И так будет всегда

Октябрь в Канаде всегда начинался внезапно. Еще вчера город плавился в золоте клёнов, а сегодня утром небо затянуло свинцовыми тучами, и колючий ветер начал нещадно обрывать листву. Но внутри особняка в Оттаве — тихом и дорогом районе — царила весна. Шейн Холландер проснулся в шесть утра, как и последние пятнадцать лет своей жизни. Его внутренние часы, отлаженные годами профессионального спорта и капитанства, не признавали отпусков или выходных. Он лежал на спине, глядя в высокий потолок, едва освещенный серым рассветом, и прислушивался к мерному дыханию рядом. Илья спал, раскинувшись на добрую половину их огромной кровати. Даже во сне он казался монументальным: мощное плечо, покрытое россыпью родинок и старыми шрамами от операций, тяжело придавливало край одеяла. От Ильи пахло сном, теплом и тем самым фирменным ароматом альфы — густым кедром с легкой примесью холодного льда и дорогого табака, который он иногда курил после особенно тяжелых матчей. Шейн осторожно поднялся, стараясь не тревожить мужа. Его собственное тело в последнее время ощущалось чужим. На восьмой неделе беременности его омежьи чувства обострились до предела. Тошнота подкатывала к горлу от одного запаха кофейных зерен, хотя раньше он не мыслил утра без двойного эспрессо. Он подошел к зеркалу в ванной и замер. Его бледная кожа казалась почти прозрачной, под глазами залегли едва заметные тени. Шейн провел рукой по своим темным волосам, которые всегда держал в идеальном порядке, и недовольно поморщился. Ему казалось, что он выглядит изможденным, а не «сияющим», как писали в книгах для беременных. Его аналитический ум, всегда привыкший к четким структурам и идеальной форме, с трудом принимал эти перемены. — Ты слишком много думаешь, Шейни, — раздался сонный, хриплый голос из спальни. Шейн вздрогнул и обернулся. Илья приподнялся на локтях, щурясь от света. Его темные волосы были взлохмачены, на щеке отпечатался след от подушки, но взгляд карих глаз был наполнен такой обезоруживающей любовью, что Шейн на мгновение забыл о своих комплексах. — Я просто проверяю, не превратился ли я в тыкву раньше времени, — сухо ответил Шейн, пытаясь скрыть смущение. Илья выбрался из постели — в одних пижамных штанах, во всей своей пугающей и прекрасной мощи альфы-хоккеиста. Он подошел к Шейну сзади, обхватил его руками и уткнулся носом в изгиб шеи. — Ты превратился в самого красивого омегу в Канаде, — прошептал Илья, его ладони легли на плоский живот Шейна. — Как маленький человек? Не обижает тебя сегодня? — Маленький человек требует, чтобы ты прекратил пахнуть так вкусно, потому что у меня кружится голова, — Шейн расслабился в его руках, накрывая ладони Ильи своими. — Илюш, ты сегодня идешь на каток раньше? — Да, — Илья нехотя отстранился. — Утренняя раскатка, потом собрание. Вечером матч с «Бостоном». Ты ведь придешь? — Мы с Сашей никогда не пропускаем «Бостон», ты же знаешь. В этот момент из коридора донесся топот маленьких ножек. Дверь распахнулась, и в комнату влетел четырехлетний Саша. Маленький альфа был точной копией Шейна: те же карие глаза, те же темные волосы и упрямый разворот плеч. Он уже был одет в хоккейные шорты, надетые задом наперед, и сжимал в руках детскую клюшку. — Папа Ивья! Пвосыпайся! — крикнул Саша, его буква «р» упорно не желала подчиняться, превращаясь в мягкое «в». — Мы долзны тве-ни-во-ваться! Ты обещал показать финт Макавова! Илья рассмеялся и подхватил сына на руки, подбрасывая его к потолку. — О боже, Шейн, посмотри на него. Это твое лицо, но мой характер. Нам конец. Саша заливисто хохотал, вцепляясь в мощные плечи отца. — Папа Шейн, а ты будешь судьёй! Мавк сказал, что его мама лучше всех судит, но я сказал, что ты самый квутой капитан! Шейн улыбнулся, но упоминание Марка и его матери кольнуло его где-то в подсознании. Он еще не знал, во что это выльется.