ты написала 'не забудь' на своей руке

сингулярность = точка, где свет исчезает навсегда

 

 ✶

  Когда они встретились, в начале ноября, выпал снег — так и не сходил несколько месяцев.   С недавних пор субботние вечера Холли проводила в центре психологической помощи, греясь закатами последнего ноябрьского солнца и уплетая одно за другим домашнее печенье миссис Коллинз, творожное, с сахарной пудрой. Предпринятая в основном усилиями родителей аварийная посадка в подразделении «выживших» в «Группе психологической помощи при горевании» должна была из скорбящей, невротичной старшей сестры трансформировать её обратно в функционирующую личность. Должна была. Раскручивая на пальце кольцо с обсидианом, Холли рассматривала приходящих и уходящих, отряхивала джинсы от пудры. Ещё в первые недели она заметила, что руки миссис Коллинз перебинтованы от кистей до локтей, а анемичный паренёк чуть старше неё с соседнего стула, который затем стал занимать места исключительно рядом с Холли, ни разу не завязал свои перепачканные городскою пылью шнурки, а средних лет мужчина с растушёванными по векам сиреневыми тенями без конца вещал в пространство что-то о метафизике отсутствия. На четвёртом объекте исследования в залу входил Ал — организатор, ведущий группы, психолог с двенадцатилетним стажем, сертифицированный супервизор, потомственный эстет (невозможно было представить его без бабочки под шеей) и просто прекрасный хранитель чужих секретов. Мягко-персиковая соляная лампа, квартирующаяся в центре залы, на полу, гудела всё время на одной ноте. Иногда некоторые из стульев пустовали, иногда в кругу появлялись незнакомые лица. Холли поворачивалась налево и видела уставшего, со впалыми щеками мужчину, не успевшего переодеться из рабочей формы, с щетиною на верхней губе, которая постепенно отрастала, образуя усы, как у её отца. «Меня зовут Рассел, и я здесь потому, что моя мать покончила с собой на прошлой неделе». Ничем не примечательный виток искусственного света бил ему аккурат в правый висок. «Включила газ, положила брикет угля на конфорку и заснула». Напротив — безупречно одетый молодой человек: галстук, пиджак, наручные часы. «Меня зовут Йен. Несколько лет назад я потерял свою девушку. Она принимала антидепрессанты, которые нельзя смешивать с алкоголем». С большими — обыденно распахнутыми, покрасневшими в белках — глазами-скважинами он напоминал кролика, поглощённого паникой депривации. Менялись черты лиц, ассонанс имён, призраки синтетических парфюмов, атлас и жаккард на плечах, деформируясь судорогой непринятия и кривыми зеркалами памяти, прятались за безымянными, обезличенными сказками — но сказки всегда были об одном и том же. Все они, каждый, были сделаны из одного и того же теста, и все они — каждый — были самыми сильными людьми, которых Холли знала. После завершения сессии Ал приглашал остаться на горячий шоколад и закуски, и она оставалась, в основном потому, что ей нравилось изучать заполненный до отказа стеллаж с комиксами, романами, винтажными виниловыми пластинками, старыми дисками DVD и даже несколькими VHS-кассетами, приютившийся вдоль лофт-стены в мозаику. С одного бока стойки располагался кронштейн с простеньким проигрывателем, с другого — рожковая кофемашина. Ал хотел и очень старался, чтобы это место, этот крошечный уголок в больнице выглядел… обычным. Повседневным. Он хотел, чтобы его клиенты чувствовали себя комфортно: хотя бы здесь. По крайней мере, это было единственным местом, где Холли чувствовала себя комфортно. Просто дома каждый раз, закрывая глаза, она задавалась вопросом, была ли Эмма напугана перед смертью, думала ли она о том, чтобы позвонить кому-нибудь, представляла, какие мысли вертелись в её спазмирующей от мигрени голове, прослеживала её шаги по ржавым рельсам и видела, будто ответ на вопрос, как мёрзло-чёрную, заражённую абсцессом землю засыпают в могилу, покрывая гроб её сестрёнки перегноем — и думала, что там должна была лежать она — и кричала.   И когда, в начале ноября, выпал снег, случилось то, что заставило её забыть на мгновение чернозём на кладбище, рожковую кофемашину, мёртвую Эмму и творожное печенье миссис Коллинз.     Она представилась как Эмбер.     Холли взглянула на неё, близоруко щуря глаза — непроизвольно, и пробившийся из коридора свет-горчичник вдруг сомкнулся в предметное стекло микроскопа и вписал, словно редкий экспонат, извлечённый из запасников памяти, живое лицо её в лабораторный образец, и оно засветилось под линзой и завибрировало. Холли взглянула на неё под завешанным прайд-флагами дверным проёмом — и у неё пересохло во рту, заходила ходуном нога, и, чтобы не провалиться в нишу внезапного узнавания, она вонзила ногти в мякоть ладоней и ненадолго зажмурилась. Дело, наверное, было в имени, хрупкость и хлёсткость которого, как озноб металлического привкуса на зубах, она угадала по движению мышц рта — почти не разбирая лица; в этом янтарно-неловком и чуть чуждом наименовании для неизвестной с короткими и гладкими, закрученными в спирали в полураспаде, отчаянно-чёрными — как небо в первые секунды после разряда молнии, волосами: почти погранично короткими. Фланелевая (мятая, неглаженная) рубашка в серо-фиолетовую клетку была ей велика, рукава, намагниченные до локтей-крыльев, сползали, стоило распрямить руки; стёганые, потёртые, чернее чёрного джинсы порвались в коленях на костяшках явно владелицей, а не дизайнерскою задумкой. С льняных (авитаминозных, немытых) волос проросшие капали сосульки. Белоснежные дорожки вен руслами пересохших рек растягивались по запястьям. Её на первый взгляд отбеленный силуэт сразу стал тёмным, как запечатлённый камерой человек, которого на фотографии попытались выжечь. Там, где она села, стеклопакет покрылся жгучими млечными разветвлениями — изнутри; словно она принесла какой-то аномальный холод с собою в кармане, ледовым крошевом сквозь дыры в джинсах, и заразила всё помещение. Холли не смогла на дистанции распознать цвет её радужек, но они удручающе жутко напоминали радужки Эммы, и мама всегда описывала этот цвет как «позднюю хвою» — только на пару оттенков гуще, и ярче там, где блики не доставали. Эмбер засветилась у подоконника — на указательном пальце блеснуло кольцо с осколком халцедона, — отфыркиваясь от кровавых огней фар, задевших окно, глядя на лампу впереди как на нечто мистическое, вроде портала в иное измерение. — Меня заставили сюда прийти, — сходу сообщила она с такой решительностью, будто пересекла линию карантина; с мазком мрачного юмора в голосе рассказала: — Из-за моей сестры. — Хочешь рассказать об этом? — встрял Ал, вызвав у неё преувеличенный вздох. — Короче, она всегда была специалисткой по гостингу. Только в последний раз превзошла саму себя и удалилась с концами. Даже не дождавшись финала «Очень странных дел». Хотя, знаете, она была таким человеком, который научится кидать спойлеры с того света, если придётся, так что это даже к лучшему. Концовка, кстати, сосёт, это того не стоило. Холли сделала вдох, от которого рёбрам стало колюче и тесно в свитере. Несколько тихих смешков из круга вместо ожидаемого ошеломлённого, тревожного молчания, судя по всему, к удивлению Эмбер, воодушевили продолжить: — Что ещё я могу о ней сказать? Ну, она всегда мечтала о переменах в жизни. Типа, глобальных. И она человек слова, знаете. Сменила двухэтажный, просторный родительский дом в Бейшор-Клатт на уютный деревянный ящик между 7-й и 9-й авеню. И теперь ей совершенно плевать на аренду или ипотеку, в отличие от прочих жалких смертных. Завидую. — Завидую, — весело поддержал кто-то из группы. Ал, пряча брови в линии роста волос, проявил благоразумие и не выдохнул, вероятно, застрявший у него в горле зеркальный вздох.  — Не хочу хвастаться, но она оставила мне в наследство попугая с ПТСР и кучу нестиранного белья, — не останавливалась Эмбер. — Но заставлять меня разгребать бардак — практически семейная традиция, что уж. Кстати, кому-нибудь нужен попугай? Только самовывоз. Наступила минута молчания, когда её язык высунулся из-за зубов, скользнув по инфракрасной, цвета свернувшейся вишни, помаде на нижней губе, украшенной тоненьким металлическим колечком. Она вдруг повернула голову, махнув кудрями, перемежающимися ледышками, и стала, точно рептилия с немигающим взором, наблюдать, как Холли измеряет расстояния между стульями, — вплоть до того, пока их взгляды не встретились. — Так вот, короче, что я поняла, — говорила она, облизывая губы. — Людям на самом деле всё равно, через что ты проходишь при горевании. Типа, вообще. Они просто надеются, что с тобой всё норм и ты всё преодолеешь там как-нибудь, чтобы ты была рядом, когда понадобишься им. Ну, а мою сестру довели. Утопилась она, короче. И… ещё пара слов непереводимого фольклора. Придавленная взглядом к полу Холли тихонько отпила из пластикового стакана, который, не помня себя, сжимала всё это время дрожью меж пальцев; там, на счастье, не теплилось ничего, кроме горячего шоколада. Сдавшись, отвернулась первая — уставилась на шероховатость плафона персиковой лампы, теперь почерневшей от угольной флуктуации-сажи нового присутствия. Утопление, проговорила она про себя зазвучавшее иначе слово. Должно быть, это приятнее, чем поезд, разрубивший тебя на две части. Хотя и дольше. Горячий шоколад с маршмеллоу не заинтересовал Эмбер, и по завершении встречи она скользнула за текстуры залов и коридоров туда, где над парковкой ультрамариновый вакуум вечера распадался на белый шум, засыпая асфальт помехами рыхлого, похожего на известковую крошку, снега. Холли преследовала её до ограждений.   Стерильные стебли облаков, едва подсвеченные пастелью, подкисали, прибинтованные к пейзажу, и напоминали гречиху в цвету. Эмбер вкрапляла в румяный закат дым-краситель — дозированно. Пока небо не стало напоминать кусок ваты, впитавший неверно рассчитанное количество крови. После тёплого кабинета на ночь глядя приятно потянуло морозом. Из подвязанного за ремень кисета торчала головокружительно-звёздчатая сигаретная пачка, которую Эмбер сминала и расправляла пальцем. Её профиль, сигарета, сверкающая между фалангами, дым ощущались пересвеченным снимком из прошлого и окисленным, бодрящим послевкусием хирургической чистоты, но Холли только потом поняла, в чём дело. Она шагнула по раскрошенной земле, и Эмбер тут же вынырнула из головы, обернулась, туша затлевшую фильтром сигарету. В её глазах были видны склеры, и ещё показалось, что курить с пирсингом ей не очень удобно. Холли замерла, застигнутая врасплох. — Слушай, я… — в горле запершило; голос раздался сиплый и слабый. — Я вот хотела спросить… — Почему меня зовут Эмбер, хотя я не рыжая? — перебили её, смерив преломлёнными ультрафиолетом зрачками с головы до разноцветных подошв кроссовок. — Потому что Эмбер через «e». Мятая пачка болталась на ветру, неподвижная на своём месте на её бедре. — А. Уголь. — Тебя-то как звать? — Холли. — Приятно. Эмбер… она не улыбалась. Вообще. Она не улыбнулась ни разу с тех пор, как пришла на встречу; она не улыбнулась, произнося все свои зловещие шутки. Она молола кедами не успевшие разложиться листья, перья перелётных птиц с окурками. От неё пахло как из больницы: вываренным в молоке растворимым какао, пудровым хлоргексидином, тяжёлым мускусом кварцевых ламп (озон и, кажется, палёная пыль) и забродившим ягодным сиропом. И почему-то Холли подумала, что им стоит зацепиться друг за друга. — У меня… тоже умерла сестра, — сказала она. — Младшая. Так что я тебя… вроде… понимаю. — Что случилось? — взволнованность и сожаление на лице Эмбер были пронзительно-чёткими, лишёнными всякой дифракции вежливости. Нефильтрованные, как свет, прямо падающий на обнажённую линзу. — А, ну… она просто… упала на платформе, — пожала Холли плечами и продолжила более серьёзно: — Под поезд. Это не то чтобы суицид. Несчастный случай. Кожа вокруг глаз Эмбер — вблизи и в оранжевом свете — оказалась изрезана сборками и сеточкой дендритных нитей, каких, думала Холли, не существует даже; и по зрачкам покалывал от солнца багрово-йодный луч. — Тогда почему ты здесь? Её мгновенно вспыхнувшая досада была такой же неприкрытой, как вспоротый нерв под люминесцентным серебром операционной — заставила Холли крепко сжать ладони в кулаки. — Потому что все вокруг считают, что это был суицид. И тут же беспомощно разжать. Нечто похожее на брезгливость прело во взгляде напротив, водоворотом намешанное с постороннею озадаченностью. Эмбер смотрела на неё неотрывно несколько секунд, прежде чем отвернуться и потянуть пальцы за новой сигаретой. — Ну, тогда ты не понимаешь. В последнее время Холли многое не понимала. Она не знала, причиной тому ошмёток весны, проведённый в полуобморочном состоянии и откусивший кусок её личности, или последовавшие за ним завал экзаменов, отчисление из Университета Эмори и возвращение к родителям на Аляску; сложно сказать. Когда она думала об этом, у неё начинали болеть кости рёбер, — так что она старалась не думать. Знала только, что никогда никому не расскажет о том, что на самом деле случилось. Не напишет в личном дневнике — слишком личное для бумаги. Не выльет в заметки в телефоне. Не прошепчет самой себе под шум из крана в ванной. Не признает. Она набрала в отёкшие сухим льдом страха лёгкие побольше кислорода и, шагнув, подставила себя под никотиновую дымку. Из необозримого, шершавого розового океана за паркингом вышагивало к пене тёмно-синего ковролина, обступая светофоры, заиндевевшие автострады, мачты освещения военного аэродрома, кораблики из древесной коры, снегоуборочные машины — остаточное небо. — Я тоже живу неподалёку от Бейшор-Клатт, — как-то неуверенно выбрала Холли тему, но продолжить опять не смогла. — Я не живу в Бейшор-Клатт, — Эмбер глубоко затянулась. — Там мои предки обитают. Прямо у залива Турнагейн, к слову. Там очень красивые отливы, опасный ил, всё такое. Мама уговаривает меня вернуться, типа, вода успокаивает. Но я отвечаю: мам, и так уже один из твоих немногочисленных потомков решил, что с него хватит земной гравитации. Если я буду околачиваться рядом с зыбучими песками, соседи решат, что это наш семейный флешмоб по самоликвидации. Но, видимо, одного трупа на семейную историю маме маловато для симметрии. Она выдержала паузу, теперь скорее из вежливости, чем интереса, словно ожидала от Холли реакции. Холли стиснула промеж пальцев манжеты своей джинсовой куртки и не нашлась с ответом. — Нет, понимаешь, после того, как я однажды решила использовать люстру в гостиной не по назначению, тот дом стал казаться мне слишком… вертикальным? Теперь каждый раз, когда смотрю на потолок, я невольно проверяю его на грузоподъёмность. Это немного мешает пить утренний капучино с корицей на миндальном, знаешь. С губ Эмбер сорвалась, как пары неразбавленного реагента, петелька дыма: порхнула куда-то за затылок, перегнулась чрез парапет видимости и, роняя на их волосы волокна токсина, зависла в анабиозе. Холли всмотрелась в пучок голубых жилок на чуть смуглом виске, путаный, будто реки на географической карте. Эмбер была на несколько сантиметров ниже её, и из неё, из периметра её фигуры прорастал Анкоридж: рвался во все стороны гулом высоковольтных линий, соляной коркою на эстакадах и бетонной геометрией спальных районов; холод, прикинувшийся человеком. Казалось, воздух между их плечами плавится и от остального мира охраняет плотною завесью. Несколько рядов автомобильных стёкол следили за разговором в вибрации ртутной и натриевой синевы, лазурными капотами. — Так где ты сейчас живёшь? — Мы снимаем апартаменты на окраине. Где Рабит Крик. — С… парнем? Эмбер выдохнула мглистый, миражный дым. — С девушкой.     Конец стылой осени, холодной, почти что морозной, рушил здания тайфуном, безудержный ветер поднимал обрывки просроченных газет с оснежённых тротуаров.   За окном строительного магазина, где Холли дорабатывала последние смены, были разлиты серое море, одинаковые белые домики, тёмно-зелёная полоса сухой травы и небо сине-пасмурное — прозрачным куполом. Иногда шумели товарные поезда. Ей было не с кем поговорить обо всём этом, поэтому оставалось только пачками слать сообщения Дани: те возвращались в Анкоридж лишь на летние каникулы — пока всего два раза с тех пор, как после выпускного улетели изучать лесное хозяйство в Мэн на первом же самолёте. я : ал сказал визуализировать боль как тихую гавань я : а она ответила я : 'но ведь это больше как разгерметизация отсека на глубине десяти тысяч метров' я : 'либо это должна быть гавань с дохлой рыбой и сброшенными помоями. и микропластик' я : не шучу, она так и сказала. (Дани учились на лесохозяйственном факультете, делали амулеты из можжевельника и вороньих перьев, читали статьи про энергетические линии и позиционировали себя агендерным человеком). дани бро : чёрт, она мне уже нравится дани бро : надеюсь ты с ней заговорила     Они виделись на следующей встрече; и на следующей за ней; и медленно, но верно, они рассаживались по кругу, калибруя дистанции, и Холли тщательно подбирала катализатор для их сближения, но Эмбер не поддавалась: оставалась инертным элементом, не вступающая в реакции, заполняющая собою пространство, но не дающая к себе прикоснуться. Она не говорила с ней так, как с другими; не пыталась улыбнуться; не махала ладонью при встрече и не прощалась. И время от времени, когда кто-то — кто исчезнет после сессии и больше не появится в группе — зачинал в стене глухого общего безразличия сказку о выздоровлении и том, как налаживается жизнь, она слизывала с нижней губы сочащийся, как кровь, тинт, будто её тошнило от этой порции вербального сахара, и закатывала глаза. Иногда тихо заправляла всё парою крепких слов. Холли больше молчала, заглатывала чувство вины, которое почему-то боялась выдать, если бы позволила себе заговорить. Это был её «способ справляться»; как миссис Коллинз иногда пользовалась одеколоном своего мужа, или как Йен во время утренней пробежки наматывал круги по нейбохуду, где жила его бывшая девушка. Все пытались сгладить эту — одинаковую — вину, балансируя на грани чрезмерности и недостаточности, как говорил Ал. Вина сопровождала Холли на поперечных улицах Анкориджа, дышала в спину в рабочее время, не покидала в её обветшалой, ещё детской спальне, как призраками захваченной бескислородной тишиною, длилась все её чуткие поверхностные сны; и даже в них ей чудился концентрированный, сладковато-пыльный, алюминиевый запах чернозёма, прилипшего к ладонями… Снилась школьная парта, переливчатая в лучах солнца, тугие косички, как у всех, учебник с параграфом по истории, атласная и брендовая, с цветастыми рукавами блузка Эммы, пропитанная приторным экстрактом персика, и перебор струн на гитаре. И испачканные пастой уголки тетрадей; и тусклый экран со сделанной исподтишка фотографией первого из чьих-то-там-бойфрендов; и эта сырая земля, доползшая до кистей. Снился тот вечер в марте, с Эммой на школьных трибунах, их последняя встреча в разреженной атмосфере земли, те обсуждения бездарных фильмов ужасов, которые крутили в кино, то ожидание подтверждения, то ожидание обещания не навещать её никогда на Аляске, — и найти в «нижних штатах» всё, что она так отчаянно искала. Те речи, выражающие Атланту чем-то большим, чем примитивной географической координатой. Но Атланта, в которой Холли варилась, — это была не такая Атланта, какой её могла бы спеть Тейлор Свифт, не глянцевая лощёная Атланта как символ; просто грубый, необработанный субстрат хаотично расставленных зданий и мечущихся зигзагами толп. Холли не удалось подобрать код для другой версии Атланты — она была владением какой-то иной девушки: счастливой незнакомки с правильно настроенной химией мозга. Облечь озарение в слова было бы слишком грустно, поэтому она погребла его под оползнем безопасного белого шума. «Я приеду на Пасху», вместо этого пообещала она, выстраивая в голове как замок хрупкий, заведомо ложный график надежды.   Но когда она приехала на Пасху, Эммы здесь уже не было. Бродила только её деформированная тень на железнодорожном вокзале.   Нет, она бы никогда никому не рассказала обо всём этом, хотя бы потому, что не нашлось бы подходящих и точных слов.   В вольфрамовом свете разношёрстной лофт-коробки для проведения спектрального анализа, в которую превращался зал для терапии, Холли подстраивалась под чужие частоты. За стёклами, которыми он граничился, далеко хорошо было слышно, как беснуется фасеточный, измучившийся абсолютным нулём залив, или, может быть, это просто у неё шумело в ушах от правды, задвинутой к горлу; в зарослях лип дымились первые звёзды. Она не хотела заполнять радиоэфир предложениями выпить кофе или сходить на какую-нибудь выставку арт-модерна, потому что точно знала, что Эмбер никогда не согласится, и что простая человеческая теплота испарится, как капля воды на раскалённом хроме, не долетев до адресата. Оставалось учиться сосуществовать в радиусе её энтропийного холода: от субботы до субботы. Из кожаного рюкзака Эмбер торчали пластины мятной жвачки и книга «Интеркурс» Андреа Дворкин (резкие чёрные буквы на застывшем цементе), на заставке телефона стоял кто-то из группы MUNA. Проталинки в волосах обернулись всего лишь невидимками, переколовшими локоны. я : я только что выучила новый термин я : она назвала кофе из автомата 'дистиллятом безнадежности' дани бро : ну и в чём она не права?) автоматы с кофе это буквально машины смерти я : я не знаю мне кажется она видит во мне что-то? что-то что есть в ней самой дани бро : ох дани бро : звучит как начало чего-то очень странного или очень важного Или всего вместе.     Как хирургический инструмент Холли протянула ей целую пачку сигарет со звёздным паттерном и всю сессию смотрела, как Эмбер мнёт крышку ногтями. — У тебя классная помада, — тихо заметила она после. — Цвета… окисленной киновари? Эмбер едва заметно повела клетчатым плечом, словно комплименты вызывали у неё электростатический зуд, и, как обычно, не улыбнулась. — У этого пигмента высокая поглощающая способность. — И что он поглощает? — Лишние слова прежде, чем они вылетят у меня изо рта. Видимо, работает плохо, хотелось пошутить Холли. После сессий они неизменно оказывались на парковке. Близорукость Холли размывала Анкоридж до кобальтовых пятен и камуфляжей гематитовых ореолов. Она стояла рядом с Эмбер, сама рассмотренная до скелета, вдыхая аромат её парфюма, и прослеживала, как стропы дыма, похожие на прозрачный дистиллят, улетают в сторону гор Чугач сквозь фракталы снежинок. Она стала добавлять аптечный антисептик в любимые духи в надежде, что Эмбер отзовётся на «своё», и они наконец синхронизируются, как сходящие с ума в зоне радиационного заражения приборы. Её посещала догадка, что, видимо, даже натянутая улыбка со стороны Эмбер была непозволительной для трёхнедельного знакомства роскошью; зато, в конце концов, ей удалось добиться хотя бы номера. И зачем-то создать в телефоне защищённый паролем протокол со списком всех, как ей казалось, важных вещей, которые она узнала об Эмбер.   объект: Э. (наблюдения) обязательный утренний капучиносигареты со звёздамиглюкозная аддикцияеё младшую сестру звали жаклин (имя - триггер)духи - отделение интенсивной терапии после генеральной уборкитонкая кожа в височной области (пульсирует с частотой 75-80 уд в мин при вещании о "свете в конце туннеля") В социальных сетях Эмбер пряталась за монохромом jpeg-картинок какой-то селебрити, плохо фиксирующих черты её лица; вне — чёрным пятном на ровном лице сине-зелёно-белой планеты.   (У Холли никогда не было отношений и даже влюблённостей, но она не испытывала никаких внутренних конфликтов с тем, чтобы влюбиться в девушку).   Черничное небо темнело с каждым днём всё раньше, раньше, раньше.   Оглядываясь назад, она понимала, почему Эмма не хотела её возвращения. Аляска пустела с каждым годом, вокруг были только магистрали и градиенты в запылённой типовой застройке. На изломе дорожного полотна разрезала снежно-творожную массу с высоким альбедо полоса поглощения света; небо сдвигалось от холодного циана к чахоточному розовому, всасывая битый пиксель лунного диска. Там, где движение давно остановилось, навязывали ритмы знаки «30 миль». Ряды домов, будто слоты на материнской плате, казались декорациями: это были места, где люди засыпают в одежде, поскольку центральным отоплением внутренний холод не компенсируется. Горы — пустота и лёд. Город жался к их подножию, словно колония бактерий на чашке, которую забыли в морозильной камере.   Когда в свои календарные права вступил декабрь, в тот вечер, при прихваченных инеем травах и полозьях тумана перед заходом солнца, Эмбер не пришла. Её отсутствие было как внезапное падение давления в барокамере: без, по большей части, её сухого-колкого юмора зал выживших казался набором безвкусной мебели, фальшивых интонаций и ораторствований о «внутреннем ресурсе», непременно зачинающихся мужчиной с сиренью на веках. Холли набрала номер, стоя на парковке под слоистой слюдою сияния фонарей. В первый раз делать это было несколько волнительно; вот так, без предупреждения — да и без веского повода. Небо было розово-синим, кое-где сверкали молекулы-звёзды. Наконец спустя долгое время не шёл снег. Гудки мычали долго, трепыхаясь в ухе удалёнными разрядами статики, пока, наконец, после десятого не оборвались. — Проверяешь мои витальные показатели? — неожиданно — зазвенел в трубке как кристаллический дистиллят голос Эмбер. — Тебя не было, — изрекла Холли очевидную константу. Помехи нанизывались стеклярусом на нити тишины, и тишина в своей неуклюжести передавалась по проводам. На фоне у Эмбер что-то громко стучало и шелестело, лаяла собака, раздавались крики детей и свист птиц. — Произошёл термодинамический коллапс, — сухо, самую малость уставшим голосом произнесла она после заминки. — Моя девушка, типа, решила, что её экосистема больше не выносит соседства с моим «некротическим» вайбом и никотиновым дымом. Выставила, в общем, мои шмотки за порог. Холли почувствовала, как по сердечным капиллярам пробежали стежки электрических импульсов. — И где ты сейчас? — За порогом. В смысле, на крыльце. Сижу на своих сумках, как бесхозный образец неудачной эволюции. Мой бюджет составляет три доллара в сутки. Думаю, не позвонить ли родителям: у них как раз пустует комната с отличным видом на семейное захоронение, — Эмбер издала короткий смешок, отдающий слоем ржавчины, и приправила щелчком зажигалки. — Папа будет рад. Я сейчас выгляжу так же эффектно, как сестра перед тем, как её упаковали в кедр. Известие, что Эмбер сидит где-то на морозе с насыпью сумок, вышвырнутая своей девушкой, смешала в голове все мысли. Холли замерла под неработающим фонарём, который загорелся в тот момент, когда она открыла рот: — Не звони родителям. Перекантуйся у меня. Наступила пауза, такая плотная, что Холли почти физически ощутила рафинацию воздуха на конце связи; вихревые заносы меж висков не оставляли возможностей для манёвра. Она затаила дыхание, спеша выбраться из лап больничного блока и не замечая ни автомобилей, снующих туда-сюда перед глазами, ни перебегающих путь чёрных кошек. — У тебя? — голос Эмбер стал тише, приобретая подтон замерзающей кислоты. — Ты уверена? Моё присутствие как бы официально признано токсичным для живых организмов. — Я… — У меня даже кактус завял. Прикинь. Посмотрел на меня один раз утром и решил, что фотосинтез больше не имеет смысла. — Моя комната обладает повышенной радиационной защитой, — спокойно ответила Холли. Прямолинейно; бескомпромиссно. Улыбалась, хотя Эмбер её не видела Она стояла на светофоре, настроенном на красный сигнал. — И у меня две кровати. Эмбер молчала, огни стали мигать, смазывая косточки строений масляно-жёлтым. Захотелось продолжить: и там нет сказок о выздоровлении и наставлений «жить дальше»; зато есть тишина и, возможно, немного лишнего пространства, которое нужно чем-то заполнить, чтобы оно не начало схлопываться внутрь себя. — Ты же с родителями живёшь? — Ну… да, но они не будут против. Холли смотрела в распахнутую ей в лицо светящуюся зелёную глазницу. — Ладно, — вдруг выдохнула Эмбер и было слышно, как она затянулась, и как петелька дыма перешагивает горизонт событий. — Не то чтобы у меня есть варианты. Но потом не говори, что я не предупреждала. Приготовь что-нибудь крепкое. Желательно, чтобы это напоминало по вкусу чистый этанол и моё нежелание жить долго и счастливо. Капучино на миндальном сойдёт, в целом. Я, типа, бросаю пить. — Я… я приеду за тобой? — Не надо, — голос по ту сторону сильно заглушался машинными стонами и модулированной трелью-синтетикой навигационного маяка, долетающей со стороны взлётных полос аэропорта. — Лучше пришли мне свой адрес. Я разберусь. Не оставляя выбора, Эмбер сбросила звонок, и стало слышно только собственные шаги по снегу, потому что писк пешеходного светофора тоже смолк. Холли подумала, что этот писк, наверное, самый пустой и холодный звук в городе. Ещё около минуты она смотрела на телефон, будто тот мог бы обрести разум и доходчиво разъяснить ей, что сейчас произошло. Открыла диалог с Дани и, пролистав с десяток сигналов из другой вселенной (фотографии солнечных завтраков в кампусе Университет Мэна), быстро напечатала: я : я только что предложила эмбер пожить у меня Дани отрегировали на удивление шустро. дани бро : ТЫ С УМА СОШЛА? дани бро : я имею в виду дани бро : тебе не будет, ну… больно? Вопрос настолько сбил с толку, что Холли раздумывала над ответом весь путь до дома — и написала уже под потолком своей детской спальни: я : мне будет больнее дольше оставаться там одной  

︎✶

Комната её в сонном, ветхом, одноэтажном Абботт Луп была герметичной капсулой времени: родители оберегали её с тою же фанатичностью, с какой хранят эталонные метры в палатах мер и весов — ни одна пылинка не имела права нарушить двойную экспозицию их общего с сестрою прошлого. В полутьме (оббитой сквозняком из ниоткуда) спальни пахло прежде всего пылью и шерстью, и по-кондитерски, ванильно-режуще — хойей, цветущей на подоконнике, заглядывающей восковыми листьями в открытые ставни. На половине Холли всё ещё сохранялись следы её неудавшегося десанта в «нижние штаты»: пережившие прорыв общажной трубы, оттого пожелтевшие книги по органической химии и антропологии, документалки на дисках, несколько забитых памятью флешек, в очередной раз забытые очки, устаревшие конспекты, холмистой грядою громоздившиеся на столе, при потёртостях и свидетельствах износа напоминали артефакты из какого-то смутного, далёкого прошлого. Зрелище было удручающим. На спинке стула, затенившая пустые пивные банки, нашла пристанище толстовка Университета Эмори — ультрамариновый пигмент выцвел, превратившись в оттенок умирающей пурпурной каракатицы. Примостился сиротливо в углу нераспакованный чемодан из Атланты, высунувший, как язык, край связанного бывшей однокурсницей шарфа: геологическое наслоение, прихваченное из чужой эпохи. Тетради по химии, тетради по химии, тетради по химии… С болезненной нежностью вспоминала Холли, как сутками могла сидеть за учебниками, решая задачи на нахождение молярной массы непредельного углеводорода. Она, вообще-то, мечтала о карьере в парфюмерии. Должно быть, именно поэтому была настолько поглощена учёбой, что не замечала некоторые очевидные вещи вокруг себя. Половина, принадлежавшая Эмме, задыхалась статичным кадром в фазе абсолютного оцепенения, с притаившимися в шкафу и под кроватью привидениями, которые по ночам пробирались к Холли во сны, перебирали её волосы. Без единой морщины на покрывале заправленная кровать; на прикроватной тумбочке ничего, кроме школьного ежедневника, где последняя запись обрывалась на полуслове; рядом — с апреля обросшая пылевыми хребтами гитара, а где-то в шкафу валяется вторая. Тяжеленный и оттого не поместившийся на полку кубок, выигранный ею ещё в начальной школе за турнир по футболу, в розоватом покрытии поблёскивал на полу. Маленькая Эмма как сейчас улыбалась перед Холли и родителями, — но глаза её остались в спящем режиме за пределами корректной социальной реакции. Это было задолго до того, как Эмма бросила спорт и перестала пытаться добиваться каких-либо успехов в школе. Холли тогда не знала, что такое «эндогенная депрессия», потому думала, что её рецепторы радости были залиты бетоном. Их кровати смотрели друг на друга одинаковыми ликами, точно пара близнецов. И именно на постели Эммы пушистым рыже-белым сгустком инертной материи отдыхал Феликс: одиннадцатилетний кот, которого однажды с улицы чахоточным котёнком притащила вся перепачканная раздавленной малиною сестрёнка. Теперь он не только спал; скорее, пребывал в состоянии перманентного транса, свернувшийся клубочком ровно там, где концентрировалось раньше тепло хозяйского тела. Иногда он просыпался и начинал медленно, с механической неизбежностью, обходить комнату по периметру, обнюхивая ножки кровати и углы шкафа, где всё ещё сохранялся едва уловимый молекулярный отпечаток его любимого запаха — он искал. Когда Холли подхватывала его на руки, не сопротивлялся, но оставался пугающе невесомым и очень, очень холодным. Не столько свет, сколько его ощущение — искусственно-белое — в комнату проникало через планиметрию изморози на стекле, капало диффузно сквозь москитную сетку, почёсывало коллажи из фотографий на её стороне и на стороне Эммы — постеры неизвестных Холли инди-групп, превращая их в прожжённые негативы.  Холли протёрла сестринскую гитару, тумбочку, изголовье кровати от пыли, спрятала её игрушки в шкаф, — перенеся Феликса к себе, поменяла постельное бельё, прикрыла всё бамбуковым одеялом.    Вина — ничего не значащее слово, которое и близко не рассказало бы о каждой из этих занимающих объём, но не участвующих в жизни вещей, доставшихся ей по наследству.   Поздний зимний вечер стирал ластиком шрамы лазури, прибавлял яркость Луне и препарировал цветные, будто витражи, звёзды. На кухне мама протирала столешницу до состояния чёрной дыры: пахло цитрусовой кислотностью свежеразрезанного лимона; не способный никого согреть, свет от камина ложился на интерьер методично — оранжевыми пятнами. — Мам, ей некуда идти, — голос Холли звучал линейно, хотя и таил частоту внутреннего напряжения. — Это временно. На несколько дней. Отец, спрятавшийся за газетой, вздохнул, и Холли увидела, как его профиль на мгновение стал таким же неподвижным и жёстким, как базальтовые скалы, нарисованные в окне гостиной.  — Я понимаю, милая, я всё прекрасно понимаю. Но и ты должна понимать, что мы… — мама не договорила, её взгляд под дымчатой чёлкою непроизвольно метнулся в сторону стены, где за поворотом пульсировала абсолютная пустота половины Эммы; её голос изобиловал теми же интонациями, которыми когда-то она запрещала Холли взбираться на обледенелые фермы радиомачт и испытывать гравитацию на верхушках аэродромных вышек. — Мы не приют для девочек с личными трагедиями. Она сейчас нужнее своей семье. Да и я не уверена насчёт того, чтобы впускать постороннего человека на… — Она не «посторонняя», — отрезала Холли. — Мам, прошло уже… уже полгода. Не пара месяцев. А здесь никого, кроме мисс Редхарт, не было. Мы не можем вечно так жить. Отдельно… от всех. Тут она, наконец, прикусила язык. Всё-таки это родители были рядом, когда Эмма это сделала. Они были здесь, а не Холли. Она видела, как они обменялись одним, кашеобразным взглядом — коротким, как вспышка магния, полнящимся той дисперсии «приличия», которая всегда мешала им называть вещи своими именами. Они, наверное, боялись Эмбер; боялись, что её присутствие станет катализатором, который превратит их застывшее горе в неуправляемую цепную реакцию. Отчасти Холли хотелось именно этого. — Она из твоей группы? — отец наконец опустил газету; его тон был плёночно-ломким. — Та девочка, о которой ты упоминала? Которая потеряла сестру? — Да. — Она… — мама выпрямилась, взглянула на кристаллические заросли на окне, и Холли почему-то интуитивно поняла, о чём она хочет спросить. — Она не будет задавать лишних вопросов, правда. Мама медленно опустила салфетку. Повернулась — на лице её отразилась сложная оптическая борьба между инстинктом сохранения их градуированного относительного рая — или хотя бы лимба — и запасами родительского сочувствия; и сушилка для тарелок подрагивала всем железным поддоном под её движениями (недосып, истощение, нервы). А на груди поблёскивал серебряный католический крестик на дешёвой верёвочке, купленной в храме в один из далёких летних дней; Холли как сейчас помнила. Она думала о том дне каждый раз, когда крестик мелькал в поле зрения; ведь тогда, после долгих прогулок от часовни к часовне и разговор с монахами, мама решила, что больше не верит в бога. (Но папе об этом до сих пор не сказала). — На вторую кровать? — тихо спросила она. — На кровать Эммы? — Ну, — Холли почувствовала, как во рту пересохло, — да. — И она не будет против? Ну, что… — Не будет. Казалось, мама хотела сказать что-то ещё, но не сказала, так и зафиксировав поджатые губы в мнимой полуулыбке. Отец тяжело вздохнул, звук напомнил Холли сброс давления в системе, которая слишком долго работала на пределе. — Хорошо, — сказал он, снова уходя в тень газеты. — Пусть приходит. Но предупреди, чтобы вела себя тихо. Особенно по будням. Пока неизвестно, когда я вернусь в офис. — О, — Холли позволила себе тень улыбки-трещины в портрете. — Тишина — это её специализация. Вы её даже не заметите.   Эмбер появилась на пороге под аккомпанемент гремучего фонарного сияния и в узоре мелкой ледяной трухи, осевшей на нейлоновой куртке, как кварковое напыление. Сжимавшая в руках лямки трёх шопперов, натягивающая до кончиков пальцев синие рукава, чтобы согреться, она казалась инородным изотопом, намеренно введённым в стерильную среду. Две их тени на мгновение пересеклись, стоило двери распахнуться, и создали аберрацию на вычищенном обезжиревателем полу прихожей. Холли по привычке прищурилась, пытаясь сфокусироваться на лице напротив в полумраке. — Прекрати так на меня пялиться, — Эмбер переступила порог, не дожидаясь приглашения, и в дом тут же хвостом ворвалось марево лаванды и сигаретного дыма. — Твои очки вообще имеют какое-то практическое значение, или это просто линзы для наблюдения за концом света? — Я… засмотрелась, — бормотала Холли, хватая ещё пару баулов и спортивных сумок с веранды, закрывая затем дверь на все замки. — Твоя радиоактивность искажает спектр видимости. — Купи себе телескоп, Холли, — Эмбер бросила сумки прямо в прихожей и, встав поперёк прохода до кухни и гостиной, огляделась. — Где предки? — Ушли спать. — Боже, этот дом пахнет так, будто здесь каждое утро проводят аутопсию здравого смысла. — То есть? У Эмбер меж бровей появилась складочка. Во тьме узких стен она казалась свалившимся с другой планеты, с какого-нибудь Сатурна, может быть, пришельцем. — Слишком чисто.   Только поднялись в комнату, Феликс мгновенно материализовался на бамбуковом одеяле: замер, вытянув шею в сторону Эмбер, зрачки его расширились до размеров реликтового излучения. — О, — Эмбер остановилась у края кровати, зубодробительно протащив по паркету сумки. — Кажется, твой биологический сканер обнаружил неисправимую ошибку в системе. Не волнуйся, малыш, я здесь не для того, чтобы занять вакантное место в вашем склепе. — Не обращай внимания, — улыбнулась Холли, приземлившись на свою кровать. — Он привык к соседству с призраками. Спальня приняла их синхронизированное оцепенение; под мерно покачивающейся в резонансе их дыханий люстрой притаился свищ, осадок червоточины в межрёберном, впавшем межкроватном пробеле. Холли вдруг испугалась, что Эмбер вообще посмотрит на люстру и начнёт и тут размышлять о грузоподъёмности и верёвке с мылом. Вокруг разбросались бестолковые и малополезные нагромождения, клочки жизни, в которой кого-то уже не хватало. Кто-то уже потерялся, но пока никто не нашёлся. Здесь Эмбер медлила, перемещаясь с оторопью, словно ступила на минное поле: смешная. Не стала распаковывать вещи; просто извлекла из рюкзака труд Дворкин и застыла с переплётом наперевес, почему-то, на полу, сидя у кровати, ссутулившись ещё одной неподвижною текстурой. Попросила не включать свет — отдала предпочтение настольной лампе-грибу, так что они сидели в полумраке, покрытые бледным отблеском энергосбережения и немного — индиговым свечением экрана телефона Холли. Феликс перебрался с матраса к Эмбер на колени, признав её новой точкой гравитации, и она приютила его без возражений. И, кажется, на её ключице проглядывала татуировка — «виновна» — странное, почти сюрреалистичное сочетание букв, про которое Холли настойчиво решила, что ей показалось. Она заварила щедро сдобренный корицей кофе, и аромат миндального молока интенсифицировал пряный, шоколадный выдох хойи, готовящейся ко сну под шторой; и, потирая переносицу под очками, она наконец решилась нарушить тишину. — Так что именно послужило критическим фактором? — аккуратно уточнила она. — Почему твоя девушка решила, что твой… вайб больше не вписывается? Эмбер медленно выдохнула — по всей оси вращения дом пронзило этим свистящим хрипловатым эхом. Её губы, не покрытые сейчас ничем, дрогнули в подобии усмешки. — Она сказала, что я — утечка радиации, — ответила, не отрывая взгляда от стены. — Знаешь, когда прибор вроде бы работает, но все вокруг начинают медленно лысеть и терять волю к жизни. Она хотела, типа, «динамики», «движения вперёд», какой-то солнечной экспозиции, чёрт её разберёт. А я… знаешь, как диалоговые сцены в играх, которые невозможно пролистать. Эмбер стала гладить длинную шерсть Феликса, и тот отозвался низкочастотным гулом, напоминающим работу неисправного трансформатора. Холли, озадаченная, не успела найтись с ответом, когда: — Короче, она обнаружила в холодильнике, за своими банками оверпрайснутых греческих йогуртов, нераспечатанную пачку любимых йогуртов Жаклин. Всё это время её не волновало, что у нас стоит в холодильнике, а тут хрупкая психика не выдержала. Да, срок годности истёк год назад, но это, типа, был необходимый химический элемент в системе. Короче, она закричала, что «не хочет жить как в холодильной камере морга» и всё такое. — Жестоко, — согласилась Холли; бесполезные очки на мгновение поймали свет, превратившись в два фосфоресцирующих диска. — Нет, слушай дальше. Она заявила, что спать со мной — равно делить постель с кротовой норой, — Эмбер издала короткий, едкий смешок: самое близкое к улыбке выражение на её лице. — Как это вообще можно придумать? И, типа, она не высыпается, потому что просыпается с ощущением, что из неё выкачали весь фотометрический запас радости. Без понятия, почему я вдруг оказалась крайней в её личных отношениях со сном. А потом я ещё и «некрасиво» пошутила. Холли подалась вперёд, и воздух между ними на мгновение завибрировал. Она сглотнула. — …Как? — Она спросила, почему я никогда не планирую наше будущее на срок дольше, чем до следующего четверга. Я ответила честно. Что в нашей семье расчётный счёт эксплуатации обычно обнуляется внезапно и критическим сбоем, и я просто не хочу тратить деньги на авиабилеты, которые потом придётся сдавать вместе с телом в багаж, — Эмбер хмыкнула, почти прервав поток слов; подняла к Холли немигающий взгляд, подперев подбородок ладонью. — Извините, но я не потяну перевозку трупа по нынешним расценкам, и вообще, кто придумал монетизировать смерть? Короче. Она сказала, что я — антиреклама жизни и вообще представляю угрозу для общества. Холли слабо улыбнулась расщелиною в эмали; она понятия не имела, как реагировать. Смотрела на свои пальцы, точно искала в них производственный брак, ни о чём не думая, но чувствуя, как мысли текут сквозь неё. Конечно, глупо надеяться на здоровый загар в зоне тотального облучения, подумала она. — В итоге она просто аннулировала наш контракт, решив, что лучше жить в пустой комнате, чем в комнате, которая рискует превратиться в филиал Анкориджского мемориала. Хорошо хоть попугая не выставила. Однако, будем честны, я хотя бы платила аренду. Хойя, меж тем, вслед за болеутоляющей отдушкою чужого парфюма — или это был запах тела? — продолжала источать свою природную окись, пытаясь, впрочем, тщётно перебить аромат больницы и пепла, который теперь окончательно заполнил комнату. — Несправедливо, — коротко бросила Холли в итоге, протирая очки краем толстовки и возвращая очертаниям Эмбер размытость, потому что больше не могла выдерживать её взгляда. — И печально. Она потеряла целые шоу бесплатного домашнего стендапа. — И я о том же. Это же просто шутка. Что такое шутка? — Частичка праха. Эмбер резко подняла голову: её взгляд, мутный и выщелоченный, как прокалённая солнцем линза микроскопа, впился в Холли, прежде чем по-лисьи сощуриться. — Ты что, сейчас цитируешь мне Сильвию Плат? Холли медленно надела очки, возвращая миру его жёсткую, болезненную чёткость. — Вовсе нет.   Пожалуй, это было не очень-то похоже на концепт «девчачьей вечеринки с ночёвкой», какую Холли могла бы представить. С прежнею силой глубоководного погружения тишина задавила перепонки. Ближе к полуночи Эмбер открыла в декабрь форточку, впуская в и без того непрогретую комнату арктический озноб города, и, никого ни о чём не спрашивая, закурила в окно. Начала наливаться Луна, просыпались понемногу призраки: заняли добрую половину стола с книжками и кассетами, свесились развязно с подоконника, постепенно обживали простыни. Подсвеченный розовым золотом настольной лампы, чужой силуэт, видимые из-под одежды крепкие мышцы, обёрнутые похожей на снежницу кожей, красный огонёчек сигареты на просини казались вырезанными из стали. Колечки дыма мгновенно дифрагировали на морозе.   Эту первую ночь они провели в герметичном безмолвии. Холли решила, что никогда не спросит Эмбер о планах на следующий четверг.