monochrome

«Не созданные друг для друга люди, больше одного раза не пересекаются.»

Гипс сняли за десять минут. Совсем незнакомый врач – молодой, с усталыми глазами и быстрыми, отточенными движениями, который даже не представился. Он просто взял медицинскую карту, кивнул на кушетку и начал работать. Хёнджин сидел молча, позволяя делать с собой всё, что нужно. Его рука лежала на подставке и когда пила зажужжала, врезаясь в белый панцирь, он даже не вздрогнул. Только смотрел, как гипс распадается на две половинки, как падает на пол белая пыль, оседая на кафеле тонким слоем. В кабинете пахло лекарствами и пластиком, самыми ненавистными для парня запахами. Горел верхний свет – холодный, больничный, делающий всё вокруг плоским и до ужаса стерильным. Хёнджин почему-то подумал о том, что в этом свете даже для нормального человека кровь будет выглядеть серой. — Всё срослось отлично, — сказал врач, бросая половинки гипса в ведро. — Руку разрабатывать, но без фанатизма. Если будет больно, то наносим мази из рецепта и соблюдаете покой. Через месяц сможете вернуться к обычным нагрузкам. Хёнджин кивнул. Посмотрел на свою руку. Она была бледной. Кожа в тех местах, где гипс прилегал плотнее всего, выглядела сморщенной, как после долгого купания. На запястье остались белые следы – отпечатки краёв, въевшаяся пыль. Хёнджин пошевелил пальцами. Они слушались, но плохо, нехотя, будто обижались на него за что-то. Будто за полтора месяца бездействия забыли, как это просто быть руками. — Спасибо, — сказал он, вставая. Голос прозвучал хрипло, будто он не разговаривал целую вечность. Врач улыбнулся профессионально, даже не поднимая глаз от компьютера, и Хёнджин вышел. Коридор. Лифт. Стеклянная дверь. Холодный воздух ударил в лицо, и Хёнджин на секунду зажмурился. А когда открыл глаза, мир был всё таким же серым и безжизненным. Он пошёл прямо, даже не думая о том, куда хочет пойти. Просто ноги несли его вперёд, подальше от больничного запаха, от белых стен, от равнодушного врача. Первое, что он почувствовал – была лёгкость. Рука больше не висела тяжёлым грузом, не цеплялась за одежду, не напоминала о себе каждую секунду. Она просто была. Обычная, своя. И это ощущение было таким непривычным, что Хёнджин несколько раз останавливался, просто чтобы посмотреть на руку, словно не верил, что она зажила. Пальцы дрожали мелкой дрожью. Он сжал их в кулак, разжал. Мышцы отзывались тупой болью, но это была хорошая боль. Приятная, долгожданная. Он сам и не заметил, как дошёл до небольшого парка. Это был маленький, запущенный сквер – тот самый, где он сидел под дождём после встречи с Пён У. Скамейки здесь стояли старые, с облупившейся синей краской, дорожки были посыпаны гравием, который противно хрустел под ногами. Деревья стояли голые, серые, их ветви тянулись к небу, как чьи-то исхудалые пальцы. Но сегодня в этом сквере было тихо и безлюдно, и Хёнджин почувствовал что-то похожее на благодарность к этому месту за возможность выдохнуть. Он сел на скамейку. Солнце – серое, пробивалось сквозь серые облака, ложилось на землю плоскими бесцветными пятнами. Люди проходили мимо, как серые тени с тусклыми лицами, растворённые в воздухе. Хёнджин смотрел на них и не видел лиц. Он просто сидел, положив руку на колени, и смотрел в одну точку перед собой. Ни о чём не думать получалось всё хуже. В голову лезло: «ты без гипса», «рука побаливает с непривычки», «надо будет купить продукты», «дома кончились антидепрессаны», «нужно сходить к психиатру за рецептом». Мысли тянулись одна за другой, как муравьи, и Хёнджин не пытался их останавливать. Пусть. Всё равно ни одна из них ничего особо и не значила. И вдруг – цвет. Краем глаза, слева, что-то розовое. Хёнджин не понял, что случилось сначала. Просто его тело дёрнулось раньше, чем мозг успел обработать сигнал. Голова повернулась сама, глаза расширились, дыхание на секунду остановилось. По аллее шёл Феликс. Не в белом халате. Не в поликлинике. Просто шёл в обычных джинсах, в кедах, с белым бумажным пакетом из пекарни в руке. И в свитере. Свитер был розовым. Таким ярким, таким невозможным в этом сером мире, что у Хёнджина защипало в глазах. Он никогда не видел этого цвета раньше. Или видел, но напрочь забыл. А может, просто не замечал, пока мир не стал одноцветным. Это был не просто розовый. Это был розовый настоящий – тёплый, мягкий, отдающий чем-то весенним. Он переливался на свету, отливал персиком там, где складки ткани ложились глубже, и казалось, что Феликс несёт этот цвет в себе, как будто фонарик в тёмной комнате. Хёнджин смотрел и не мог отвести взгляд. Феликс шёл, опустив голову, глядя под ноги. Потом поднял глаза и встретился с ним взглядом. На секунду он замер. Остановился прямо посреди аллеи, вскинув брови от удивления, а потом улыбнулся. Той самой тёплой улыбкой, которую Хёнджин запомнил ещё с первого приёма. — Хван Хёнджин? Феликс подошёл ближе. Хёнджин кивнул, не в силах выдавить ни звука. В горле пересохло так, будто он не пил неделю. Феликс остановился в двух шагах. Вблизи розовый свитер был ещё ярче. На нём, Хёнджин заметил, были мелкие полоски – чуть темнее, чуть светлее, они создавали уютный, домашний узор. В вырезе горловины виднелась белая футболка. Волосы Феликса растрепал ветер, и одна прядь упала на лоб, почти касаясь брови. — Вы без гипса, — сказал Феликс, и в его голосе слышалась искренняя радость. Он кивнул на руку Хёнджина. — Сняли сегодня? Хёнджин посмотрел на свою руку. Потом снова на свитер. Розовый не исчезал. Он был здесь, в этом сером мире, и от этого у Хёнджина слегка закружилась голова. — Да, — ответил он. — Как всё прошло? — Феликс присел на край скамейки, не спрашивая разрешения. Просто сделал это, будто они давно договорились встретиться именно здесь, как друзья. — Нормально, — Хёнджин сглотнул. — Сказали срослось. — Это хорошо, — Феликс посмотрел на небо, потом снова на него. — А Вы чего здесь сидите? Домой не пойдёте? Хёнджин пожал плечами. Объяснять, что у него нет сил идти домой, что дома всё равно серо и пусто, одиноко, что здесь, на этой скамейке, ему почему-то легче дышать — он не умел. Да и не хотел. Феликс, кажется, и не ждал ответа. Он просто сидел рядом, держа пакет на коленях, и смотрел куда-то вперёд. На его щеках, Хёнджин заметил, проступил лёгкий румянец – от прохладного ветра, наверное. Веснушки на этом румянце становились темнее, отчётливее. — А вы куда-то спешите? — вдруг спросил Феликс, поворачиваясь к нему. Хёнджин моргнул, удивляясь внезапному вопросу. — Нет. — Я тоже нет, — Феликс улыбнулся, и веснушки на его щеках собрались в тёплые россыпи. — Я вообще сегодня выходной взял. В клинике меня не было, но Вы и сами знаете. — Он кивнул на пакет. — За булочками ходил. Тут рядом пекарня, знаете? У них такие... — Он осекся на полуслове, будто вспомнил что-то, и замолчал. Хёнджин ждал. Внутри, там, где обычно была пустота, сейчас что-то тихо пульсировало. Ему хотелось, чтобы Феликс продолжал говорить. Чтобы этот голос, тёплый и живой, не замолкал ни на секунду. — Слушайте, — Феликс повернулся к нему всем корпусом. В его глазах, серых сейчас, но Хёнджин помнил, какими они были во сне – появилось что-то решительное. — А пойдёмте гулять? Если вы не против, конечно. Я всё равно один, а погода... — Он снова посмотрел на небо и усмехнулся. — Ну, какая есть. Но мы можем просто пройтись недолго, если хотите. Хёнджин смотрел на него и не понимал, что происходит. Феликс звал его гулять. Просто так. Не потому, что у Хёнджина сломана рука. Не потому, что нужно назначать следующий приём или заботиться о пациенте. Просто – если хотите. Как будто Хёнджин был обычным человеком, с которым можно просто гулять, поговорить о чем-то неважном. — Я... — Хёнджин не знал, что говорить. Он вообще забыл, как это – соглашаться на что-то приятное. Последние полгода не было ничего приятного. Было только необходимое и невыносимое, приевшееся. — Если не хотите, то не надо, — быстро сказал Феликс, заметив его замешательство. — Я не навязываюсь. Просто подумал, что Вам, наверное, может быть одиноко. После гипса. После всего. После всего. Хёнджин не знал, что именно Феликс имеет в виду. Может, он догадывался о состоянии юноши. Может, просто чувствовал сердцем. Но почему-то эти слова не задели, не вызвали привычного желания закрыться, уйти в себя, стать невидимым или огрызнуться. Может, потому что Феликс сказал их тихо. Без той противной жалости, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Хорошо, — выдохнул Хёнджин. — Давайте. Феликс снова улыбнулся – широко, открыто, и от этой улыбки розовый свитер будто стал намного ярче. Он встал, поправил пакет и кивнул в сторону аллеи: — Тогда пошли. Я тут все дорожки знаю. Покажу вам самые лучшие. Сначала Хёнджин просто шёл рядом и смотрел под ноги. Серый асфальт. Серая плитка. Серые листья, прилипшие к мокрому гравию. Где-то в ветвях шумел ветер жалобно. Было холодно, но Хёнджин почти не чувствовал этого. Всё его внимание было приковано к розовому пятну, которое двигалось чуть впереди, сбоку. Он смотрел на свитер. На то, как ткань облегает плечи Феликса, как собирается в складки на спине, как рукава чуть закатанные, открывают тонкие запястья. На левом запястье Хёнджин заметил часы с чёрным ремешком и видимо сакурой на циферблате. На правом – ничего. Феликс говорил. Он говорил легко, без напряжения, будто они были знакомы сто лет. Про то, что в этом парке осенью красиво, а сейчас, весной, пока ещё голо, но скоро зацветут вишни – вон там, вдоль главной аллеи. Про то, что он любит гулять один, но с компанией тоже хорошо, просто редко получается. Про то, что сегодня утром он чуть не проспал, потому что забыл завести будильник, и пришлось завтракать на бегу, ведь у него с утра была встреча по поводу перевода в клинику по-лучше. — Я вообще не умею готовить, — признался Феликс, поворачиваясь к нему с лёгкой улыбкой на губах, — Поэтому и хожу в пекарни. Он рассмеялся, будто извиняясь за свою неловкость. Хёнджин слушал, но не запоминал слова – они пролетали мимо, оседая где-то на периферии сознания. Но он запоминал голос. Интонации. Паузы. То, как Феликс смеётся – негромко, чуть хрипловато, будто стесняется своего смеха. То, как он иногда замолкает на полуслове, будто проверяя, слушает ли его Хёнджин. А он слушал и ещё смотрел на свитер. Розовый всё не исчезал. Он был здесь, в этом сером парке, среди серых деревьев и серого неба, и от этого у Хёнджина щемило в груди. Ему хотелось дотронуться до этого цвета. Просто прикоснуться пальцами, проверить, настоящий ли он. Но он, конечно, не мог. — Вы слушаете? — вдруг спросил Феликс, останавливаясь. Хёнджин тоже остановился. Посмотрел на него. — Да, — ответил он. И это была правда, хоть и не внимательно, но слушал. Он не мог надышаться этим голосом, этим розовым цветом, этим теплом, которое шло от человека рядом. — А о чём я только что говорил? — Феликс прищурился, но в глазах плясали смешинки. Хёнджин замер. Он не запомнил ни слова. Совсем. Только голос и интонации. — О булочках, — сказал он наугад. Феликс рассмеялся. Смех разнёсся по пустой аллее, и на секунду Хёнджину показалось, что деревья стали чуть светлее. — Ладно, прощаю, — Феликс махнул рукой и пошёл дальше. — Вы устали, наверное. После больницы всегда выматываешься, я понимаю. Хёнджин не стал объяснять, что усталость – это его обычное состояние. Что он устал уже пол года назад и с тех пор не отдыхал ни дня. Они вышли на небольшую площадь в центре парка. Здесь стояли старые фонари – чугунные, с круглыми плафонами, в которых уже зажглись лампы. Свет от них был тёплым, жёлтым, и Хёнджин вдруг понял, что этот свет совсем не серый. Он остановился. Фонари горели жёлтым. И трава под ними теперь была не серая. В ней проступала зелень. Слабая, блёклая, но зелень. — Что? — спросил Феликс, оборачиваясь. Хёнджин смотрел на фонари и молчал. Он боялся, что если скажет хоть слово, цвет исчезнет и тот снова останется в мире пустоты. — Хёнджин? — Феликс подошёл ближе. В голосе появилась тревога. — Вам плохо? Хёнджин покачал головой, сглотнул и вернул взгляд к Феликсу. — Нет, всё хорошо. Феликс смотрел на него внимательно, будто пытался прочитать что-то в его лице. Потом кивнул: — Пойдёмте дальше? Или хотите посидеть? — Пойдёмте, — сказал Хёнджин. Ему хотелось идти. Двигаться. Чувствовать, как ноги касаются земли. Как ветер касается лица. Как розовый свитер колышется впереди. Когда солнце начало опускаться за дома — серое солнце, но теперь Хёнджин точно знал, что оно жёлтое, просто он не видит – Феликс остановился у выхода из парка. — Ну, мне пора, — сказал он с сожалением. — Завтра на смену. Хёнджин кивнул. Ему вдруг стало холодно. Не от ветра, а от мысли, что сейчас Феликс уйдёт, и розовый цвет исчезнет, останется только серая пустота. Он сжал пальцы здоровой руки в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — Спасибо, — сказал он тихо и голос дрогнул. Феликс улыбнулся: — За что? Хёнджин не знал, как объяснить. За розовый свитер. За голос. За то, что говорил, когда он не мог. За то, что был рядом. За то, что не спрашивал, почему Хёнджин такой странный, молчаливый, пустой. — За прогулку, — ответил он. — За то, что позвали. Феликс посмотрел на него долгим взглядом. В глазах было что-то тёплое. Что-то, от чего у Хёнджина снова защемило в груди. — Это вам спасибо, — сказал Феликс тихо. — Что согласились. Они постояли молча. Где-то вдалеке залаяла собака. Прошуршала шинами машина. Мир жил своей обычной жизнью. — Слушайте... — Феликс замялся, будто решаясь на что-то. — Давайте я вам номер оставлю? Хёнджин поднял глаза. — Номер телефона, — пояснил Феликс. — Если вдруг... ну, мало ли. С рукой что-то. Или просто... — Он пожал плечами. — Мало ли вдруг захотите ещё погулять. Или просто написать мне. Хёнджин смотрел на него и не верил услышанному. Феликс протягивал ему не просто номер. Он протягивал ниточку. Возможность. Будущее. — Давайте, — сказал Хёнджин. Феликс достал телефон. Продиктовал цифры – медленно, чётко, чтобы Хёнджин запомнил. Хёнджин повторял про себя, боясь забыть, боясь, что эти цифры исчезнут, как исчезают сны по утрам. — Наберёте? — спросил Феликс, пряча телефон в карман. Хёнджин кивнул. — Наберу. Феликс улыбнулся в последний раз, тепло и открыто. Махнул рукой и пошёл к выходу из парка. Розовое пятно удалялось, становилось меньше, но не исчезало совсем. Хёнджин смотрел ему вслед, пока свитер не скрылся за поворотом. Потом сел на ближайшую скамейку, даже не заметил какую, и закрыл глаза. Розовый. В голове крутились цифры. Он повторял их снова и снова, чтобы не забыть. Чтобы закрепить в памяти, как закрепляют рисунок лаком. +82-***-***** В груди пульсировало что-то тёплое. Незнакомое. Похожее на надежду, но мягче. Нежнее. Похожее на свет от тех фонарей в парке. Хёнджин открыл глаза. Небо над головой было уже не совсем серым. В нём, там, где солнце только что касалось горизонта, проступил едва уловимый, акварельный, голубоватый оттенок. Совсем слабый, будто разбавленный водой. Хёнджин посмотрел на свои руки. На бледную кожу, на пальцы, которые всё ещё плохо слушались. Потом снова на небо. Где-то в глубине груди, там, где последние месяцы была только мёртвая пустота, что-то шевельнулось. «Жизнь, — подумал Хёнджин. — Это жизнь возвращается.» Он посидел ещё немного, глядя на голубоватое небо, потом встал и пошёл домой. С цифрами в голове, которые он теперь не забудет никогда.