ты написала 'не забудь' на своей руке

кто ты? твой свет холоден, волосы покрыты коркой льда, я ненавижу холод, я отрицаю холод, и с той же силой я люблю тебя. 

кто ты? ты стучишь в мою дверь, но когда я открываю ее - тебя там нет, где ты? 

над городом небо разлетается залитыми в лед птицами, они падают и разбиваются так, как бьется посуда из самого тонкого стекла. где ты? тебя так холодно ждать, даже в шарфе.

кит не спи

 

 

︎✶

  Сосуществование в лиминальной спальне в Абботт Луп превратилось в эксперимент по выживанию в герметичной капсуле.   Муторная, с кислинкою тоски монотонность, которую представляли из себя последние месяцы, вдруг омылась некоторым хаосом чёрных тканей и колечка на нижней губе, болящего в квадратиках настенного календаря, как ушиб на коже. Только хаос настиг Холли, она поспешно отыскала новую работу администраторкой в спа-салоне; во многом, наверное, потому, что ей хотелось показать Эмбер человека, которого она видела в своей голове перед сном и в которого теперь частично отчаянно желала трансформироваться, — и показать в деталях. Так она, видимо, добровольно подцепила обязанности оператора системы жизнеобеспечения: готовила на пятерых, включая Феликса, и ежедневно, с планомерностью, граничащей по одному заслону с обсессией, не пропускала ни единого уголка дома от нешуточной в своём рвении уборки, глубоко внутри надеясь, что это если не остановит, то хотя бы замедлит подключенный процесс расщепления памяти. Она удаляла пыль от чайных пакетиков с кружек и оттирала поверхности так, словно марганцовка могла смыть время. Но Эмма была повсюду. Крошечной бисеринкой из браслета в ворсе ковра, красной плетёной верёвочкой, удерживающей лозинки тимьяна от распада на микроволновке. Она была везде, и всё, во что она превратилась, было холодным. За это было немного стыдно. дани бро : смотрю, тебе достаточно легко понравиться   Пока Холли отскребала недоступные взору пятна с дверцы духовки, мысли её уносились в спа-салон, где она уже с неделю стажировалась внушать женщинам необходимость беспрерывного омоложения, и где, среди запаха синтетического лотоса, морской соли, эвкалипта и приторных масел, продавала клиенткам коммерческую версию выздоровления, в которую не верила даже руководительница компании. Тела посетительниц были лишь органическим субстратом, требующим временной полировки, прежде чем вернуться в ординарный цикл износа. Да, работа заключалась в поддержании иллюзий, но, по крайней мере, через огромных габаритов окно напротив ресепшена были видны верхушки сосен в снегах-мехах и ломоть горной цепочки. Не могло не радовать.   Флуоресцентная трубка на плите перекрытия мигала с шипением предсмертной агонии — каждый вечер около шести часов Холли оказывалась заперта наедине с собой и кухонным гарнитуром в асептическом пространстве.   Изображения, что настигали внезапно, продуцированные молекулярными остатками прошлого, в памяти содержались смутными образами и утробными, шелестящими голосами-обрывками, как повреждённый сигнал радиосвязи. Забытая резинка, пушистая, нежного океанского оттенка, Эммы в углу ящика, прямо на кляксе пролитого однажды сиропа — давным-давно, сейчас такого не делают, — специфический изгиб её матерчатого жилета в звёздах или просто фоновое свечение заката на плакатах, на её половине комнаты — иногда это вызывало системный сбой; кратковременный. И начинала кругом выходить из строя, дробясь на острые, болезненно-размагниченные носители, реальность: плёнка, которую невозможно до конца проявить. Эмма, Эмма, Эмма, Эмма, Эмма, Эмбер, Эмбер…   я : от нее пахнет лавандовым фенолом я : мама уже трижды протерла ручку двери антисептиком я : кажется она чувствует биологическую угрозу дани бро : звучит так будто ты притащила домой не соседку а кусок обогащённого урана дани бро : ты уверена что они живая а не сбежавший экспонат из музея естествознания?   В одном и том же свитере — полосатый, чёрно-серый, крупной вязки, — по выходным Эмбер пропадала на встречи с друзьями, выбегала в супермаркет за звёздами на сигаретах и шоколадными батончиками для Холли, ходила на гаражные нойз-концерты и на уроки по распознаванию съедобных мхов и лишайников, которые проводил какой-то безумный старик в городской библиотеке. Иногда, когда она долго-долго не возвращалась, Холли воображала, как она зависает на каких-нибудь бесплатных семинарах по ремонту лодочных моторов в портовом ангаре, или где-то в подвале общинного центра с клубом радиолюбителей пытается поймать сигнал из глубокого космоса. Или, может, скупает пачками пластиковые «Googly Eyes» и методично обклеивает ими банкоматы, пожарные гидранты, камеры наблюдения, пакеты с мороженым горошком в холодильниках. Эмбер была акустическим хаосом на заброшенных складах. Действительно, порог вхождения в зону симпатии Холли оказался критически занижен: достаточно было намеренно игнорировать температурный градиент, одеваясь (с удовольствием) не по погоде, пахнуть аптекой и, однажды встретив её в коридоре в одной растянутой футболке, прислонившись к косяку двери оголённым плечом, сказать: «Твоим глазам подошла бы оправа для очков в розовом цвете. Или, может, тебе перекраситься в розовый?»     я : папа в ужасе просто. он столкнулся с ней в прихожей и застыл как прибор с выгоревшей платой. потому что она была в черной футболке с черепом на два размера больше и он увидел пирсинг у нее на губе. дани бро : 0-0 дани бро : думаю, в ней просто нет того, к чему он привык я : это точно. она смотрит на него как сквозь пустую чашку петри дани бро : меня больше волнуешь ты, если честно дани бро : вы вообще разговариваете? дани бро : она точно человек, холлс?   Холли засыпала под белый шум мурчания: Феликс спал, мирно посапывая на стопке радикальных листовок. Холли вслушивалась в скрип половиц, когда родители проходили мимо их двери, но никогда не заглядывали внутрь. Но был ещё шум стиральной машины, не менее варварский, — где одежда Эмбер (грубая, всегда чёрная) перемешивалась с одеждой Холли (банально — пастельной, всегда мягкой). Центробежный хаос в барабане был единственной плоскостью, где их жизни по-настоящему переплетались. Она знала, что два автономных процессора, помещённые в один корпус, будут делить питание и пространство, но их внутренние вычисления останутся изолированными. Так, Эмбер была как инородный элемент, что не сумел встроиться в кристаллическую решётку дома. Каждое утро она, наспех прикусив тост с сыром, убегала в свой офис, покрытая деловым костюмом как защитной бронёю архитектуры, — пыталась деконструировать черты через деловую строгость, будто совершая ритуал герметизации. Холли однажды, проходя мимо ванной, увидела через щель, как Эмбер затягивает на груди плотную эластичную толщу — компрессионный барьер сглаживал анатомическую погрешность тела. Вряд ли это было медицинской необходимостью, но Холли не решилась, вернее, решила не озвучивать вопрос. Эмбер там, окружённая хлорированным кафелем, смотрела в зеркало так, будто изучала чертёж здания, построенного с критической ошибкой в фундаменте. Она не наносила макияж, кроме помады-индикатора, и сквозь тонкую кожу просвечивали под носом васильково-лиловым венки; её лицо всегда оставалось ненакрашенным, сухим и лишённым светофильтров приличия, которых требовал корпоративный дресс-код. В офисе, без защитного слоя эмали, она была саботажницей-невидимкой. На её рабочем столе там, где рядом с монитором ставят фотографии семьи, лежала стопка распечаток с резким заголовком: «Политическое — это персональное». Холли находила в мусорном ведре на кухне обрывки листовок о репродуктивном труде и патриархальной колонизации плоти. Во всём этом пряталось нечто… беспощадное. Прямое; необратимое, как фазовый переход. Каждая подробность оседала в цифровых заметках. Каждая провоцировала на поиск информации.   я : мне кажется это какой-то критический скачок напряжения я : даже мои очки не смогли это отфильтровать я : я просто я : не понимаю зачем дани бро : притормози дани бро : на человеческом языке это называется сексуальным влечением, если что я : ужас. дани бро : твой организм пытается донести что он ещё не окончательно превратился в мумию! это радует    В присутствии Эмбер комната обогатилась плотным аптечным ароматом; он нёс с собою пряные кипарисовые, древесно-смолистые ноты с прохладными оттенками цитруса и капелькой кедра. Возвращаясь вместе с серо-зелёной линией горизонта, на час позже окончания работы, Эмбер стряхивала пиджак как сброшенную кожу, оставаясь в безразмерных футболках или худи, прячущих её контуры, превращающих её в обделённое формою облако абсорбции. Иногда после смены она забегала в кондитерскую — как только узнала, что Холли обожает брать там меренговый рулет с земляникой; и ставила этот рулет на стол вместо пары купюр за арендную плату. Вечерние чаепития вдвоём на ежедневной основе приживались магическим ритуалом; едва у них находилось, что обсудить, помимо повышения цен на транспорт, механики совместного быта, книг, написанных женщинами двадцатого века и иногда — этиологии названий созвездий, но этого было достаточно. Она… она смотрела в глаза большую часть времени, что они находились вместе — соблюдая прямую оптическую фиксацию. Она смотрела на Холли дольше, чем говорила с ней. По вечерам раскладывала на кровати Эммы листовки, тексты, книги неизвестных Холли писательниц, превращая ту половину в штаб-квартиру сопротивления; курила в окно. Внимательно изучала постеры, которыми на обоях был завешан каждый свободный дюйм. Если они и вели (испещрённые неуклюжими паузами) диалоги вне кухни, то спорадически и сводя всё к обмену алгоритмами поддержания статики: о наличии продуктов и планов на ужин, о рабочем графике или о замене перегоревшей лампы. Всё кончалось, только Эмбер защищалась наушниками (перемотанными изолентою в изломах), из которых во внешнюю среду тёк низкобитрейтный аудиосигнал. Было ли действительно всë это обыденным фактором и моделью поведения Эмбер, а не чем-то особенным и застревающим, как колоском пшеницы, занозою в сердце? Все эти скользящие, но внимательные, без необходимости долгие взгляды. Холли задумывалась, но только на периферии сознания, о том, по какой причине Эмбер всегда оставляла дверь в ванную приоткрытой, и что это было за странное ощущение — инфразвуковая вибрация — внизу живота, в области малого таза, рождающееся каждый раз, когда Холли случайно подглядывала сквозь оставленную щель; и почему её так пугал этот тугой, безжалостный слой синтетики на чужой груди, похожий на медицинскую шину, наложенную на открытый и сопротивляющийся перелом. Чувство, бурлящее в ней, было больше простого тепла, — скорее, это был своего рода висцеральный узел, стягивающий внутренности к одной точке; выброс адреналина в систему, что слишком долго простаивала в режиме гибернации. Образ Эмбер — её обнажённых плеч с нитчатою сетью вен под жёсткой, сдавливающей повязкой — отпечатался на сетчатке голографической матрицей. Интересно, спрашивала она вникуда, какой видит её Эмбер через предметы её существования? Думает ли она о ней как о хорошем человеке? Может, находит её… обыкновенной, «порядочной»… скучной? Что она думает, глядя на эту половину комнаты? С того момента совместное пребывание в спальне приобрело некое электромагнитное напряжение. Теперь каждое движение Эмбер — то, как она переодевалась, скрываясь под толстовками, или ложилась на кровать Эммы, и как под домашними шортами было видно смугловатые ноги, которые она никогда не брила, — вызывало очаговые вспышки в синапсах. Холли анализировала эту тягу с отстранённостью лаборанта: фиксировала, как учащается при звуке голоса Эмбер пульс, как воздух в комнате становится вязким и труднопроницаемым, только они оказываются достаточно — недостаточно — близко. Её тянуло к Эмбер не вопреки её надломленности, но именно из-за неё. Ей хотелось коснуться компрессионной брони, ощутить под пальцами конфронтацию ткани-кожи и ритм сердца, запертого внутри искусственной клетки, и сказать, чтобы она больше никогда так с собою не поступала.     С родителями Эмбер почти не пересекалась, — больше нарочно, чем случайно. После вечерних чаепитий, до прихода матери Холли, убегала наверх — у неё целый непросмотренный сезон «Американской истории ужасов» с перекурами. Мама воспринимала её скорее как дребезжащий звук или попросту утечку радиации, которую невозможно локализовать. Отец мог суховато поздороваться в проходе, сгущённом сверхплотным воздухом. Пару раз Эмбер помогла ему расчищать подъездную дорожку от одутловатого обледенелого наста, с яростью орудуя лопатой, и три раза — растолковывала про заклинивший механизм гаражных ворот, не стесняясь при этом в крепких выражениях. — Многовато моющих средств Вы тратите на склеп, — бросила она как-то матери Холли, наблюдая за явлением полировки шкафа; на висках её вздулись все вены — там концентрировался лёд с вымерших рек. — Никакая щёлочь не отмоет запах системного подавления, Вы в курсе? Мама лишь плотнее сжала губы, вылепляя из лица фарфоровую маску, и ничего не сказала: ни тогда, ни потом, Холли лично. Хлопала дверь, ворочались замки, на первом этаже становилось по-странному тихо.   Туман осел инеем на ворсинках её свитера, когда Холли вышла на крыльцо. Утреннее солнце окрасило пики Чугач в простудный розовый. Эта оптическая иллюзия тепла на обледенелых склонах всегда казалась ошибкой рендеринга: за нежным интерфейсом скрывалась лишь игра фотонов в вымороженном азоте, абсолютная непригодность для жизни. Эмбер сидела на верхней ступеньке, укутавшись в какой-то безразмерный шарф с красными леденцовыми оленями, и подкармливала огромного ворона медовыми колечками из своего завтрака. Угольно-чёрная, точно кусок схлопнувшейся ночи, птица аккуратно забирала угощение прямо из ладоней. — Он ведь теперь будет постоянно возвращаться сюда, — посетовала Холли, не отрывая глаз от ворона. Тот издал резкий, металлический звук — скачок амплитуды в тиши, — и махнул крылом. Эмбер даже не обернулась: продолжала наблюдать, как он перекатывает колечко в клюве. — А кто бы не прилетал сюда ради Cheerios, — сказала она с усмешкой, и Холли непроизвольно улыбнулась. — Ну да. Не поспоришь. Ворон вновь каркнул — скрежет ржавого механизма — и, взмахнув тяжёлыми перьями, сорвался с лестницы и взмыл в розоватый туман. — Чёрт, он крутой, — восхитилась, казалось, всерьёз Эмбер. — Никаких прощаний, никаких диалогов. Взял и растворился, только ресурс исчерпался. Идеальная модель поведения, не находишь? Холли промолчала. Хотела протянуть руку и погладить её по плечу — по флису с катышками, впитавшему запахи костра и растворимого кофе, оставляющему красные следы на коже. Заплатка на реальности, сшитая из синтетической шерсти. В образе Эмбер была странная, «стариковская», основательность — готовность в любой момент сесть в складное кресло посреди пустоши и просто смотреть в шершавое никуда. Много подобных фотографий Холли видела на Пинтересте, но не могла представить на них глаз её ровесницы. — Я там кофе сделала, — вместо всего этого сказала она. — Идём внутрь. Ты замёрзнешь. Эмбер фыркнула, тут же поднимаясь. Она долго рылась в шкафу, прежде чем уйти на работу. Вынырнув из тьмы, перекинула через плечо сумку с нашитыми поверх вязки материками: артефакт экологической фазы Эммы со средней школы. Та когда-то до дрожи боялась глобального потепления, словно это было её личной трагедией, личной деградацией биосферы, персональным катаклизмом. Теперь неаккуратные клочки материков на сумке выглядели выцветшим участками кода, — фрагментами планеты, которую они так и не смогли спасти. Воспоминания о тех протестах, которыми Эмма заполняла школьные стенгазеты, о её абстрактных рисунках раздробленной на кусочки Земли натолкнули Холли на пространные размышления. Может, гравитация Эммы просто дала сбой, и она улетела в чёрную материю? Не оставив координат для поиска, ничего не оставив.     Рядом с многокрасочными баночками Холли и оставшимися от Эммы эко-френдли флаконами на полках в ванной появились дегтярный шампунь и аптечные мази Эмбер. На бортике ванны сушился компрессионный биндер, эта дурацкая плотная, безжалостная ткань, похожая на медицинский бандаж. Вторая кожа, которую Эмбер снимала только перед сном.   Родители Холли покупали исключительно «правильные», органические продукты. Эмбер заполняла полки дешёвыми энергетиками.    Хаоса было… много. Многовато.   дани бро : она хотя бы ест? смеётся? или вы там только и делаете, что мониторите уровень распада друг друга? я : конечно ест. но так будто заправляет машину топливом. никакого удовольствия, только поддержание функций я : но это успокаивает я : рядом с ней мне не нужно имитировать теплокровную жизнь дани бро : иисусе, холлс дани бро : 'имитировать теплокровную жизнь' - самое грустное, что я слышали в этом месяце дани бро : пообещай мне, что если начнёте аннигилировать, ты напишешь мне. я приеду и вытащу тебя из этого арктического реактора     Непривычно дефицитный на снег Анкоридж вдобавок окатило приливом пробирающего до мурашек солнца; морозного. Настигающий конец года уводил воспоминания в минус вместе с температурой. И когда миновала неделя, и на небе ближе к праздникам прояснело, на выходных, стоило постерам погрузиться в спело-вишнёвые сумерки, Эмбер взяла гитару Эммы. Звук струн — странные; рваные аккорды — в руках её казался Холли акустическим слепком пустоши. Не играя музыку, напротив, поглаживая — истязая тетиву, она созидала вибрацию, извлекая из инструмента Эммы те ноты, которые та никогда бы не осмелилась взять. Руки Эммы двигались так, словно были сделаны из свинцовых изотопов, но руки Эмбер будто держались шарнирами. Это было странное, почти кощунственное перераспределение энергии: вдыхание новой, едкой, будто кислота, жизни в реликварий, который, вообще-то, должен был быть мёртв. Трение стали о сталь, коррозия, низкочастотный абразивный скрежет. И она подняла голову, взглянула на Холли снизу вверх, и на сотканном из тёплого лампочного света лице проступили чужие черты, подзабытые, полуприснившиеся, утраченные невероятно, и невероятно добрые. От заиндевевших стёкол тянулась к светящей полоскою кожи над резинкой штанов фигуре голубая лента. Это было невыносимо и это было необходимо. Холли вспомнила, что обещала Эмме приехать послушать, как она играет. «Ведь такое нужно слушать вживую!» Холли обещала. Сразу после сессии с той дурацкой химической технологией лекарственных субстанций витаминов, которую потом всё равно сдала только со второго раза. Нежно-обиженное когда мы уже будем с тобой смотреть смешные видео на ютубе помогало разгрузиться от нудной, избыточной учебной информации. Колкое, обладающее баллистической точностью, но мимолётное неужели ты совсем по мне не скучаешь прицельным ударом выбивало равновесие, и Холли закрывала диалог, оставляя сообщение непрочитанным, пока его не перекроет что-нибудь более обыденное. У неё на носу были доклады, презентации, лабораторные, рефераты. Музыка, которую она слушала, оставалась синонимичной в условиях постоянно меняющихся внешних параметров. Теперь это всё потеряло осмысленность. В моменты, когда Эмбер играла на чужой гитаре, у неё вся жизнь проносилась, наступая фрагментами друг другу на пятки, перед глазами — вплоть до видений вариативной собственной смерти. В принципе, было нечто общее между Эмбер и смертью. Или, точнее, мыслями о смерти. На благоухающих творожным печеньем и какао-порошком встречах группы они теперь были несущей бинарной конструкцией, вращающейся вокруг общего центра молчания, — оно, по-видимому, заразное, передалось Эмбер воздушно-капельно; оно было прописано в их жестах, в том, как Холли поправляла очки, когда Эмбер начинала говорить о «структурном насилии», и в том, как Эмбер замирала, замечая очередные попытки Холли отмыть призрачный след с поверхности своей жизни.  Но, по крайней мере, они были там вместе: сидя рядом, плечом к плечу, создавая защитный экран терморегуляции перед окнами, закрывшими город белой пеленою. А потом Эмбер доставала из рюкзака бутылку для воды, в которую утром вылила банку пива, и, потягивая, направлялась к выходу.    

✶

    Это был, между прочим, национальный день какао (простимулировавший Холли потратиться на самый большой размер напитка в кофейне по пути на работу), когда Эмбер вдруг написала ей с предложением сходить вечером в бар: приглашение пришло коротким эхо-сигналом в мессенджере — без пунктуации, как экстренный сброс данных. Бар только для женщин, загадочно уточнила она.   Вымытое небо обросло цветом разбавленного марганца. Шумный, как на снимках с высоким ISO, воздух. Разрывая его на ошмётки, над зданием, пролетел тяжёлый грузовой борт. Город накрыло облаком микроскопических ледяных лезвий, висящих над асфальтом. Холли колебалась с тем, стоит написать об этом Дани или нет, и пока думала, день уже пролетел.   Закрывая смену, она заранее, с испугом ощущала, что с пропитанной дистилляцией бальзамов кожи не вытравится искусственность, даже если она переоденется в глубокий чёрный оверсайз, поэтому неожиданно для себя она приняла решение остаться в администраторской блузке. Массивные кожаные ботинки своею огромной платформой гарантировали стабильное сцепление с реальностью; аутфит, конечно, вышел странноватым, но Холли была убеждена, что в этом найдётся определённый шарм. Она протёрла очки, накинула дутую куртку и в таком образе вывалилась под непроходимый снегопад. Под тяжёлым метелевым ветром добралась она до бизнес-центра, чтобы встретить Эмбер с работы: в офисной обстановке, в испарениях типографской краски, пластика, внутренности микроволновки, забросивших щупальца даже в зону контроля доступа, сгорбившаяся над ксероксом, она выглядела… не на своём месте. Непривычно, будто ошибка в программном коде. Короткие волосы, не готовые быть осыпанными конфетти из снежинок, взлетели вместе с ветром, когда Холли прошла вращающиеся двери. Эмбер обернулась, оцепленная ортогональными рядами столов и безликих перегородок. В скафандре строгого костюма под пальто и болезненным освещением опен-спейса её обычно незаметная смуглость вдруг приобрела синюшный, мёртвенный оттенок, а губы в помаде ярчели как свежий разрез на поверхности марлевого бинта. Она была точкой сингулярности, поглощающей свет и смысл этого пустого пространства. Заметив Холли, она не улыбнулась. Захлопнула крышку ксерокса с отзвуком, похожим на выстрел, и  моментально направилась к выходу. — Вау, выглядишь так, будто тебя только что извлекли из крафтового пакета, — бросила она, поравнявшись с Холли. В голосе замаячила неувлажнённая, каустическая усталость. — А ты выглядишь как неудачный результат селекции в инкубаторе, — в тон ей бросила Холли, чувствуя, как частота оцепенения начинает резонировать, вытесняя офисный шум. — Справедливо, — Эмбер толкнула стеклянную дверь, и они вышли в полусумрак фонарей и снега. — Один — один. Мне нужно немедленно дезактивировать этот день чем-нибудь более крепким, чем капучино из автомата, пока я не подорвала тут всю систему безопасности. Холли дрогнула и замерла, поражённая несколько капризными нотками в её интонации, каких раньше не слышала, но смолчала и всё-таки продолжила шаг. Эмбер, казалось, очень хотела и даже порывалась закурить, но под влажным снегом осуществить это было непросто. Они втиснулись в забитый салон автобуса и в молчании доехали до нужной окраинной остановки на обочине города.   В зыбко трещащем по швам средоточии бетонных каркасов и расколотых перспектив вовсю сыпали замёрзшие, как слезинки, звёзды. Крошечные ледовые лисицы с хвостами из мелкодисперсного инея мчались по сталеплавильным перекрытиям, застывали на вершинах портовых кранов, рассыпая литиевую пыль по мачтам и стеклопластику, замерзали, подняв морды, на остриях телевышек.     В противовес погоде воздух в подвальном помещении бара прокормился облаком этанола, дешёвым табаком и тяжёлым низкочастотным гулом-конденсатом сабвуферов. Освещение здесь не знало полутонов: диссонирующие стробоскопические вспышки дробили движения толпы на отдельные, лишённые инерции кадры. Вокруг и правда были одни лишь женщины — телепортировались, будто молекулы, в броуновском танце, с одного конца бара к другому. Эмбер схватила Холли за руку, чтобы не потерять в розово-жёлто-чёрном мелькании, и посадила за крайний стол у стены. Они оставили за собою тропинку из блёклого снега, что разводами растаял на подошвах ботинок. Эмбер тоже не переодевалась; скинула пиджак, расстегнула ворот рубашки в цвет нежного персикового нектара, так что они походили на парочку офисных планктонов в огромных ботинках, выбравшихся на волю. Она позвала официантку, ни взгляду не бросив на меню. И с этого момента она начала — с особой систематичностью — инфузию наиболее сумасшедших коктейлей. Заказывала шоты один за другим, глотая цветные жидкости с механическим безразличием, словно стремилась достичь предельного концентрата токсичности, который подавит собственную, вырабатываемую её организмом. Двойные порции крепкого выдержанного виски она поглощала с той безотчётною и пассивной безысходностью, с какой больные принимают курс химиотерапии. И когда её уже слегка разморило, едва послушным ртом стала бормотать, что ей очень нравится группа Rainbow Kitten Surprise, чей постер висит на обоях над кроватью, — но только до двадцать второго года; а когда Холли спросила, что случилось потом, она стала скомкано и пьяно рассказывать что-то про «бородатых мужчин в кукольных платьях». В полумраке её губы, деструктурированные киноварью, казались чернильным ожогом на белом, почти прозрачном негативе портрета. Холли тоже налегла на выпивку. Её вдруг перестало заботить что-либо, и она смеялась, подпевая музыке, ни о чём не думала. Оглушительно коллапсировали ремиксы набивших оскомину поп-хитов, которые она слушала в первые месяцы жизни в Атланте. Совсем скоро Эмбер, пошатываясь, встала и начала двигаться сквозь толпу, как блуждающий электрон в нестабильной среде, прямо по зиявшей бездне танцпола, — Холли осталась наблюдать за ней за столом, игнорируя, что очки без конца запотевают от конденсата человеческого дыхания и разлитого по плиточному полу пива: лишь бы только Эмбер не сбилась с траектории, лишь бы не захлебнулась субстратом свечения, не заблудилась, потому что, конечно, она могла.  А Холли даже не могла написать Дани, потому что тут ужасно работал интернет, потому что рассудок подразмылся для осмысленных дистанционных коммуникаций, и потому что она не помнила, куда дела телефон. На танцполе под диском-маяком Эмбер вступала в нечаянные, короткозамкнутые контакты с незнакомками — легко, корродированно тактильным голодом и весьма безжалостно. Она действовала инверсией: бродила от одной девушки к другой, меж красно-бархатных, с серебром, лож, меж коротких платьев в стразах, и в эти моменты её руки, обычно судорожно сжатые в карманах оверсайз-худи, удлинялись до растений-хищников, изучающих текстуры чужих одежд и изгибов шеи.  Это не было похоже на… флирт; больше на поиск проводницы по перегруженной сети; на серию биологических тестов. Она притягивала к себе девушек с решимостью, которая доступна лишь в состоянии опьянения, изучала их лица так же пристально, как строчки в публицистике перед сном. Она знакомилась, но вряд ли запоминала взаимозаменяемые имена. Из дымного полотна ткались и плясали в неровном-неверном свете метеоры и туманности, невиданные существа на стенах наглотались ультрафиолета, по шахматной доске танцпола раскинул винты перьев королевский гриф.   Холли чувствовала себя просто замечательно.   Эмбер там, вдали от неё, впивалась в чужие губы с какой-то голодной, яростной отрешённостью, словно пыталась через тактильный шум заглушить что-то внутри своего тела; и на переливающихся женских лицах оставались стрелки от помады, похожие на химические ожоги. Она касалась их плеч и пахнущих суррогатом ванильного сахара волос, и иногда даже термических источников на груди, но в её жестах не было ничего, кроме попытки найти осязаемую точку опоры, — или, быть может, Холли хотелось поверить в это. Сквозь линзы очков, которые то и дело покрывались мутной плёнкой, Эмбер выглядела как неисправный реактор, идущий намеренно на перегрев, чтобы выжечь изнутри всё, что мешает дышать; из-под раскрывающейся всё больше рубашки выглядывала кромка кружевного нижнего белья над ширинкой. Вырвавшуюся из очередного замыкания, её принесло продольной волною к столику. От её рубашки фонило купажом разных парфюмов, дорогим джином и холодом арктического воздуха, зацепившимся за пуговицы. Она качнулась рядом с Холли, упав на стул, и их плечи соприкоснулись. Эмбер не смотрела на брошенный танцпол и на поцелованных ею девушек; она в упор разглядывала Холли. Зрачки, расширенные до габаритов пары сверхновых, пытливые, полностью поглощали плазму скудного освещения.  — Ты всё еще здесь, — проговорила она дрожащим от избыточного напряжения, как бы удивлённым тоном. Холли медленно поправила очки, чувствуя, как жар тела Эмбер проникает сквозь слои её скафандра. — Я просто слежу за тем, чтобы у тебя не обнулился срок эксплуатации, — тихо ответила она, — или как там. Эмбер вдруг протянула руку и коснулась пальцами линзы очков, оставляя на ней мутный отпечаток, терпкий след реагента. В своей неловкости жест вышел почти болезненно интимным, чересчур сокровенным, чтобы можно было счесть за случайность. — Твои очки… — она на мгновение замерла, её пальцы сотрясались, теребя дужку. — Что?.. — Ты смотришь на меня так, будто я просто…  — Что просто? Она придвинулась ещё ближе, и когда ладони её сами собой нашли бёдра Холли, разглаживая полузаметные складочки на брюках, не получилось спохватиться и их сбросить. — Просто неизбежное физическое явление, — прошептала Эмбер, уткнувшись лбом ей в плечо. Холли парализовало теплом и перегаром, она оторопела, оставаясь неподвижной, позволяя использовать себя как заземляющий контур. В фокусе мерцала только Эмбер — её изученный — измученный — запах, её миндальная кожа, накалённая до пряности, её тяжесть и её яростная, ноющая потребность в том, чтобы это частично бесцельное существование было кем-то зафиксировано.   К полуночи она зажглась перенасыщенным, экстремально концентрированным раствором адреналина и маслянистых следов, что оставляло после себя белое сухое на стенках бокала. Она тусовалась у барной стойки, прижавшись к незнакомке в косухе под длинными неоновыми волосами, и её смех — сухой хруст битого стекла, — долетал до Холли сквозь белый шум музыки. Они там даже не разговаривали — в грохоте слова теряли амплитудный вес. Эмбер просто сократила дистанцию до дюйма, прижалась к ней всем телом, провалившись в кольцо кожаных рукавов; на лице её, омытом ядовито-ахроматическим блеском, осталась только чистейшая, неразбавленная жажда исчезновения. Холли поняла, что теряет контроль над ситуацией где-то в тот момент, когда вновь возвратившаяся и расходовавшая ресурс Эмбер вдруг потянула и её на себя за воротник рубашки. Внизу живота запульсировал тот неуправляемый выброс, в висках барабанил агрессивный гул, и она едва успела среагировать — оттолкнула чужие руки, вскочив (ноги не с первого раза послушались команды), и повела Эмбер за собою на свежий воздух. Чужая ладонь, со всеми пятью промёрзшими пальцами, неожиданно оказалась холодной.   Кругом вращался калейдоскоп битов и текстур, сжигая остатки кислорода в лёгких.   Они вынырнули на улицу. Резкий, хлорированный выдох каштанов вдоль откоса в ряд — ударил в нос, принося с собою запах залива и металлической пыли; буквально в трёх-четырёх кварталах буйствовали промёрзшие воды, встревоживший слизистую шлейф путался с ягодностью электронных сигарет, дезодорантами, швейцарским абсентом. И, может, где-то на базовых нотах затерялась лаванда. — Дико извиняюсь… Мне нужно… вывести токсины… — прохрипела Эмбер, и её тело внезапно стало максимально неустойчивым, как аппаратура, потерявшая центр тяжести. Холли судорожно, не попадая на морозе пальцами по кнопкам, вызывала такси. В приложении горел огоньком надежды в снежной пустоши маленький пин. Эмбер отстранилась, её повело в сторону, к обледеневшей и потому скользкой стене бара, где она начала издавать звуки, похожие на работу сломанного насоса. Прекрасно. Полный отказ системы. Она, видимо, пыталась выплюнуть ошпаренный превышенным градусом пищевод. И волосы её склеились местами из-за того, что она случайно влезла ими в сладкий сироп, пока покачивалась в объятиях у барной стойки. В этот момент, глядя на неё, распростёртую над сугробом, Холли почувствовала, как собственное тело охватывает ураганом такого же ужаса. И впервые за вечер это ощущение не сопровождалось удовольствием или растерянностью, а некоторой… стабильностью во всеобщей дезинтеграции.   Наконец небесный купол достиг окклюзии и разразился осадком по крышам. Такси, в которое они ввалились, пропарывало анкориджскую ночь безжалостно: сквозь снежную инвазию мёртвой материи по артериям города в онемении, поедая бисерно-опаловый водяной кисель, что роился и мелькал в свете придорожных фонарей. Пахло непритязательным винилом, окна мгновенно покрылись конденсатом дыхания, готовые вот-вот лопнуть, но то к лучшему — белые хлопья мельтешили столь яркие, что спазмировали, казалось, сами яблоки глаз. Приторно потянуло вдруг подвешенным за дефлектор освежителем воздуха, так что, пристёгиваясь, Холли воспользовалась невменяемым состоянием Эмбер и бесстыдно притянула её к себе за плечо, чтобы тошнота разбавилась чем-то знакомым, — но только машина тронулась, контакт распался. Эмбер полулежала на сиденье; голова запрокинулась назад, поматываясь туда-сюда на поворотах. Участок ночи, который не крала тьма её профиля, помутнел, размазался и растворился во фронте янтарного неона. То и дело тянулась она руками заткнуть уши, хмурилась на проезжающие машины — брови уплывали к переносице и вверх, залегая ямкой, что прибавляла лицу пару лет сверх прожитых, — сглатывала тошноту, и, в конце концов, упала лбом на стекло. — Её изнасиловали, — вдруг сказала она. Холли в первые секунды подумала, что послышалось. Неуверенная в том, насколько Эмбер пьяна и честна, она уточнила: — Кого? — Жаклин. Гудок с наружного пространства завыл между височных долей — от уха до уха, как хирургическая лигатура. — Оу, это… — язык, горьковатый от вина, заплетался. — Это ужасно. Мне очень жаль. Эмбер не ответила вслух, но, казалось, приняла сочувствие телом. По её мокрым волосам медленно скатывались капли талого снега. — Я узнала об этом только из прощальной записки, прикинь, — повернула голову к Холли, и её зрачки, неизвестно что норовившие высмотреть, в полумраке выколосились сингулярностями, готовыми — с жадностью — поглотить остатки фотонов в салоне. — Это… как звали твою сестру? Холли фыркнула, хотя стало тесно-тесно в собственных конечностях, и в мозгу резонировал, как обратная связь в испорченном микрофоне, полыхал, раскалывал извилины статический визг: — Эмма. — Эмма оставила прощальную записку? Прощальную записку? Захотелось распахнуть дверь и на скорости выпрыгнуть из машины. Заблокировать технический сбой-пробоину чем-то ещё более сильнодействующим, чем спиртом. То последнее воспоминание об Эмме, её зыбкость была видна, слышна, осязаема абсолютно в каждой мелочи в настоящей жизни; её незавершённость, отрывистость, несвязность. И то крыльцо. Та собранная сумка с дурацким брелоком в виде чайного пакетика. Излом марта. Ладонь Эммы на её плече тяжелее камня.   Это был последний раз, когда она к ней прикасалась.   — Нет, она… — почти по буквам мямлила Холли. — Я же говорила, она не… Эмбер сделала резкий, прерывистый вдох, похожий на вскипание растворителя или шипение жидкого азота. — Ясно. Хреново.  

 — Ты ещё не заглядывала… в «чёрный ящик»? В тот день? Или в первые дни после?

  Они замолчали — тишину разбавляло шорохом шин по обледенению буферного, захламлённого сайдингом цвета гипса и тупиковыми лабиринтами Абботт Луп.  

 — Там… там нет воспоминаний. Только помехи.

  Встали на светофоре: красный сквозь поролон снега залил губу Эмбер вместе с колечком, закапал с подбородка. — Вся моя жизнь состоит из ожидания того, что мне станет лучше. Голос, отбеленный от привычных отравляющих химикатов, звучал теперь как неисправный передатчик, транслирующий помехи из самой глубины космической воронки. Не ждавшая таких пьяных откровений, Холли на мгновение смутилась; помимо смысловой нагрузки слов её беспокоило и то, как спокойно и безмятежно были они сказаны. Поэтому первый, неразумный порыв свести всё к шутке расформировался где-то в глотке, стыдливый. Она рассматривала опутанное мыслями и колтунами волос лицо Эмбер. — Они просто нашли выходной код, Холли, — вдруг, словно очнувшись от минутного забытия, нечленораздельно пробормотала та, и её пальцы начали скрести обивку сиденья рядом с коленями Холли, словно пытаясь нащупать точку разгерметизации. — Отрезали всё, что покрылось некрозом. Чтобы не было больно. Понимаешь? — Понимаю, — почему-то Холли подумала, что отвечает не на произнесённый вслух вопрос. — Правда понимаешь?  

— Как думаешь, твоё нежелание давать этим чувствам названия — это попытка сохранить их «реальность» или страх, что они окажутся чем-то… обычным? Человеческим?

  Полость рта пересохла, обернувшись пустыней из нервов, размяк язык, теперь совершенно неохотно отзываясь на попытки произносить с его помощью звуки, отпечатал на себе зубы. На окна стремительно, до упора находил снегопад; и где-то далеко, за миллиарды световых лет, взрывались одинокие-одинокие звёзды. Как она могла осмыслить то, чему не было определения?  

— Слово — это инструмент упрощения.

  Зелёный свет воспылал; автомобиль тронулся, по дезинфицированному ветрами плато миновал конгломерат пикапов, которые в сумерках и под снегом выглядели как заброшенные исследовательские зонды. Наползли тени. Монолиты хвойных предгорьев Хиллсайда высосали остатки городского освещения, но тут трасса свернула, — и нарисовались кругом торговые центры, сувенирные лавки, заправки, сетевые кафе… — Я смотрю на свои руки и не вижу их. Я… Я же не… — Эмбер точно не знала, что и как сказать — и, если честно, Холли не хотела слышать ничего из того, что могло быть сказанным. — Чёрт. Ты видишь мои руки, Холли? Холли посмотрела на неё прямо, с суеверным ужасом сквозь запотевшие линзы — и, кажется, считала этот вопрос на дне в бессмыслице расширенных от барометрического давления зрачков. Ей хотелось коснуться руки Эмбер, проверить, не началась ли действительно термическая смерть эпидермиса, но она осталась неподвижной, фиксируя этот момент как последнюю запись в бортовом журнале тонущего корабля. Сердцебиение перекрывало все, включая собственный голос, звуки, когда она сквозь гул ночных улиц выдохнула: — Перестань. Конечно вижу. Ты ведь настоящая, — тревожный смешок-таки прорвался наружу. — Или хочешь признаться, что ты всё же не человек? Пришелец, может?  

— И ты думаешь, что просто сказав вслух, что тебе больно, просто сведёшь эту чёрную дыру в несколько звуков?

— Да.

  Запахло так, как пахла Эмма — холодным фоном перед грозой, которая не случилась. И персиком. Эмбер прижалась опять лбом к холодному стеклу, оставляя на нём белесоватый контур, и продолжила бормотать: — Ты знаешь, как она устала? Не так, как устают после работы. А так, когда понимаешь, что завтра — это ещё одно сегодня. Она смотрела на себя в зеркало и видела там кусок мяса, который нужно обслуживать, кормить, мыть, выгуливать… Они заставили её так себя чувствовать. Блин. Я устала мыть волосы. Я устала мыть руки. Разве наши тела — не биологический мусор? Аномальная концентрация ненависти, напитанная злой иронией и каким-то экзистенциальным отчаянием, непрерывным разрядом разъедала саму структуру её звукового сигнала.  

— И ты думаешь, что таким образом предашь Эмму?

— Да…

  — А вот и нет, Эмбер, — сорвалось у Холли с языка фейерверком испуга, почему-то подводя на последнем слоге. Но она чувствовала, что слишком утомилась от алкоголя, чтобы продумывать аргументацию для своей точки зрения. Чёрт, да она бы звучала чудовищно неубедительно независимо от того, что бы сказала. Эмбер могла просто стереть себя с лица земли и никогда не вернуться. Как неудачное фото: могла нажать на «удалить», и всё. Холли не сумела придумать ни единой веской и удовлетворительной причины для неё, чтобы остаться. Да и для себя тоже. Вообще-то, у людей, чьи близкие покончили с собой, вдвое выше риск повторить такую судьбу.  

— Потому что её отсутствие заслуживает более сложного кода, чем обычные слова?

  Она вобрала через рот столько горячего воздуха, сколько смогла; непроизвольное открытие поразило её трепетом безысходности. — Эмбер, — позвала она. — Ты не одна. Я тут. Внутренний голос — возможно, это отличная, правильная версия Холли прорвалась — достучалась — из параллельной вселенной, — бросил камешек: и что дальше?  Тебя ли она хочет видеть здесь, рядом? Очевидно, что нет. — Хоть это и… не то же самое, — сдалась она. — Извини. Было нечто обезоруживающее в нетрезвой честности. — Я… Знаешь, я не виню её, — Эмбер икнула и за шумом мотора почти неразличимо, криво усмехнулась, не разлепляя век. Она даже не слушала Холли. — Я, наверное… может быть… даже немного завидую… Знаешь, какой звук у тишины в наших головах? Как на старом телевизоре, когда нет соединения. Он зудит, зудит, зудит… Каждую секунду. Блин, скажи мне, что ты тоже это чувствуешь. Скажи. Холли сглотнула. — Я тоже эту чувствую.     Они вернулись; дом пребывал в состоянии глубокого обесточивания. Родительский контроль, отстыкованный, был погружён в сон за закрытыми дверями, и тишина на всём этаже приобрела черту сверхпроводимости, выкачивая, как из вакуумной упаковки, любые признаки жизни. Где-то на кухне конвульсировал индикатор микроволновки, отбивая по внутристенному мраку изумрудный крик о помощи азбукой Морзе. В этом узком межпространстве, завёрнутом в мокрый снег на коврике-червоточине на пороге, Эмбер внезапно прекратила движение: при нарушенной координации брела она непредсказуемым вектором, пока не врезалась в Холли, прижимая — специально то было или нет — её к наросшей из ниоткуда стене. Контакт, слабое электромагнитное воздействие резко повысило вольтаж в системе, которая и так работала на пределе. От неё исходил бальзамический запах спирта, сигаретного дыма и едкого холода, который она продолжала носить на своей одежде — выброс корональной массы прошил защитные слои атмосферы насквозь. Всё по классике: налитые до мочек ушей щёки, скошенный влево воротник креветочной рубашки. Её руки — неловкие, утерявшие мелкую моторику из-за опьянения — впились в плечи Холли, так очевидно ища опору, раскалённые от накала в артериях; её голос, когда она позвала её по имени, в ионизированном воздухе превратился в низкочастотный шёпот, завибрировал где-то под рёбрами. Взгляд, пустой, воспалённый в уголках, немного шальной и беспомощный, скитался у Холли по горящим выпитым спиртным скулам. И та с ужасом поняла, что не держащаяся на ногах Эмбер сейчас, возможно, полезет и к ней целоваться пересохшими и чудовищно настырными губами, с этим острым колечком пирсинга, и она правда подтянула Холли к себе и уткнулась носом ей в шею — рот её искал живую кожу с той неустанностью, с какой сенсор ищет тепловой сигнал, почти что… очаровательно. Холли не сразу сориентировалась, этанол в крови превратил внутреннее сопротивление в проницаемую мембрану; она чувствовала спиною сквозь вымоченный перегаром атлас рифлёный, стылый бархат бежевых обоев, а лицом и шеей — избыточное тепло тела Эмбер, и даже неразборчиво-несчастный ритм её сердца, преувеличенно ненастоящий в эхо-камере. И вновь свернулся щекоткою внизу живота узел, аннигилировал в антивещество весь желудок, кишечник, все органы там… Пристаёт ко мне? — с облезлым, на этот раз озлобленным удовольствием подумала она. Серьёзно? Она пьяная. Мы что, в каком-нибудь депрессивном лесбийском фильме? А в паре метров от обрыва обоев-бархатцев — дверь в родительскую спальню. Вообще-то, мне двадцать три года, подумала Холли. В тесном-тёмном отсеке, вычерненном их сплетённой тенью, как тушью, где мир сокращался тактильными шумами и прерывистым, хриплым, потому что неподдельным, дыханием, Холли позволила этому случаться: чужим рукам шарить по своей одежде, слишком бесконтрольным, чтобы суметь отыскать зазор и пробраться вглубь, как-то периферично свидетельствовать, что разрушенный алгоритм сосуществования переходит в нештатный режим функционирования. В режим чрезвычайной ситуации. Это была солнечная вспышка класса Х, запредельное излучение выжигало термическую защиту и внутренние компасы, оставляя в черепной коробке обугленную реверберацию. Движения Эмбер стирали мысли, но они были стихийными, продиктованные чистой биологической потребностью не исчезнуть прямо здесь, в доживающей лучшие минуты темени коридора. Холли бы закрыла глаза, разрешая пульсации блаженства в голове окончательно заглушить остатки рациональности, но истерзанное выражение из-под сбитых влагою ресниц закололось напротив — и отрезвило: Эмбер была опустошена и обессилена в каждом мускуле. Холли осторожно подхватила её, когда та, впрочем, сама уже валилась на её грудь всем весом, приобняла вдоль плеч и, словно ребёнка, потащила за собою к лестнице. Эмбер мычала в протест, но на сопротивление у неё исчерпались силы.   Как два повреждённых друг о друга спутника они преодолели лестничный пролёт молчавшего дома. Дверь спальни канула в синеву с тихим, отупелым щелчком. Эмбер ещё пыталась удержать контакт: её пальцы прокусывали запястья Холли, казалось, до синяков, порываясь замкнуть этот вторичный кинестетический цикл. В полумраке лицо её казалось деформированной маской, ампутировавшей привычные фильтры. В нос ударил аромат сандалового дерева, насыщенный, благородный и сливочный с чуть дымною, цветочно-мускусной остринкой. Когда они оказались у края кровати — той, что раньше принадлежала Эмме, — лишённым грации жестом Эмбер толкнула Холли вниз — и нависла сверху. Взяла её за руку, обхватила ладонь, дотронулась кончиками пальцев до обсидианового кольца. Огоньки и искорки головокружения столпились где-то у неё за прутьями волос, огородившими лицо, расплывчато-потемневшее, и закружились в вальсе. И дышала она открытым ртом, поэтому можно было услышать и опрокинутые внутрь вина, и безостановочно поглощённые практически без колы стаканы джина, и сдобренный чабрецом болеутоляющий ромашковый сбор, и иней, и кофейную пряность. Холли какое-то время ещё пыталась мониторить сплетение ног, устраиваемое Эмбер на боку матраса, и проваливалась в набивку, предпринимая — слабовато — попытки всплыть, упираясь поясницею в комок одеяла, проваливалась куда-то в чернильное небо, распластавшееся на потолке. Не могла надышаться корицей и кофеином, потому что, видимо, здоровый кислород отказался поступать в лёгкие. Здравомыслие сжигало гектарами, словно по нему ударил прямой поток солнечного ветра. Сверху на неё глазела виновная татуировка: кляксы оплыли, будто чернила, казалось, можно было провести рукою и стереть их с кожи. Как это — виновна — не могла понять Холли. Ведь Эмбер — старый флис, пережжённый кофе, хлопья на завтрак, шерстяные носки, дешёвая зажигалка и осознание человеческой ничтожности на фоне геологических пластов. Эмбер — необработанная запись на старой ленте. Подушечками разогретых пальцев Эмбер добралась до её живота, спровоцировала каскадные отказы во всех системах навигации, стала подниматься выше прямо под тканью, не расстёгивая пуговиц, и её руки были такими тягучими, что казалось — сейчас тоже провалятся и будут пересчитывать позвонки, а из выгоревшей сердечной мышцы-ядра тоненькой веточкою прорастёт пшеница. Она донесла ладонь Холли до ключицы, и предохранитель чуть ниже, в ловушке рёбер, сработал с прагматичным автоматизмом. — Нет, — давясь восторгом, проговорила Холли и мягко, но непреклонно, с усилием отстранилась, размыкая их несуразно сцепленные конечности, наэлектризованную одежду. Принудительная деактивация отобрала у Эмбер опору — она запуталась в покрывале, когда упала, и исчезла, проглоченная, съеденная, растворённая. Вспышка возбуждения внизу живота, этот аккреционный диск, заряжённый трением тел, внезапно подавился более мощным оплавлением — осознанием того, что близость сейчас станет не актом искренности, а просто… мародёрством. На кровати Эммы. Когда они обе нетрезвые. — Разве ты не хочешь?.. — спросила Эмбер тихим, доверчивым, каким-то чужим голосом. Замерла, зрачки её пульсировали в такт с невидимым стробоскопом бара, который всё еще продолжал мигать в черепушке, нарушая структурную целостность. И рухнула некрасиво на матрас — груда бесформенного полиэстера и составных деталей волос, встопорщенных, будто птичьих, — потеряв всякую инерцию. Холли наблюдала за ней, протирая слезающие с переносицы запотевшие очки. Теперь, без её тепла, хотя и игрушечного, реальность снова стала высокочастотной и жёсткой. На сердце будто остался ромашково-пшеничный рубец. — Хочу, — призналась она. А смысл врать? В таком состоянии Эмбер забудет обо всём к утру. — Но не так. Так я не согласна. — А я сразу поняла, что ты с принципами. Считаешь, что всё обязательно должно быть… типа, «правильно», — сказала Эмбер перед тем, как вся последующая речь превратилась в малосвязную мешанину. Она бормотала и бормотала, отчаянно надеясь заполнить эту брезжащую пустоту, лезущую через её уши, ноздри, рот… Холли стянула с неё тяжёлые ботинки, которые глухо ударились о пол, будто сброшенные балластные грузы, и которые она и не заметила, что проделали дорожку до второго этажа. — Спи, — приказала, накрывая Эмбер одеялом. Ткань легла на размягчённое тело слоем изоляции, отсекая жар-лихорадку под кожей от ледяной стратосферы комнаты. Эмбер ещё невнятно бормотала — растёртый в крупную крошку разум уже начал дифрагировать в фазу сна, превращая голос в неразличимый индукционный треск. Она свернулась калачиком на половине Эммы, и в этом неожиданно открылось столько уязвимости, что Холли пришлось отвернуться. Она стояла в центре комнаты, чувствуя, как этанол в крови начинает медленно распадаться, оставляя после себя горькое послевкусие и вернувшее свои права осознание того, что они снова остались один на один каждая со своей головою. Холли не легла рядом, хотя, почему-то, очень хотелось. Вернулась к себе, только фоном фиксируя ритм чужого дыхания как единственный работающий прибор в заклинившей капсуле. — Можно мне завтра не идти на сходку неанонимных выживших? — спросила Эмбер так громко, что задрожала мебель. Холли хватило только хмыкнуть. — У меня спрашиваешь? Эмбер не ответила, но уже через пару минут засопела: уснула.   И закончился этот сумасшедший вечер, размазавший их по синей стене в постерах-манускриптах.