о крутом парне Сынмина, тихих свиданиях и нежных поцелуях

      Сынмин бежит по песку босыми ногами, счастливый и слишком уж бодрый для половины восьмого утра. Песок холодный и мокрый, пальцы мёрзнут, но это хорошо. Это приятно. Он зарывается ими только глубже. Чан громко смеётся где-то сзади, около входа на пляж. Утром немного прохладно, тонкая рубашка смешно развевается от ветра, из-за чего бежать немного сложнее. Ноги в рваных шортах немного мёрзнут.       Сынмин останавливается совсем рядом с водой, переводит дыхание. Он никогда не был лучшим спортсменом, но сейчас он слишком рад бегать здесь. Оборачивается. Чан идёт к нему медленно, с блаженной улыбкой на губах и прищуренными глазами. Солнце уже слишком яркое.       Прийти на рассвете не получилось: они проспали. Людей, впрочем, всё равно нет. Чан подходит к нему, останавливается близко-близко, смотрит одним прищуренным глазом. Красивый. Солнечный. Золотистые лучи заставляют его самого светиться. Внезапно хитро улыбается.       Сынмин знает этот взгляд. Обычно это не заканчивается ничем хорошим для него. В последний раз Чан позвонил Феликсу, чтобы сказать, что Сынмин не идёт с ним на свидание. Феликс долго и нудно ругался, потому что всё ещё любит помогать ему собираться на все свидания. Так вот, это значит, что сейчас Сынмину пизда.       — Мне не нравится твоё лицо. Ты страшненький, знаешь? — говорит со своим привычным шкодливым смехом. Три горловых «хе» подряд. — Особенно когда что-то задумываешь. Давай, раздумывай обратно.       Чан не отвечает. Продолжает смотреть, делает шаг вперед. Резко вскидывает руки и толкает его в грудь. Приходится быстро выставить ногу назад. В ледяную воду. О, ну да, в семь утра вода ещё не прогрелась. Сынмин позорно пищит от неожиданности и холода под чужой громкий смех. Вот придурок.       Сынмин дуется, слишком недовольный происходящим. Теперь ему по-настоящему холодно, и это уже не так уж и приятно. Он мести ради, хватает Чана за грудь. Тянет за собой дальше в воду. Вопль, который издаёт Чан, когда его ноги тоже погружаются в воду, стоит того, чтобы отморозить конечности — определённо. Сынмин наслаждается им сполна.       — Ты жесток! — Сынмин, услышав это, просто задыхается от возмущения. Глаза и рот широко открываются, и он даже не может найти подходящих слов. — За что ты так жесток со мной, малыш? Я же к тебе со всей душой!       — Ты, старый мудак! Ты первый начал это!       Чан впивается пальцами в его плечи и шутливо трясётся, издавая смешные вибрирующие звуки и стуча зубами. Придуривается. Получает за это шлепок по руке. Перехватывает ладонь и прижимается к ней щекой. Он похож на пёсика. Такого хорошенького пёсика, ждущего, пока его хозяин похвалит его. Сынмин дарит ему пару поглаживаний по голове. Чан, уже знающий все его мысли, тявкает в ответ и мокро лижет его щёку.       Сынмин очень рад, что Чан понимает: всё это только шутки. Понимает и подыгрывает.       — Эй, Чан. Ты же знаешь, ну... Что я люблю тебя?       Чан замирает, выглядит так, будто услышал самого Бога. Его взгляд вдруг теплеет, лицо становится таким радостным. Благоговейным. Он целует внутреннюю сторону его ладони. Смеётся. Тыкает пальцем ему под рёбра.       — А Сынмин-и любит меня! Сынмини-и.       Его голос пищащий, он дразнится так же, как и всегда, но сейчас Сынмин ощущает это совершенно по-другому. Он, смущённый, краснеет, пытается заткнуть ладонью его рот, и, когда не получается, тянет его за шею вниз и пытается подставить подножку. Пусть искупается и помоет свой болтливый рот.       — Сынмин! Ты не можешь убить меня, ты же меня любишь!       — Да заткнись ты! Всё, всё, замолчи, придурок. Прекращай.       Боже, как же стыдно, даже если это он тот, кто сказал это. Чан ловит его в свои объятия, блокируя любые пути отступления и шаловливые руки, слюнявит щёку громким поцелуем и тяжело в неё дышит. Немного отстраняется.       — Я тоже люблю тебя, — Сынмин замирает и жмурится. Как же приятно звучит. Замирают так на несколько секунд. — Побежали наперегонки, — и срывается с места, бежит вдоль линии воды на всей скорости, игнорируя возмущённые крики за спиной.       — Эй, какого хуя?! — бросается вслед за ним, пытаясь хотя бы догнать. — Вернись и возьми ответственность за свои слова, мудила!       Конечно же, Сынмин быстро устаёт. Боже, с его физической формой нет ни одного шанса на «обогнать» Чана, но он до последнего надеется поравняться с ним перед очевидным проигрышем. Почти спотыкается о песок от усталости.       — Ну всё, остановись! Прекрати, блять, бежать, я больше не могу. Вернись ко мне.       Чан, конечно же, сразу бежит обратно, почти сносит его, когда налетает на него как огромный радостный щенок. Удерживает от падения своими руками, сам чуть не падает и смеётся. Сынмин толкается, пытаясь скинуть его с себя. Чан толкается в ответ и громко зевает, едва успевая закрыть рот рукой. Сонный огромный щенок.       — Хочешь спать? — гладит его нежно по голове, отточенным движением зачёсывает непослушные кудри назад, осторожно чешет за ушком, щекочет прикосновениями щёку. Чан в ответ мычит. Подставляется под ладонь, выпрашивая больше ласки.       — Не выспался. Ничего страшного.       — Я и так хотел предложить потом вернуться в номер и поспать, — Чан открывает рот, точно, чтобы возразить. — Но теперь это не обсуждается. Я забрал тебя у работы не для того, чтобы ты всё равно забивал на себя. Ты вернёшься со мной в номер и ляжешь спать. Но сначала позавтракаем.       — Ты хотел прийти сюда и искупаться днём. Правда, всё нормально, я могу держаться ещё...       — Чан. Заткнись. Мы уже это обсуждали. Никаких самопожертвований. Придём вечером, ничего не изменится от того, что ты, наконец, отдохнёшь. Я всё равно буду счастлив поплавать с тобой. Живым, отдохнувшим и бодрым тобой. Уяснил?       — Ладно, — говорит спустя несколько секунд молчания. Он стоит с закрытыми глазами и звучит уже почти так же сонно, как выглядит. — Извини.       — Чан! Уймись. Дай мне позаботиться о моём парне, который увёз меня на море перед моим днём рождения, ежедневно заботится обо мне, заставляет ложиться спать до десяти вечера, пишет для меня песни...       — Ладно, я понял. Хорошо. Пойдём поедим и ляжем спать.       Они стоят несколько минут в тишине в объятиях друг друга, наслаждаясь слабым шумом волн, лёгким ветром и золотым солнцем. Сынмин внезапно прыскает от смеха. Какая же глупость, какая же глупая шутка...       — Спать хочешь, да? — Чан снова согласно мычит в его шею. — Знаешь, я, вообще-то, почти как эспрессо.       Теперь Чан мычит как-то задумчиво. Немного отодвигается от него, зачёсывает снова упавшие на лицо волосы. Смотрит своими невозможными глазами в его глаза. Обвивает руки вокруг его шеи и тянет на себя. Сынмин резко выдыхает.       Чан целует его нежно, невероятно нежно, так же, как обычно касается, как смотрит на него, как говорит с ним. Опускается руками на талию под тканью рубашки и прижимает к себе вплотную, поглаживает кожу сквозь майку. Мычит в его губы от ощущения пальцев Сынмина, которые он запустил в чужие волосы. Целует снова и снова, словно не собирается отпускать его до конца жизни. Отстраняется с всё тем же завершающим чмоком, как и тогда на заправке.       А потом смешно дрыгается и выпрямляется, встаёт ровно. Типа, зарядился.       — И вправду бодришь, — говорит сквозь их общий смех.       Солнце начинает греть макушку, солёный ветер треплет волосы. Сынмин облизывает губы, впитывает остаточный вкус Чана. Сладкий-сладкий. Чан взглядом впивается в это движение, глаза как будто немного темнеют. Он повторяет, снова проводит языком по нижней губе. Чан большим пальцем скользит под ней, гладит кожу, обводит контур. Поглаживает влажную от слюны губу. Возвращается к глазам и мягко улыбается.       Сынмин смотрит на него, такого милого и весёлого. Он закрывает глаза, просто слушает их сбитые дыхания и свой пульс. Шум волн и завывания ветра. Тянется, чтобы снова поцеловать его. Оставляет на губах этот глупый короткий чмок, с напускным раздражением понимая, что уже перенял эту привычку Чана. Закатывает глаза, когда он улыбается. Снова прижимается к нему, осторожно сминая чужие пухлые губы, рискует невесомо лизнуть их языком.       — Я соврал, — шепчет Сынмин в самые губы. — Ты очень красивый. Особенно, когда счастлив.       — А ты очень сладкий, — шепчет так же в ответ. — Так бы и съел тебя.       Было бы круто прожить так всю жизнь. Целоваться с Чаном ранними утрами перед завтраком, пить вместе кофе, перекидывая друг другу в тарелки еду, делить с ним одну постель, в которой они могут обниматься во время сна. Быть рядом с ним. Он точно загадает это завтра на свой день рождения, задувая свечи на торте, который Чан точно ему подарит.       Сейчас же он не собирается отпускать своего мужчину из своих рук, целуя всё настойчивее, так нежно, что хочется улыбаться и растекаться по песку. И он, действительно, улыбается в этот поцелуй, чувствуя такую же улыбку Чана губами.