Пять языков любви, но честная оценка — три

С матерью мы не общались уже около месяца. В конце июля мы пару раз переписывались — в основном по поводу нашего с папой переезда. Её интересовали практичные вещи: как продвигается продажа квартир в Приморье, устроился ли отец на новую работу, не возникло ли проблем с документами. О моих делах она даже не спрашивала. Ни слова о том, как я себя чувствую, как переживаю перевод в новую школу, как справляюсь с переменами. Казалось, её это совсем не волнует. Казалось, ей в принципе больше нет до меня дела. Конечно, между нами никогда не было по-настоящему тёплых, доверительных отношений. Мы не были близки, не делились секретами, не разговаривали как подружки. Но раньше она всё же присутствовала в моей жизни. Она интересовалась моей учёбой, иногда мы вместе ходили в кино или театр и примерно раз в месяц ездили к бабушке за город. Эти редкие, но постоянные ритуалы создавали ощущение, что между нами есть хоть какая-то небольшая связь. Я часто скрывала от отца её измены. Не потому что одобряла — просто не хотела вмешиваться в их отношения, становиться причиной ссор или разрушать то, что ещё держалось. Мне казалось, что так будет правильно: остаться в стороне и сохранить нейтралитет. Теперь я всё чаще задумываюсь, что, возможно, зря. Когда мать решила уйти от папы к своему любовнику, она оставила не только своего мужа. Она оставила и меня. Три недели назад она позвонила отцу. Я не слышала всего разговора, но по тому, как изменился его голос, по обрывистым фразам, было понятно: он больше не может молчать. В тот день он высказал ей всё, что накопилось внутри — и об обиде, и о злости, и о её поступке. Ему было так же больно, как и мне. Особенно от того, что она, кажется, просто вычеркнула из своей жизни собственную дочь. Тогда я лишь отмахнулась и сказала папе: «Мне всё равно. У меня есть ты. А она пусть живёт, как ей угодно». Тогда я постаралась произнести это легко, почти равнодушно, словно это действительно ничего для меня не значит. Но это было не так. Где-то глубоко внутри оставалась тупая, ноющая боль. Больно осознавать, что тебя оставили. Больно чувствовать себя ненужной. И, пожалуй, больнее всего — понимать, что это сделал не кто-то чужой, а самый близкий человек, тот, кто должен был быть рядом несмотря ни на что. Я глубоко вдохнула, будто собираясь с силами, и подняла трубку. Сердце билось чуть быстрее обычного, но голос, который я услышала, оказался спокойным — слишком спокойным, почти чужим и холодным. — Алеся, почему ты так долго не брала трубку? Привет. Ни тени тепла, ни намёка на то, что она скучала. Просто сухой вопрос. — Была занята, — быстро ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что ты хочешь? Её слова мгновенно вызвали во мне вспышку раздражения. Даже не раздражения, а злости, острой и жгучей. Да как она смеет? Столько времени не вспоминать обо мне, вычеркнуть меня из своей жизни — и теперь звонить так, будто ничего не произошло? Будто я обязана по первому её зову бросить всё и бежать к телефону? Это казалось абсурдным, почти оскорбительным. — Серёжа не читает мои сообщения уже несколько дней. Скажи ему, что это срочно, пусть как можно скорее ответит. Я на секунду замерла, сжимая телефон крепче. Значит, вот зачем. Не я. Её интересую не я. — Ок, — коротко бросила я. Я выглянула из комнаты в коридор и громко крикнула папе, чтобы он зашёл в сеть и ответил своей бывшей жене. Мой голос прозвучал чуть резче, чем я хотела. Где-то в глубине я надеялась, что она услышит это слово — «бывшей» — и хотя бы на секунду задумается. На том конце провода повисла тишина. Глухая, тянущаяся, неприятная. Я стояла, прислушиваясь к её дыханию, и ждала. Ждала, что она спросит хоть что-нибудь: «Как ты?», «Как школа?», «Ты волнуешься?» — что угодно, что напомнило бы, что я для неё всё ещё существую, что я всё ещё её дочь. Но вместо этого — ничего. Тишина давила сильнее любых слов. Она будто подчёркивала всё то, что и так было очевидно. Я не выдержала. — Ты не хочешь спросить, как у меня прошёл сегодняшний день? — Сегодня какой-то праздник? Я невольно усмехнулась — горько, почти беззвучно. — Праздник? Сегодня чёртово первое сентября, — голос дрогнул, и я почувствовала, как в горле поднимается тяжёлый ком, мешающий дышать. — Первый учебный день в новой школе. В новом городе! — слова начали срываться быстрее, громче. — Дай угадаю, тебе плевать. Ты даже не вспомнила об этом. — Не выражайся, пожалуйста. Ты же не в первый класс пошла. К чему эта драма, Алеся? Её тон остался тем же — ровным, чуть раздражённым, словно она разговаривала не с дочерью, а с кем-то посторонним, кто просто ведёт себя слишком эмоционально. — Это не драма. Это моя жизнь, — сказала я, уже не сдерживаясь. — Но тебе, конечно, всё равно. Тебе плевать на меня. На мою жизнь, на мои чувства, на мои переживания, мам! — последнее слово прозвучало громче остальных, почти криком. Я резко замолчала, пытаясь перевести дыхание. Внутри всё кипело, но вместе со злостью поднималась и другая волна — обида, тяжёлая и давящая. — Хотя знаешь… — выдохнула я тише, но с какой-то окончательной решимостью. — На этот номер больше никогда не звони и не пиши. Ты больше не моя мать. Ответа я ждать не стала. Палец сам нажал на кнопку сброса. Экран погас. Я медленно опустилась на кровать и почти рухнула на неё, уткнувшись лицом в подушку. Слёзы хлынули сразу, без остановки, будто только и ждали этого момента. Они текли горячими дорожками по щекам, впитывались в ткань, оставляя после себя только пустоту и усталость. Больше не хочу её ни видеть, ни слышать. Она сделала свой выбор. И, кажется, впервые я по-настоящему это поняла. Дверь в мою комнату скрипнула почти неслышно — так тихо, будто её открывали с осторожностью, боясь нарушить то, что уже и так было сломано. Я лежала лицом в подушке, стараясь дышать ровно, хотя получалось плохо: вдохи были рваными, срывающимися. — Алесь… — тихо позвал папа. Я не ответила. Только сильнее вцепилась пальцами в покрывало, словно могла удержать себя от новых слёз. Мне хотелось, чтобы он просто ушёл или наоборот — чтобы сказал что-то, что сразу всё исправит. Но я сама понимала, что ничего такого он сказать не сможет. Отец всё-таки вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. Кровать слегка прогнулась, когда он сел рядом. — Я всё слышал. — начал он и замолчал. Я усмехнулась. Конечно, слышал. После моих оров сложно было не услышать. — Ничего ты не слышал, — глухо сказала я, но без злости. Скорее по привычке защищаться. — Я не буду спрашивать, что она сказала, — тихо произнёс он. — И что ты ей ответила — тоже. Эти слова почему-то сразу сняли часть напряжения. Я ожидала чего угодно — вопросов, анализа, попытки «разобраться». Но он просто сидел рядом. И это было странно… правильно. — Я сказал ей, чтобы она больше не звонила тебе, — добавил он чуть тише. — Если будет что-то срочное — пусть пишет мне. Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Он не выглядел сердитым или растерянным. Просто усталым. Как будто всё это было не вспышкой, а долгим, выматывающим процессом, который он тоже переживал вместе со мной. — Я уже сама ей это сказала, — тихо ответила я. Он кивнул. — Знаю. И в этом «знаю» не было ни упрёка, ни удивления. Только понимание. Я отвернулась к потолку. Глаза всё ещё жгло, но слёзы уже не лились как раньше. Всё внутри будто остывало. — Я не хотела срываться, — вдруг сказала я. — Просто, я думала, что мне уже всё равно, а оказалось, нет. Папа чуть наклонился вперёд, и его ладонь легла мне на плечо. И я не хотела, чтобы он её убирал. — Это нормально, — сказал он тихо. — Нельзя вот так просто выключить свои эмоции и обо всём забыть. — Она даже не вспомнила про первое сентября, — выдохнула я. — Вообще. Ни слова. Он молчал пару секунд, будто подбирал правильные слова, но потом сказал просто: — Но это не про тебя, Алесь, ты здесь ни при чём. Я медленно выдохнула. В груди всё ещё было тяжело, но уже без той острой, режущей боли. — Я просто не понимаю, как так можно, — тихо сказала я. — И не надо сейчас понимать, — ответил он. — Тебе и так хватает. Я кивнула и впервые за весь разговор почувствовала, что он не пытается меня «починить». Он просто рядом. И это было достаточно. Тишина между нами стала спокойной, не давящей. Я закрыла глаза, и слёзы больше не возвращались. Только усталость. И странное ощущение, что я не одна с этим чувством.

***

Я стояла у Сашиного подъезда и машинально листала ленту в Instagram. Подруга, как обычно, опаздывала. Каждый раз я старалась прийти на встречу с ней минут на пятнадцать позже назначенного времени, но она всё равно каким-то чудом умудрялась выходить ещё позже меня. Тёплый воздух тянулся между домами, где-то во дворе перекликались дети, а я уже почти смирилась с ожиданием, когда раздался характерный щелчок домофона. Подъездная дверь тихо открылась, и через секунду Саша буквально вылетела наружу. Она сразу же налетела на меня с объятиями и сбивчивыми извинениями: — Прости, прости! Я уже начала обуваться, как тут мама попросила последить за супом. Мама. Это слово кольнуло где-то глубоко внутри. У Саши была полная семья: папа, мама и младшая сестра Ульяна. Светлана Денисовна — её мать — всегда была ко мне добра, когда я приходила к ним домой, и даже помогала мне понемногу осваиваться в новом городе. Кстати, именно она однажды предложила моему отцу отправить меня в «Элафи» — ведь там училась их младшая дочь. От этих мыслей внутри сразу потяжелело. Саша была любимой дочерью. О ней заботились, её поддерживали, её замечали. Её мать ни за что не вычеркнула бы собственного ребёнка из жизни. Зависть. Тихая, почти стыдливая, но всё же зависть — белая, без злости, но от этого не менее ощутимая. — Ты знаешь, я уже привыкла, — ответила я, слегка улыбнувшись, стараясь не выдать своих мыслей. — Как тебе университет? Я убрала телефон в задний карман джинсов, и мы направились в ближайший парк рядом с домом. Саша сразу оживилась, как только разговор зашёл об учёбе. Она говорила быстро, с воодушевлением, размахивая руками, но в её голосе всё равно проскальзывала лёгкая усталость. — Универ — супер. Просторный, находится недалеко от центра, столовая — просто бомба! — она на секунду замолчала, и улыбка чуть поблекла. — Но, блять, в моей группе тридцать человек. И знаешь, что самое интересное? Они все сраные мажорчики, которые смотрят на других свысока. Вот в других группах — вообще душки. Я даже обменялась контактами с одним симпатичным парнем. Мы одновременно усмехнулись, и её настроение немного выровнялось. Она продолжила рассказывать, перескакивая с одной детали на другую, а я слушала, иногда вставляя короткие комментарии. Минут через семь мы дошли до парка. Он был почти пустой: пара мам с колясками, кто-то с собакой и редкие прохожие. Мы нашли свободную лавочку и сели. Саша достала из сумки айкос, щёлкнула крышкой и, взглянув на меня, спросила: — Ты-то как? Как тебе школа? Ульяна говорила, что видела тебя в столовой с каким-то пареньком. — Это Миша, одноклассник. Он мне школу показывал, — ответила я, подтягивая ноги на лавку и обнимая колени. — Школа хорошая… и вроде все доброжелательные. Но не знаю. Это только первый день. Кто знает, что будет дальше. Саша внимательно посмотрела на меня, чуть прищурившись. — Алесь, у тебя точно всё нормально? Ты будто чем-то расстроена. Я вздохнула и опустила взгляд на землю. Слова застряли где-то в горле, но всё-таки вырвались тихо: «Мама». Саша сразу всё поняла. Она знала про мою ситуацию и про то, что у меня больше нет «нормальной» матери. Поэтому не стала задавать лишних вопросов. Просто затянулась, выбросила скуренный стик в урну и обняла меня. — Знаешь… не парься сейчас ни о чём, — сказала она мягче обычного. — Тебя одноклассники в чаты добавляли? Я кивнула. — Отлично. Тогда давай, показывай мне своего Мишу и остальных. После этих слов я невольно улыбнулась и достала телефон. В такие моменты я особенно ценила Сашу — за её лёгкость, за умение не давить, а просто вытаскивать меня из мыслей, в которые я слишком глубоко проваливалась. Саша тут же выхватила у меня телефон, открыла общий чат класса и начала листать профили. — Так, этот красавчик, надеюсь, и есть Миша? Она повернула экран ко мне. На аватарке был Игнат — на какой-то явно постановочной фотографии: он сидел в кресле с книгой, будто в случайно пойманный момент. И правда — выглядел он эффектно. — К твоему сожалению, нет. Это Игнат, — ответила я. Мы пролистали профили почти всех одноклассников, пока не наткнулись на Антона Андреевича. У него стояла простая, но неожиданно тёплая фотография: он на фоне моря, с маленькой собакой на руках, и с той самой очаровательной улыбкой. Саша вопросительно посмотрела на меня: — А это кто? В голове сразу всплыл утренний эпизод на крыльце школы. Рассказывать об этом подруге не хотелось. Совсем. — Наш классный руководитель. Он же ведёт русский и литературу, — коротко ответила я. — Серьёзно? — Саша даже выпрямилась. — Ну нихуя ж себе у вас учителя молодые! У меня классная в школе была ровесницей моей бабушки. Я рассмеялась: — Поверь, когда я училась в Приморье, весь наш педсостав был не моложе пятидесяти. — Слушай, — она снова посмотрела на фото и ухмыльнулась. — Если у вас в «Элафи» все учителя такие, я готова отчислиться и пойти в школу на второй год.