит. Ее лицо не меняется, но в глазах появляется что-то — возможно, удивление, возможно, раздражение. — Ты хочешь, чтобы я объявила о помолвке с девушкой из гетто, — говорит она медленно, чеканя каждое слово. — Чтобы поднять свою репутацию. — Чтобы выиграть выборы, — поправляет Виктор. — Люди устали от политиков, которые говорят о проблемах Зауна из своих золотых кабинетов. Они хотят видеть того, кто действительно связан с этими людьми. И если ты покажешь, что эта связь не только политическая, но и личная... — Это грязно, — перебивает Кейтлин. — Это политика, — пожимает плечами Виктор. — Разница не всегда заметна. Кейтлин встает. Подходит к окну, смотрит на залитый огнями Пилтовер. Город внизу сверкает тысячами окон, тысячами жизней, которые она хочет изменить. Или, по крайней мере, думает, что хочет. — И кто эта девушка? — спрашивает она, не оборачиваясь. — Ее зовут Вайолет, — Виктор открывает папку и кладет перед собой несколько листов. — Я лично знаю её. Когда-то мы дружили. Недавно я был в баре, где она работает. — Ты ведь не переносишь запах алкоголя — Кейтлин медленно повернула голову и посмотрела своим пронзительным взглядом на Виктора. — Я заходил отдать кое-что. Мы поговорили и мне пришла в голову эта идея. Ей 30. Работает в баре своего приемного отца в районе Тихий Луг. Не судима, хотя несколько раз задерживалась за участие в уличных драках. У нее есть младшая сестра, которую она содержит. В принципе, идеальный профиль — достаточно респектабельная для того, чтобы её приняли, и достаточно аутентичная для того, чтобы вызывать доверие. — И почему она согласилась? — Кейтлин поворачивается. — Зачем простой заунке ввязываться в политические игры? — Я предложил ей контракт, — Виктор достает из папки еще один документ. — Оплата — Двадцать тысяч золотых за месяц. Плюс оплата обучения ее сестры в Академии. Она согласилась. — Ты уже всё решил, — голос Кейтлин становится жестче. — Даже не спросив меня. — Я сэкономил время, — Виктор смотрит на нее спокойно, без тени вины. — Кейтлин, ты знаешь что я прав. Я уверен в ней. Лучшего кандидата на эту роль мы не найдём. — Так может и не пришлось бы искать, Виктор. Я была в каждом углу Зауна, я знаю о каждой проблеме каждого разоренного района этого умирающего города. Я сама лично спускалась к эпицентру кратера, который каждый день отправляет воздух своим газом, чтобы как-то минимизировать ущерб и ты считаешь, что завести роман с какой-то уличной шпаной гораздо лучше, чем реальные действия, направленные на улучшение качества жизни этих людей? — голос Кейтлин сорвался, не то от хрипа, не то от раздражения, которое накапливалось с каждым сказанным ею словом. Виктор моргнул несколько раз и пододвинул папку поближе. — Пилтовер этого не видит. Мы здесь, наверху. А жители Зауна там, внизу под слоем пыли и тумана, который делает его почти незаметным на фоне наших ярких огней, Кейтлин. Ты знаешь, я благодарен тебе, как тот, кто вырос там. Но даже я не могу там находиться дольше часа. Нам нужно доказательство твоей лояльности к Зауну. И это - Вай. Кейтлин проходит к столу, берет папку, листает договор. Ее глаза бегут по строкам — пункты о конфиденциальности, о сроках, о взаимных обязательствах, о штрафах за разглашение. Всё продумано. Всё выверено. Виктор не упускает деталей — это его работа. — Ты говоришь, она здесь? — спрашивает Кейтлин, не поднимая глаз. — Ждет в приемной. Кейтлин вздыхает. Единственный вздох — и она снова берет себя в руки, надевает маску холодного спокойствия. — Зови. Виктор хромает к двери, открывает ее, кивает кому-то в коридоре. Кейтлин садится в кресло, поправляет манжеты, выпрямляет спину. Политик готовится к встрече с избирателем. Или с актрисой. Она пока не решила. И тут в кабинет входит Вай. Широкоплечая — такие плечи бывают у тех, кто много работал руками, кто поднимал тяжести, кто бил и получал в ответ. Спортивное телосложение — каждый мускул виден под одеждой, каждая линия тела говорит о силе, но не о грубой, животной силе, а о той, которая выкована годами уличных драк и выживания. Темно-розовые волосы — выцветший розовый, цвет заката над трущобами — коротко стрижены, одна прядь падает на лоб, скрывая бровь, в которой поблескивает серебряный пирсинг. Еще один — в ноздре, маленький, почти незаметный, но Вай носит его с вызовом, как трофей. На правой щеке — татуировка. Римская цифра VI. Шесть. «Вай». Имя, вырезанное на коже, как напоминание о том, кем она стала и кто она есть. На шее тоже татуировка, уходящая к плечу и куда-то назад. На ней потертая черная кожаная куртка на молнии, джинсы, облегающие сильные ноги, тяжелые черные ботинки со стертой подошвой. Она пахнет дешевым табаком, алкоголем и чем-то металлическим — возможно, от воды в Зауне, которую пьют и в которой моются, но которая всегда оставляет привкус железа на языке. Вай заходит в кабинет и останавливается. На мгновение — только на мгновение — её глаза расширяются, когда она видит роскошь вокруг: дубовые панели, хрустальные лампы, картины в тяжелых рамах. Но это длится не дольше секунды. Вай быстро берет себя в руки, усмехается и направляется к креслу напротив Кейтлин. Она садится с таким видом, будто это её кресло, её кабинет и её правила. Откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу, складывает руки на груди. Её взгляд — прямой, дерзкий, почти вызывающий — встречается с холодными голубыми глазами Кэйтлин. — Привет, — говорит Вай. В её голосе — хрипотца, низкий тембр, который звучит так, будто она только что проснулась или только что прокричала кому-то в лицо. — Я так понимаю, ты и есть Кираманн. — Советник Кираманн — поправляет Кейтлин, и в её тоне — лед. — Для тебя — Леди Кираманн. Вай усмехается. Не обижается — ей всё равно. Она уже всё видела, слышала и пережила. Одна буква в обращении — это не то, что может её задеть. — Хорошо, — говорит она, чуть склоняя голову набок. — Леди Кираманн. Рада познакомиться. Она не рада. И Кейтлин это видит. Она видит холодную, расчетливую оценку в глазах Вай, видит, как та изучает кабинет, изучает её саму, взвешивает, просчитывает. Вай не глупая — Кейтлин понимает это сразу. Вай умна той уличной, интуитивной внимательностью которая не требует образования или дипломов. Виктор выпрямляется в кресле, слегка кривясь от боли в ноге. Смотрит на Вай, на то, как она изучает Кейтлин, затем поворачивается и встречается взглядом с Кираманн. — Мы уже обсудили с Вай условия контракта, — говорит Виктор. — Она согласна. — Виолет, — Кейтлин смотрит на Вай, и в её голосе появляется легкое, почти незаметное презрение. — Необычное имя для Зауна. — Вай, — поправляет та резко. — Меня зовут Вай. — Вай, — повторяет Кейтлин, пробуя имя на вкус, как пробуют незнакомое вино. — Что ж, Вай. Ты понимаешь, что тебя ждет? — Понятия не имею, — честно отвечает Вай. — Но Виктор сказал, что ты платишь. Этого достаточно. — Этого достаточно? — Кейтлин приподнимает бровь. — Значит ты не беспокоишься, что люди скажут? Что подумают? Или друзья, твоя семья... — Моя семья — это моя сестра, — перебивает Вай, и в её голосе впервые проскальзывает что-то твёрдое, почти агрессивное. — И она пойдет в Академию. Остальное меня не волнует. Кейтлин молчит. Она долго смотрит на Вай — изучает её лицо, её позу, её руки, сложенные на груди, её татуировку на щеке, её пирсинг, её выцветшие розовые волосы. Взгляд Кейтлин — холодный, аналитический, как взгляд хирурга, разрезающего тело пациента. Она ищет слабые места. Она ищет ложь. Она ищет причину отказаться от этой сделки. Но Вай выдерживает её взгляд. Не отводит глаз. Не опускает головы. Она сидит, как сидела бы на допросе — спокойно, с вызовом, готовая к удару, но не показывающая страха. — Виктор, — наконец говорит Кейтлин, не отрывая взгляда от Вай. — Почему ты думаешь, что это сработает? Виктор встает с кресла. Он кладет перед Кейтлин договор, открывает на последней странице, где уже стоит подпись Вай — размашистая, небрежная, почти нечитаемая. — Потому что это честно, — говорит Виктор. — Потому что Вай не умеет врать. И когда она будет стоять рядом с тобой на пресс-конференциях, люди это увидят. Они увидят, что она — настоящая. Не актриса, не нанятая девушка, а человек, которому есть что терять и за что бороться. А ты, Кейтлин будешь выглядеть той, кто пересекает границы, кто строит мосты, кто не боится быть с теми, кто внизу. — Ты говоришь как поэт, — Кейтлин усмехается. — Но политика — это не поэзия. — Политика — это искусство возможного, — возражает Виктор. — А возможное сегодня — это помолвка. Все условия прописаны. Ты можешь расторгнуть его в любой момент, заплатив неустойку. Но ты этого не сделаешь, потому что он выгоден. Выборы через 5 месяцев. Если всё закончится раньше - договор закончится. Кейтлин берет договор, пробегает глазами по страницам. Ее лицо не меняется — оно остается маской холодного спокойствия. Но внутри неё что-то шевелится. Раздражение. Злость на Виктора за то, что он зашел так далеко, не спросив её. Уважение — за то, что он продумал всё до мелочей. И странное, почти болезненное любопытство — к девушке напротив, которая смотрит на неё с вызовом и не боится. — Ручку, — говорит Кейтлин. Виктор подает ей перьевую ручку — черную, с золотым пером, фамильную. Кейтлин ставит подпись на последней странице. Аккуратно, четко, выверенно. «Кейтлин Кираманн». Буквы прыгают на бумаге, как солдаты на параде. Она откладывает ручку, закрывает папку и поднимает глаза на Вай. — Добро пожаловать в команду, — говорит она. Голос у неё ровный, безэмоциональный. Но в глазах — что-то новое. Оценка. Изучение. Расчет. Вай кивает. Один раз. Медленно. — Не подведу, — говорит она. И в её голосе — не обещание. Угроза? Или просто факт. Кейтлин не может понять. Виктор забирает договор, убирает в свою кожаную сумку. Он хромает к двери, но на полпути останавливается и оборачивается. — Я помогу Вай с переездом в особняк, — говорит он. — К вечеру она будет на месте. — Хорошо, — Кейтлин снова смотрит на документы на столе, давая понять, что разговор окончен. — Я буду здесь до вечера. Не вмешивайте меня в свои дела. Она не смотрит, как они уходят. Она слышит только стук костыля Виктора и тяжелые шаги Вай в кожаных ботинках. Дверь закрывается. Кейтлин остается одна в своем кабинете, среди дубовых панелей и картин предков. Она подносит руку к лицу, потирает переносицу. Усталость — редкий гость в её теле — на мгновение овладевает ею. — Что я творю, — шепчет она в пустоту. Ответа нет. Только тишина и шум города за окном. *** Машина Виктора — черный седан с затемненными стеклами — медленно катится по улицам Пилтовера. Вай сидит на заднем сиденье, положив ногу на ногу, и смотрит в окно. Она видит широкие проспекты, фонари с хрустальными плафонами, здания из белого камня с золотыми вензелями на фасадах. Город прогресса. Город чистоты. Город, который построен на костях, но который она видит впервые так близко, так отчетливо. — Красиво, — говорит она без сарказма. Просто констатирует факт. — Красиво, — соглашается Виктор с переднего сиденья. Он не смотрит на неё — смотрит на дорогу. — Но красота — плохой показатель. Самые красивые вещи часто самые гнилые внутри. Вай усмехается. В этом они похожи. Они спускаются всё ниже и ниже, улицы становятся уже, здания — ниже, свет — тусклее. Воздух начинает пахнуть гарью, металлом и чем-то сладковато-гнилым — запахом Зауна, который невозможно забыть и невозможно привыкнуть к нему. Машина останавливается у въезда в один из районов Зауна — невзрачная арка между двумя заброшенными зданиями, за которой начинается настоящий Заун: тесные улочки, трубы, из которых валит пар, люди в лохмотьях, которые смотрят на седан с подозрением и ненавистью. — Дальше пешком, — говорит Вай, открывая дверь. — Машина туда не проедет. Виктор выходит из машины, опираясь на костыль. Он смотрит на арку, на темноту за ней, и на его лице нет страха — только легкое, едва заметное беспокойство. — Ты уверен, что справишься? — спрашивает Вай, кивая на его ногу. — Я хожу с костылем с детства, — отвечает Виктор спокойно. — Заун — не самая сложная дорога, которую я преодолевал. Вай кивает и идет вперед. Она знает здесь каждый камень, каждую трещину в стене, каждую вывеску над дверью. Она ведет Виктора коротким путем — через туннель, который проходит под старым заводом, где когда-то добывали железо. Туннель узкий, темный, с низким потолком, с которого капает вода — или что-то, похожее на воду. Виктор хромает за ней, не жалуясь, не замедляясь. Его костыль стучит по камню в такт их шагам. Они выходят на другую сторону — в Тихий Луг. Это один из немногих районов Зауна, где ещё есть что-то похожее на жизнь. Маленькие домики из тёсаного камня прилепленные друг к другу, как пчелиные соты. Старые зеленоватые деревья, пробивающиеся сквозь асфальт. Вокруг невысокие луга с изумрудной травой и узкие тропинки, ведущие к разным полуразрушенным аллеям. И запах — здесь пахнет не гарью, а хлебом и какой-то травой. Вай останавливается у одного из домов — двухэтажного, с облупившейся краской на фасаде и вывеской над дверью: «Последняя Капля». Бар Вандера. — Подожди здесь, — говорит она Виктору, кивая на небольшой парк напротив — несколько скамеек, низкие кривые деревья, памятник какому-то старому шахтеру. — Я быстро. Виктор кивает, садится на скамейку, кладет костыль рядом. Он достает из кармана маленькую записную книжку и начинает что-то писать. Деловая встреча. Договор. Обычный день для советника Кираманн. Вай заходит в дом. Внутри — бар. Темное дерево, стойка, за которой Вандер когда-то подавал дешевое пойло шахтерам и контрабандистам. Столы, за которыми Вай впервые напилась, впервые подралась, впервые поцеловала девушку. Стены, помнящие крики, смех, песни и тихие разговоры о том, как выжить до следующего утра. Она поднимается на второй этаж, в свою комнату. Маленькая, тесная, с окном, выходящим на парк. Кровать, застеленная выцветшим одеялом. Плакаты на стенах — какие-то группы, о которых никто уже не помнит. Старый комод, в котором лежат её вещи — немного, всё помещается в одну сумку. Вай бросает на кровать спортивную сумку и начинает собираться. Пара джинс. Футболки и майки. Куртка — не та, что на ней, а запасная, старая потёртая на локтях. Спортивные топы, немного белья. Маленькая коробочка, в которой лежат фотографии — Паудер, Вандер, Майло, Клаггор. Все, кто был. Все, кого она потеряла. Все, кого она пытается спасти. — Вай. Голос сзади. Тонкий, почти детский, но с нотками взрослой усталости, которые не должны быть в голосе шестнадцатилетней девочки. Вай оборачивается. В дверях стоит Паудер. Она вытянулась за последние годы — высокая, тонкая, с длинными руками и ногами, которые она ещё не научилась контролировать. Светло- голубые волосы, заплетенные в две длинные косы, спадают на плечи. Глаза — большие, фиолетовые, слишком большие для её худого, бледного лица. На ней потертая серая кофта и джинсы, которые ей велики — она подворачивает штанины, чтобы не наступать на них. Она похожа на Вай. Но в ней нет той уверенности, той силы, которая наполняет Вай до краев. Паудер — это Вай, лишенная защиты. Вай, у которой отняли всё и оставили только страх и неуверенность. — Куда ты собралась? — спрашивает Паудер. Её голос дрожит — только чуть-чуть, но Вай слышит. Вай не останавливается. Она продолжает складывать вещи в рюкзак, быстро, механически, не глядя на сестру. — Долгая история, — говорит она. — Расскажу потом. — Вай. — Паудер делает шаг вперед, и в её голосе появляется что-то твёрдое. — Ты не можешь просто уйти. Не снова. Вай замирает. «Не снова». Она знает, о чем говорит Паудер. О той ночи. О мосте. О пожаре. О словах, которые нельзя вернуть. — Я не ухожу, — говорит Вай тихо. — Я... это сложно. — Тогда объясни! — Паудер почти кричит. Её глаза блестят — не от слез, от злости. — Я не маленькая, Вай! Я всё понимаю! Ты уезжаешь в Пилтовер, да? К этим... к ним? — К людям, которые заплатят за твоё обучение, — Вай наконец поворачивается к сестре. — Ты хотела учиться в Академии, Паудер. Ты хотела изучать химию, механику, всё это. Я нашла способ. — Какой способ? — Паудер делает ещё шаг. — Ты продала себя? Вай, что ты наделала? — Я ничего не продавала, — Вай подходит к сестре, кладет руки на её плечи. — Это просто... работа. Временная. Я помогу одному человеку, а он поможет нам. — Какому человеку? — Кейтлин Кираманн. Паудер замирает. Она знает это имя. Все в Зауне знают это имя. Кираманн — это власть, это деньги, это Пилтовер. Это всё, что они ненавидят. — Ты работаешь на неё? — голос Паудер становится тихим, почти шепотом. — На одну из них? — Я работаю с ней, — поправляет Вай. — И это для тебя, Паудер. Для твоего будущего. — А что скажет Вандер? — Паудер отступает на шаг, освобождаясь от рук Вай. — Он знает? Вай молчит. Её челюсть сжимается. Она смотрит в пол, на свои ботинки, на стертые шнурки. — Он знает, — наконец говорит она. — И он... не понял. — Я слышала, — Паудер смотрит на неё с грустью, которая не соответствует её возрасту. — Вчера вечером. После того, как все ушли. Вы ругались в баре. — Это не твое дело, — резко говорит Вай. — Это моё дело, когда моя сестра уезжает, а наш отец называет её предательницей! Тишина. Слова Паудер повисают в воздухе, как ножи. Вай чувствует, как они входят в неё — глубоко, туда, где всё ещё болит, где всё ещё кровоточит. — Он не понимает, — наконец говорит Вай. — Он думает, что все из Пилтовера — враги. Что любой, кто с ними говорит, продается. Но это не так. — А как? — Паудер подходит к ней, берет за руку. — Объясни мне. Пожалуйста. Вай смотрит на их сцепленные руки — её грубую, мозолистую ладонь и тонкие, почти прозрачные пальцы Паудер. Она помнит, как эти же руки впервые взяли её за руку много лет назад, когда они остались одни, когда их родителей убили, когда мир рухнул и больше никогда не станет прежним. — Я сделаю так, чтобы ты смогла учиться, — говорит Вай. — Я сделаю так, чтобы у тебя было будущее, которого у меня никогда не было. А потом я вернусь. Обещаю. — Ты уже однажды обещала вернуться, — Паудер смотрит на неё с болью. — И не вернулась. Вай закрывает глаза. Ей больно. Больнее, чем от любого удара, от любой драки, от любой сломанной кости. — На этот раз всё иначе, — шепчет она. — На этот раз я вернусь. Клянусь. Паудер молчит. Потом она обнимает сестру — крепко, как будто боится, что та исчезнет, растворится в воздухе. — Будь осторожна, — говорит Паудер в плечо Вай. — Там, наверху... они не такие, как мы. — Я знаю, — Вай гладит сестру по голове. — Но я не боюсь. — Когда мы увидимся? Я смогу навещать тебя там? — спросила Паудер, поднимая на неё свои большие глаза, блестящие от слёз. — Дай мне время, нужно привыкнуть к обстановке. Как только ты поступишь в Академию через 2 недели, можешь приехать ко мне. Я думаю Кейтлин не будет против. Но я прошу тебя, Пау-пау, никто не должен знать об этом. Ты понимаешь? Я заключила договор и мне придётся притворится что.... кхм.. что мы с ней вместе. Так надо. Паудер быстро моргает, смахивая слёзы. — Я никому не скажу. Обещаю, Вай. Вайолет прижимает её крепче, словно Падуер сейчас растворится в её руках. Она не говорит, что боится. Она не говорит, что страх сжимает её горло, когда она думает о Кейтлин Кираманн — о её холодных глазах, о её расчетливом уме, о её власти, которая может раздавить Вай в любой момент. Она не говорит, что боится не за себя, а за Паудер. За Вандера. За всех, кого может задеть, если что-то пойдет не так. Вай не умеет говорить о страхе. Она умеет только бить, идти вперед и защищать тех, кого любит. И именно это она и будет делать. Через двадцать минут Вай выходит из дома с спортивной сумкой в руках. Виктор всё ещё сидит на скамейке в парке — он не двигался, только перевернул страницу в своей записной книжке. — Готова? — спрашивает он. — Готова, — отвечает Вай. Она смотрит на дом, на окно своей комнаты, где мелькнула тень Паудер. На вывеску «Последняя Капля», под которой Вандер когда-то впервые назвал её дочерью. На улицы, которые она знает с детства, где каждый камень помнит её шаги. Потом она поворачивается и уходит. Не оборачиваясь.Потому что если она обернется — то не сможет уйти, а ей нужно уйти. Ради Паудер. Ради будущего. Ради всего, что она любит.