ты написала 'не забудь' на своей руке

fui quod es, eris quod sum : 'я был тем, кем являешься ты, ты станешь тем, кем являюсь я'.

 

 

︎✶

    В комнате, в которой она очнулась во сне, за учебниками, выстлалась по бревенчатому полу мозаика солнечных росчерков, будто тёплое, подвижное, сотканное из невозможных для зимы спектров золота и охры одеяло, и пространство обломилось, став упругим, как торф. Малыш Феликс громко урчал из-под стола, сквозь приоткрытую дверь раздавались голоса родителей — и ещё один, мягкий, совсем-совсем детский. И Холли выглянула в коридор, промаргиваясь, настраивая резкость линз, и вдруг застыла, как была, и полетела мимо ступеней в прихожую, путаясь босыми ногами в сброшенной обуви, туда, к блёклому, крохотному росчерку тени, что волновался и мерцал на зелени, заступившей на порог, и никак не мог войти внутрь.   А потом вздрогнула и проснулась, когда на частоте 440 Герц зазвонил будильник.   Перед глазами поплыли спектрограммы; за окном вместо Анкориджа дрожал белый шум. Резкий звуковой сигнал бесстрашно разорвал золотистую симуляцию калейдоскопа на мелкие цифровые пиксели; под ногами её была неподвижная простыня, изломанный монохромный свет января, едва пробивающийся сквозь морозные узоры на стекле. Эмбер лежала, уткнувшись лицом в область между её ключицей и шеей: её тяжёлое бедро прижимало Холли к матрасу, опутанное мимозами скомканного пододеяльника, поперёк рёбер — горячо и собственнически — давила, транслируя молекулярное тепло, её рука; другая потянулась к засыпанному уведомлениями телефону, чтобы вернуть комнате тишину. Неохотно и нервно вытекая из-за пиков Чугач неразбавленным клубничным молоком, наступало позднее утро. Было уже больше десяти, очевидно, но солнце всё ещё казалось мутным пятном где-то на периферии горизонта — прорезало эфемерным плющом сумрак внутренностей дома. На стёклах спальни наросли плотные, тяжёлые кристаллы льда, серебряные папоротники, что полностью заблокировавшие внешний мир. Почувствовав, что Холли зашевелилась, Эмбер сонно заворчала, выпрямилась и прижала её к себе ещё крепче, утыкаясь носом теперь куда-то в волосы. — Давно проснулась? — тихонько, осипшим горлом прошептала Холли, боясь нарушить хрупкое безмолвие вслед за непредусмотренно неотключенным с вечера рёвом. — Или будильник?.. Прости, я привыкла… — Мм… нет, — пробурчала Эмбер таким затуманенным остаточным сном тоном, что обеим стало понятно, что она лжёт, и они тихо, едва-едва слышимо, рассмеялись. Чуть избавившись от наваждения, целиком захватившего её в видении, разморённая предельной степенью близости, Холли пробормотала в чужую шею: — Папа с мамой, наверное, вернулись ночью, но они не встанут до обеда. Я сейчас пойду приготовлю что-нибудь, ты, наверное, голодна. — Оставь, — губы Эмбер больше осязаемо, чем визуально, скривились. — Выходной же, Холли. Можно поваляться. Успеем поесть. При закрытых окнах в комнате образовалась приятная — потому что греющая — духота, забытый настой из шиповника на тумбочке фруктово-древесно кислил воздух. Где-то на досках у кровати валялся, скомканный, чёрно-серый под татуировку свитер. — Ты слишком много думаешь, — ленивым, хриплым голосом констатировала Эмбер, не открывая глаз; пальцами тягуче перебирала пряди волос Холли, потом перенесла их на висок и стала выводить там символы и знаки. — В январе солнце вообще не имеет права требовать от нас активности. Мы в спячке! Холли хихикнула, приподняв голову к заспанному лицу с растрёпанными волосами — непривычно… расслабленному. Крахмалисто-острое, но сладкое замешательство мешало ей правильно разобрать, какие буквы выводила Эмбер по её покрытой румяными зарницами рассвета коже и собрать их в единое целое, и она чуть было не начала оправдываться, как делала это, когда мама обнаруживала её полностью собранной ранними утрами в прихожей задолго до прибытия школьного автобуса к остановке. Эмбер осмотрела её, насколько смогла, в ответ, перехватила взгляд, задержалась на губах, отвела его вниз, к оцарапанной, и тут осторожно, едва касаясь, провела по ссадинке подушечкой большого пальца: прикосновение вышло упоённым нежностью, несмотря на шершавость её рук и следы уже заживающих мелких порезов, исполосовавших каждую фалангу. Аромат, который Эмбер носила на себе — дезинфекции, мускуса, слежавшейся шерсти — забил ноздри; после ночи к нему прибавилась ферментация горчинки, похожая на запах молодого белого сухого вина, будто тепло забродило в замкнутом пространстве её тела под одеялом. Холли выдохнула легонько — припухшая губа по-прежнему горела от механического давления накануне. — Сильно болит? — спросила Эмбер, пока туман вины, уступая место чему-то очень шелковистому, рассеивался в кайме её радужек. — Оценка интенсивности боли — два из десяти, — голос поскрипывал, потерявший свою аналитическую ровность, и Холли зачем-то, сопротивляясь физике свободного падения, заключила: — Вполне допустимый показатель для физического контакта с повышенным коэффициентом трения. Смех, который раздался из Эмбер тихо и размягчённо, вибрировал прямо в груди, вызывая щекочущую поступь — словно внутри набухшего бутона начали расправляться первые, нехарактерные для середины зимы, пуховые лепестки лечебной ромашки. — Ты невыносима, Холли, — она прикусила собственный пирсинг, так и глядя сверху вниз неотрывно. — Даже в такой момент разговариваешь как инструкция по эксплуатации промышленного пресса.  — Я просто точна в формулировках. — Не имею права спорить. Холли обняла её за плечи, чувствуя, как под ладонями расслабляются в неподвижной синеве мышцы чужой спины; пыталась подавить зевки ямочками между рукояткой грудины и вторым ребром, с каждым разом зарываясь всё глубже носом, пока ей не осталось видно несколько бледнеющих красных полос от повседневной утяжки, заплутавших по пути к рёберной дуге, — сейчас они казались просто деталью ландшафта, которая больше не причиняла боли — просто не могла. — Ты очень тёплая, — мямлила Холли, — будто плавишься. Я знаю, когда ты плавишься, ты отдаёшь столько энергии… — Что делаю? Холли оторвалась от слияния чужой кожи с простынёй и проговорила чётче: — Отдаёшь энергию. У тебя невероятно высокое сопротивление материала. Эмбер сонно фыркнула. — И часто ты проводишь на мне эти свои… температурные испытания? — Каждую секунду. Невероятное ощущение связи, почти вещественное, посылало по всем артериям безмятежность, ласковую, сладостную и теплеющую, как крупчатая патока. Холли никогда не чувствовала подобного, не знала, что такое бывает, что может быть так тепло от чужого, а не своего, тела, что это тепло можно аккуратно забрать с поверхности чужой кожи; ей не снилось это даже в самых крепких и здоровых снах. — Хочешь съездить со мной на кладбище? — спросила Эмбер. Примерно с минуту слов не находилось. — К… Жаклин? Наверное, то, насколько её это ошарашило, было заметно, но искреннее доверие, запущенное в каждый её жест, подкупило Эмбер: — В том числе. Если ты не против. Я давно там не была. Никогда не езжу с родителями. Она отвернула лицо к окну, в мятные полосы над горами, в пылинки, в холодный, яркий воздух, — и в снег, что валил зёрнышками стружки с корешка крыши и уже успел густо, сиренево-бело заправить земли, заборы, вышки и карнизы. Дикою кошкой солнце убегало от киновари с востока, размазывалось бликами по нейбохуду — и с осторожностью заползало в комнату. — Я буду рада съездить с тобой, — поделилась Холли с задержкой, потому что, совсем как в первые дни их общения, вдруг стало трудновато соображать. Помолчали. — Я знаю, что больно и иногда неприятно это слышать, но мне очень жаль, что я не смогла с ней познакомиться, — выдохнула она ради того, чтобы это просто прозвучало; чтобы можно было попробовать, как это слышно со стороны; и соскользнула на металлическое: — Жаль, что я её не знаю. Никогда не узнаю. Как только она произнесла эти слова, захотелось запихнуть их обратно. «Жаль», которое никому не было нужно, в котором инерция пустых будней превратила Жаклин в призрака, запертого в фоторамках, — или свинцовую тень, что прицепилась за обратную сторону двери в чью-то детскую спальню. Траурно-чёрное, бесплодное, удручающее своей беспомощностью «жаль» занимало так много места, что казалось и почти верилось, будто оно никогда не исчезнет. Жаклин — украденные мгновения из всего, что находилось между треснувшими, как плохо заштукатуренный потолок, границами. Эмбер сорвалась на неловкую робеющую улыбку и слабо кивнула, устраивая подбородок на её макушке. По ямочке на груди ползло, понемногу расширяясь, дирижируемое радужными переливами первое солнечное пятно. — Да, мне тоже жаль, — безэмоциональный тон ставил в известность. — Вы бы отлично поладили друг с другом. Я знаю, ты бы понравилась ей. Вот почему я доверяю тебе. Ты бы понравилась моей сестре. Улыбка отекла с её рта, превращаясь в короткое движение крутым уголком. Холли замерла, и дыхание её на мгновение стыдливо сбилось, но она не шевельнулась, позволяя Эмбер продолжить — говорить и эксплуатировать её голову в качестве подставки, — и затем та, немножко шокируя их обеих, действительно продолжила: — Как бы я хотела, чтобы она это всё увидела. Тебя. Как мы с тобой… вместе… Я бы хотела… Как бы я хотела. Я хочу, я хочу, чтобы у меня снова была сестра. Я так сильно любила её. Она так сильно любила меня. Ты бы ей понравилась. Ты бы точно ей понравилась, вы бы вместе ходили на всякие заумные мероприятия в библиотеке. Я хочу, чтобы она никогда не… чтобы она просто не совершала это… хочу вернуться назад. Она говорила и говорила, декодируя мысли по мере поступления, догадавшаяся, видимо, откуда взялось сожаление. Говорила без остановки, так, как очень редко это делала. Её раскишие глаза, когда Холли всё-таки двинулась, чтобы взглянуть, заволокло чернотою поздней хвои. Со странным чувством Холли обнаружила в её монологе настовые апатичные нотки. Возможно, это было бóльшее, что Эмбер когда-либо говорила — и когда-либо скажет о Жаклин на одном дыхании: не обрывки информации, которые она предлагала перед тем, как закатить глаза и замолчать на весь час групповой сессии. Холли не могла знать точно. Холли знала о ней чудовищно мало, честно говоря. Сминая пальцами одеяло, добираясь до беззащитной кожи — не оставляя шанса отстраниться, — она мысленно умоляла продолжать дальше. Давай, Эмбер. Скажи ещё что-нибудь. Это не должно оборваться так странно, так грустно. Прочитай мои мысли, ты же умеешь. Скажи что-нибудь ещё. Скажи, что останешься в этот раз, просила про себя Холли. Она даже была готова смириться с извечно незаправленной кроватью и следами уличной обуви на паркете в гостиной, со сложенными в недовольстве руками матери, с атрибутами утерянной жизни на живом теле, с энергетиками, забившими полку в холодильнике, с дымом звёздчатых сигарет, впитывающимся в стены, никогда его не знавшие, с чем угодно. Эмбер заливало пергаментным солнцем, таким, что и крепко зажмурившись — не спрятаться: семицветные отсветы на её голове устраивали хороводы. Таков был порядок вещей, местами жестокий, который Холли тщётно пыталась уяснить, пыталась уложить в себя, расшифровать как единственно возможную константу. Боль не беспокоила, за исключением тех случаев, когда она всё-таки беспокоила, заявляя о себе блокировкой рецепторов, и, возможно, она беспокоила всегда; в бодрствовании, в сновидениях, дома, на улице, на стерильной кухне, на обледенелых мостовых, наедине и среди любимых людей, в тесном сопряжении с другим телом. Страдание, заархивированное глубоко в спинном мозге, намертво зацепившееся за хрящевые узлы, сосредоточенное в печени, пока в острой гипоксии не доберётся до периферийных нервных окончаний и не заскулит, задыхаясь, обделённое кислородом. Так заскулит, что услышат все в городе. Такова была архитектоника реальности, с парализующей и беззвучной тяжёлой соматической болью, которая не предусматривала права остановиться. — Я не забуду её, — наконец сказала Эмбер, тяжело, сквозно дыша. — И ты не забывай, пожалуйста. Никого не забывай. Говори об Эмме. Она не заслуживает того, чтобы оставаться пленницей чьей-то памяти. В голове метались варианты ответов. 1. «Она не пленница; я чувствую её запах даже сейчас прямо на твоей коже».  2. «Если ты просишь — буду говорить, пока не кончатся слова». 3. «Я боюсь». Холли прижала пальцы к подбородку, лицу и шее Эмбер — мягкость, которая на ощупь совершенно другая, если прикасаться к ней без брезгливости ранить собственные ладони, — и сказала: — Я не забуду, Эмбер. Я всех помню. Всегда помню всех, кто ушёл. 1. «Я не умею стирать файлы». 2. «Но мой речевой аппарат выдаёт ошибку при попытке произносить её имя». 3. «И если мы начнём говорить о ней вслух, в спальне поднимется ядовитый пепел». Эмбер томно кивнула, прижимаясь к её лбу. Холли подумала, что если это действительно было частью какого-то фильма, какого-то огромного и чудесного проекта, в котором ей по стечению обстоятельств досталась главная роль, в конечном счёте это должна была быть история со счастливым концом: нарратив, в котором смерть банальна и неизбежна, но они изо всех сил стараются её пережить, пусть биология идёт им навстречу. Холли подумала: останься. Серебряные папоротники на стекле начали медленно подтаивать у самого основания — тепло внутри квартиры постепенно побеждало янтарный мороз снаружи. Она наблюдала за процессом фазового перехода, с вязкостью в пальцах перебирая кончики растрёпанных волос Эмбер, когда услышала: — Но всё равно жить очень больно. Снова подняла голову: на чужом лице застыло статичное выражение фундаментального износа, отравленное дистиллированным разочарованием, — как на пересвеченном негативе. — Больно?.. — глуповато переспросила, пытаясь отыскать что-то там: глубоко в глазницах, где изнутри, не отражая её лица, светились первым льдом зеркальные плошки зрачков, там, в соцветии колбочек. Только пережив полуминутную паузу, Эмбер ответила: — Не важно. Не хочу сейчас об этом. Забей. Втянула мороз; от солнышка, тусклого-тусклого, и от замерзания атмосферы на волосинках на бровях плясали ритуальным танцем крошечные льдинки. Зима застывала будто перед домом и нависала над ними, под черепицу запуская когти, ни никак не могла перегнуться или склониться, не могла — не хотела — обрушиться холодным грохотом им на макушки. Холли потёрла веки, но на пальцах остался дотаивающий иней. В контрасте холода и тепла были и краткосрочное облегчение перерасхода, и неподдающаяся расчётам гравитационная тяжесть, и она не могла понять, в чём же дело, откуда взялась горечь на языке, откуда пришёл ком в горле. У Эмбер зазвонил телефон. После разрыва объятия и принятия вызова она произнесла всего несколько слов, пару односложных ответов и бесстрастное «хорошо» — уже прежде чем сбросить. Сквозь щели в оконной раме ветер с севера пригрозил бедой; притащил жгучий, суховейный мороз, почти не отличимый от серебристого мартовского потепления, устланного по газону у школьных трибун. Холли подскочила следом за ней, только теперь ударившись о невыносимо ослепительный свет — вскинув голову к небу, и небо — фон, простыня, карта бумажная, распластанная на стене её комнаты, — оказалось, вовсе не было ни синим, ни розовым, зато в нём скопилось так отчаянно много оттенков белого, что зарябило в глазах. — Что случилось? Так захотелось закричать, что свернулось горло. — Забыла, что мне нужно кое-что сделать, — сказала Эмбер, игнорируя дрожание в собственных связках и несколько лихорадочно выискивая свитер на полу. — Мне пора идти. Холли затаила дыхание. Эмбер натянула свитер и взглянула на неё ожидающе и виновато, но ругаться с ней не хотелось; только кричать во весь голос так, чтобы вороны с ветвей разлетелись по четырём концам света. — Это срочно? Возможность дальнейших расспросов отрезало коротким скупым кивком. Холли сглотнула, чувствуя, как горят уши, и поднялась с постели, в бессмысленной суматохе разлепляя штанины, не могла определить, где правая, где левая. Не могла понять, почему они ходили вокруг да около, будто дети. В коридоре, держа в руках куртку, повернувшись к выходу, Эмбер вдруг обернулась через плечо и, смотря куда-то мимо неё, в проём закрытой двери, за которой спали родители, словно адресуя слово ступеням или обоям, сказала: — Прости. Холли в смущении и бессилии пожала плечами. За царапину на губе или за свежие следы пальцев? За то, что мы натворили вчера? За то, что всё равно уходишь? — За что?   — На всякий случай, — улыбнулась Эмбер; колечко блеснуло в подсолнуховом свете. В её взгляде не было ни страха, ни колючей дерзости, ни беспокойства, её рука легла на холодную ручку двери. — И спасибо. Холли улыбнулась вослед. Она не знала, зачем стоит тут, провожая её, если Эмбер могла уйти молча и хлопнув дверью, как ушла в прошлый раз со всеми своими сумками, и почему ожидает чего-то или наоборот — боится этого. — Тоже на всякий случай? Эмбер на мгновение замерла. Её губы дрогнули, сдвинув кольцо в сторону, и на лице на мгновение проступила декристаллизация, которую Холли видела ночью. — Нет, — выдохнула, напирая в итоге на ручку дверь и впуская внутрь резкий, насытившийся замёрзшим бензином воздух. — Это как раз по делу.  Дверь закрылась бережно, с глухим щелчком.  Холли осталась стоять в коридоре, слушая, как на крыльце затихают шаги грузных ботинок, бредущих из чистого упрямства против ветра. Осталась с этим образом чужих глаз: две узкие полосочки, два изящных изгиба, две сплющенные бездны — две глотки.   Из родительской спальни истошно и заунывно мяукал Феликс. Осторожно, чтобы никого не разбудить, Холли открыла ему дверь, насыпала в миску на кухне корма, открыла все окна на десять минут, посидела под кипятком в душе, пока не покраснела кожа. Добралась до своей комнаты и не смогла сдержать рыданий, когда увидела беспорядок, который они оставили на кровати. Упала на матрас, будто на остывающий реакторный отсек, обрадованная лишь тем, что рядом не осталось никого, кто мог бы это всё засвидетельствовать. Какая-то из бесконечных соцсетей маякнула обновлённой аватаркой какого-то из бесконечных аккаунтов Дани: трудно было разглядеть что-либо сквозь слёзы, но на фотографии точно были плиточные проходы, засвеченные солнцем, и гигантские цветы в горшках. Холли включила Дискавери, чтобы не сойти с ума. Руки, сохранившие физическую память о теплоотдаче и декомпрессии, обессиленно листали блокнот с набросанными формулами парфюмерных нот. Период полураспада — три часа для верхних озоновых нот, шесть часов для мускуса кожи. Если подсчёты были верны, к вечеру здесь останется только шлейф сухой ромашки, и то ли потому, что въелся в обивку изголовья ещё усилиями Эммы.   Весь день Холли не знала, куда себя деть; время тянулось с песчано-неоновой вязкостью неостывающей ртути. Онемевшие от холода и перенапряжения, пальцы отказывались держать карандаш; в них пульсировала пережиточная статика. То и дело она касалась кончиком языка нижней губы, проверяя сохранность повреждения. Даже успела перебрать стопки тетрадей и книжки, сложенные пирамидами: университетские учебники вперемешку с томиками художественной литературы двадцатого века всегда вызывали у Эмбер чуть надменную, монструозно-обаятельную усмешку. К четырём часам дня синие сумерки окончательно сожрали остатки блёклого света. Холли не выдержала и напечатала Эмбер некрасноречивое «как ты там?», когда заметила, сколько непрочитанных сообщений ей прислали Дани, и с обострённым чувством долга принялась исправлять свою ошибку. Дани сообщали, что в Департаменте утвердили их кандидатуру на сектор Кенай на две недели раньше срока, и что сегодня они забрали копию договора. Что долгосрочные прогнозы полностью покрывают медицинскую страховку, включая протезирование, и они уже записались на приём к ортодонту на следующий вторник. Что они с партнёром ездили смотреть участок под воротами в Бакстер, в тени горы Катадин; почва там промёрзла ровно на ту глубину, на которую они рассчитывали, и если всё пойдёт так же, весной можно будет закладывать фундамент. От каждого сообщения веяло ломкой бумагой новых контрактов, свежевыстиранным хозяйственным мылом и хрустящим хлопком, сосновым экстрактом. Жизнь Дани двигалась по твёрдому, чётко заданному вектору с высоким КПД, у них всё было хорошо, они источали взрослую и дисциплинированную гордость человека, методично отвоевавшего у хаоса свою независимость. Собственный процессор на мгновение заземлился, соприкоснувшись с этой чужой, правильной, аккуратной, стабилизированной реальностью. Жёстко отфильтровав все исходящие данные, Холли ответила на каждую новость. Она не сказала ни слова об Эмбер; о том, что она спала на кровати Эммы без своего бандажа и закинув на Холли ногу, о багровых полосах на её рёбрах, о поцелуях, от которых ненасытно горели губы, о той глухой и непрерывной злости, заставившей Эмбер плакать вчера на набережной, — потому что казалось, что попытка передать эту информацию внесёт в идеальный порядок вещей бесповоротную ошибку. Она была искренне рада, что в их общем мире хотя бы кто-то умел жить правильно, строить дома и лечить зубы вместо того, чтобы стоять по колено в ледяном иле Турнагейн на краю намывного залива и без остановки кричать. Сообщение для Эмбер оставалось непрочитанным на протяжении двух часов, а потом прочиталось, но она тут же вышла из сети. Холли выглянула в окно, пропуская мороз сквозь лёгкие, отдавая себя на растерзание затопленному, грубому ветру; тот песней приглашал к себе, в лапы-стволы и когти-ветви, вогнанные в сугробы, капканами вьющиеся до перекошенных сизым дымом туч. Абботт Луп плескался огнями, тасовал воскресные толпы молодёжи по периметру. Холли скормила вьющейся над макушкою сосне вздох, и та с жадностью унесла его вверх по небосводу. Подумала, что, быть может, ей тоже стоит подсесть на сигареты или что-то вроде того. Справляться своими честными усилиями она уже не могла. Может, пойти и прямо сейчас купить пару бутылок джина, не взирая на то, что впереди пара нудных рабочих смен. Может, стоит поверить в бога, постараться увязать Священные Писания со всеми научными фактами, которые ей известны. Вернувшись в кровать, Холли обнаружила пропущенный звонок от Эмбер; перезвонила почти мгновенно, не дожидаясь, пока внезапно нахлынувшая паника внутри — весь день повизгивавшая в рецептивном поле — начнёт перепрыгивать в критическую стадию. — Эмбер?.. — из пересохшего непослушного рта голос прозвучал некрасиво тонко, почти как сбой в программе, почти фальцетом. На другом конце линии было до странного тихо: не было ни характерного гула улицы, ни фонового шума двигателя пикапа, никакого озонового спокойствия, которое всегда окружало Эмбер.  — Алло? — снова спросила Холли, сердце испуганно пропустило удар, а потом забилось в рваном, неритмичном темпе. — Она не может подойти, — ответил женский голос: чужеродный, ровный, неестественный. — Это телефон Эмбер. Я… я её девушка. А ты, должно быть, та девочка из группы помощи? Вы… виделись сегодня, верно? Холли встала и замерла посреди комнаты, вмерзая ступнями в пол. Весь мир, только что состоявший из попыток высчитать степени окисления в спальне, сжался до одной точки вне её зоны видимости. К глотке подкатился ледяной комок, только теперь он стал настырно-неподатливым, как кусок стали. — Где Эмбер? — Холли спросила почти шёпотом, ощущая, как холод из-за окна начинает проникать под кожу, минуя все слои одежды. На том конце сомкнулась долгая, уродливо, неправдоподобно долгая пауза — отказывалась размыкаться. Холли услышала короткий сухой всхлип, который тут же был подавлен, будто кто-то зажал себе рот рукой.  — Мы потеряли Эмбер, — голос незнакомки дрогнул, рассыпаясь на тысячи мелких, острых осколков. — Около трёх часов назад. Мне очень жаль. — Что значит «потеряли»? — глупо спросила Холли. — Она… В общем, она задохнулась, — срывающиеся ноты сгущались, становились непролазно-маслянистыми, заполняли всю ушную раковину. — Она… я не знаю, как это произошло, но она… она взяла верёвку и… — …Насмерть? — ещё глупее. Голос стих, а затем сказал, захлебнувшийся, твёрже прежнего: — Да. Во всём доме, во всём квартале стало вдруг невыносимо тихо. Даже шум насосной станции за окном рассеялся и исчерпался.  Насмерть, — эхом отозвалось в голове. Сердце, которое Холли слушала ночью, которое билось под её ладонью, под её губами, под носом, когда она целовала красные полосы на рёбрах, которое было единственным, что имело значение, остановилось. — Ты слышишь?.. — голос в трубке стал совсем далёким, кодируясь разрядами сплошных помех. — Холли? Холли не ответила. Она хотела сбросить вызов — она не могла поднять руку. Она видела перед стекляшками лопнувших сосудов, как Эмбер надевает на грудь свой проклятый бандаж, перетягивая седьмое и восьмое ребро, зажимая лёгкие, заставляя сердце работать под колоссальным давлением, ложится на кровать и засыпает. Небо клацнуло клыками, и мякоть потекла чрез подоконник; выскользнул из пальцев и стукнулся о половицу телефон. Остался только холод. Абсолютный, вечный ноль.   Холли посмотрела на распотрошённую кровать.   Через три дня город запечатало сильнейшим снегом. На кладбище долго не удавалось вырыть могилу — сильно промёрзла земля.