monochrome

«Иногда нужно просто побыть одному. Не для того, чтобы отгородиться от всех, а чтобы понять, кто тебе нужен».

Кухня Хёнджина была маленькой и светлой. По крайней мере, так утверждала планировка квартиры. На деле, окно, выходящее на восток, было таким грязным, что утреннее солнце едва пробивалось сквозь разводы пыли и застарелых капель дождя. Свет ложился на подоконник мутным, разбавленным, безымянным оттенком серого. Хёнджин сидел за столом, подперев голову рукой. Правая – ещё слабая после гипса, с бледной, чуть сморщенной кожей на запястье, лежала на клеёнке ладонью вверх. Пальцы едва заметно подрагивали от утренней прохлады. На столе стояла кружка с отколотым краем. Вода. Ни чая, ни кофе. Хёнджин не помнил, когда в последний раз заваривал что-то горячее. Рядом с кружкой лежала пустая коробка из-под антидепрессантов. Белый картон с мелким шрифтом притягивал взгляд, и Хёнджин смотрел на него уже минут десять, хотя ничего нового там не было. Название препарата. Дозировка. Срок годности ещё не истёк, вот только таблеток внутри не осталось. Он вытряхнул последнюю два месяц назад. Запил холодной водой из-под крана и подумал: «Надо бы за новыми». И не пошёл. Не из протеста, не из гордости – просто забыл, как это важно. Или не забыл, а перестал верить, что важно, что это поможет. Рядом с раковиной на столешнице лежала одна тарелка, одна чашка, одна ложка. Всё остальное: грязное, с налётом засохшего супа, валялось в раковине. Над ней, на присоске, висело кухонное полотенце. Когда-то белое, с вышивкой – маки, ярко-красные, подарок от знакомого из университета. Сейчас маки были серыми. Не потому что выцвели нити, а потому что Хёнджин не мог видеть красный уже очень давно. Холодильник гудел неровно, с присвистом. На его дверце, криво приклеенный, висел жёлтый листок-стикер. Почерк врача был аккуратным, не как привычные всем врачебные каракули: «Явиться на повторную консультацию через месяц». Дата – пять месяцев назад. Пять месяцев – это сто пятьдесят дней, и каждый из них Хёнджин прожил на автопилоте, не замечая, как солнце встаёт и садится. Сегодня он заметил. Солнце переползло с подоконника на край стола, коснулось пустой коробки, сделало её чуть менее серой. Или, может, Хёнджину показалось. Он поднял голову и посмотрел в окно. Улица просыпалась: люди спешили на автобус, кто-то выгуливал собаку, дети шли в школу с ранцами наперевес. Мир двигался, дышал, жил своей жизнью. А Хёнджин сидел на кухне и не мог вспомнить, когда в последний раз выходил из дома просто так. Не в аптеку. Не в мини-маркет. А просто подышать. В голове что-то щёлкнуло. Не громко, а как озарение, как ключ, который наконец попал в скважину после долгих попыток. — Надо сходить к психиатру, — произнёс он вслух. Голос прозвучал чужим, хриплым, неиспользованным. Но слова были правильными. Он почувствовал это не умом, а где-то в груди, где последние полгода была только пустота. Он взял телефон. Экран загорелся – заставка всё ещё стояла старая, с Кками. Хёнджин не менял её, потому что не мог. Палец завис над иконкой звонков. Вдох. Выдох. Он набрал номер клиники. В трубке ответили после третьего гудка. — Психиатрическое отделение, доброе утро. — Здравствуйте, — голос Хёнджина звучал глухо, но на удивление уверенно. — Я... я был у вас пять месяцев назад. Хван Хёнджин. Мне нужно записаться на приём. Пауза. Шелест бумаг. — Да, вижу вашу карту. Вы не пришли на повторный приём. — Я знаю. Ещё одна пауза была чуть длиннее. Медсестра, кажется, ждала объяснений, но Хёнджин не дал их. Ему нечего было сказать. — Хорошо, — наконец произнесла она. — Доктор Ким принимает сегодня. Сможете в три часа? — Да. — Записываю. Приходите за пятнадцать минут до, заполните анкету. — Хорошо. Хёнджин сбросил вызов и положил телефон на стол. Ладони вспотели. Сердце билось чуть быстрее обычного, но не от страха, а от того странного чувства, которое он почти забыл. Кажется, это называлось «я сделал что-то важное». Он встал из-за стола. Подошёл к холодильнику и, поколебавшись секунду, отклеил жёлтый стикер. Бумага пожелтела ещё сильнее, края загнулись, клей оставил на дверце липкий след. Хёнджин смял записку в кулаке и бросил в мусорное ведро под раковиной. Потом подошёл к раковине и открыл кран. Холодная вода полилась на пальцы, на запястья. Он смотрел, как капли стекают по коже, и думал о том, что ему хочется вновь влюбиться в жизнь. До трёх часов оставалось ещё много времени. Хёнджин не знал, чем его занять. Он походил по квартире: из кухни в комнату, из комнаты в прихожую, потом остановился у двери в ванную. Взгляд зацепило зеркало. Он не смотрел в него так долго, буквально избегал отражений. Сегодня что-то изменилось. Он шагнул внутрь и поднял глаза. Из зеркала на него смотрел человек, которого он почти не узнавал. Бледное лицо, тени под глазами – уже не фиолетовые, а серо-синие, почти зажившие. Щетина, которую он опять не брил неделю. Волосы, которые не мешало бы помыть. Но что-то в этом лице было иначе. Не красота. Не здоровье. Что-то другое. Может быть, искра в глазах, которой не было раньше. Может быть, просто уголки губ, которые больше не были опущены так безнадёжно. — Я иду к психиатру, — сказал он своему отражению. — Слышишь? Иду. Отражение не ответило, но Хёнджину показалось, что оно почти улыбнулось. До трёх часов оставалась ещё уйма времени, но Хёнджин знал: если он останется в квартире, то может передумать. Передумать – это не резко отказаться, а медленно, незаметно для себя, растворить намерение в привычной пустоте. «Успею ещё», «Ничего не изменится», «Зачем». Он знал этот маршрут наизусть. Поэтому он оделся и вышел прямо сейчас. На улице было светлее, чем он ожидал. Солнце всё ещё висело в серой дымке, но весна уже пробивалась сквозь асфальт и бетон: на голых ветках дрожали набухшие почки, у чьего-то подъезда зацвёл куст форзиции. Хёнджин посмотрел на него – куст был серым. Но он знал, что форзиция жёлтая. Он шёл медленно. Люди обтекали его, как вода камень. Раньше он чувствовал себя этим камнем в плохом смысле: тяжёлым, неподвижным, вросшим в дно реки, пока все остальные куда-то плывут. Сегодня же камень был легче. Путь до клиники занял полчаса. Он не поехал на метро – хотелось идти вперёд, чувствуя, как подошвы касаются асфальта. Как воздух заходит в лёгкие. Как рука, ещё недавно закованная в гипс, свободно качается в такт шагам. Здание психоневрологического отделения было старым, пятиэтажным, с облупившейся краской на фасаде и высокими окнами. Внутри оказалось тихо, не как в травматологии, где всегда кто-то кричит или скрипит каталкой. Хёнджин подошёл к стойке регистрации. Медсестра – та самая, что отвечала на звонок, попросила заполнить анкету. Он сел на пластиковый стул и взял ручку. Имя, дата рождения, адрес. Простые вещи, но пальцы дрожали, и строчки выходили кривыми. — Молодой человек. Голос был старушечий, с лёгкой хрипотцой. Хёнджин поднял голову. Перед ним стояла уборщица. Невысокая, в синем халате поверх простенькой одежды, с тележкой для мытья полов. Седые волосы убраны под косынку в цветочек, руки в перчатках сжимали ручку швабры. Он не сразу её узнал. А потом она чуть склонила голову набок, и этот жест – внимательный, нелюбопытный, по-стариковски мудрый, включил воспоминание. Травмпункт. Гипс на коленях. Он сидит в очереди на снимок и она говорит: «Тебе, наверное, сильно больно?» И когда он попытался отшутиться про руку, она покачала головой: «Я про сердце. На твоём лице написано, что что-то не так внутри». Это была та самая бабушка. — Вы... — начал он и осёкся, потому что не знал, как обратиться. — Уборщица я, — она усмехнулась краешком губ. — Не признал сперва? А вот я тебя признала. И знаешь что? — Она оперлась на швабру и посмотрела на него в упор. — Выглядишь чуть лучше, чем в тот раз. — Разве? — вырвалось у Хёнджина. — Тогда ты был как стена. Белая. Пустая. — Она повела плечом. — А сейчас... окно, может. Ещё закрытое, но уже видно, что за ним что-то есть. Хёнджин не знал, что ответить. Слова застряли где-то между горлом и языком. Бабуля, кажется, и не ждала ответа. Она взялась за швабру и уже собиралась идти дальше по коридору, но на секунду задержалась. — Я тут тридцать лет работаю, — сказала она тише. — Всякого навидалась. И знаю одно: те, кто сам сюда приходят, а не по скорой и не за ручку, они выкарабкаются. Она ушла. Швабра зашуршала по линолеуму. Хёнджин остался сидеть с недописанной анкетой в руках. Он смотрел в пустой коридор, где скрылась бабуля, и чувствовал, как что-то внутри теплеет. Он дописал анкету. Поднялся и пошёл к кабинету 204. Дверь кабинета открылась почти сразу, как он подошёл — будто его ждали. — Хван Хёнджин? Доктор Ким стояла на пороге. Пожилая, с сединой у висков, в очках с тонкой золотистой оправой. Белый халат поверх блузки с мелким цветочным узором. Она смотрела на него спокойно так, как смотрят на человека, которого давно не видели, но помнят. — Заходите. Кабинет был маленьким, но светлым. На подоконнике – фикус в глиняном горшке, который окрасили в голубой, на столе – аккуратная стопка папок и монитор компьютера. Ничего лишнего. Пахло чем-то травяным, может, ромашкой. Хёнджин сел на стул напротив. Ручку анкеты всё ещё сжимал в пальцах, хотя заполнять было уже нечего. Доктор Ким села напротив, сложила руки на столе. Молчала. Ждала, пока парень решится начать. — Я не пришёл тогда, — сказал Хёнджин. Голос прозвучал глухо, но не дрожал. — Пять месяцев назад. — Я помню. — Вы сказали прийти через месяц. А я не пришёл. — Да. — Извините, — он поднял глаза. — Я не знаю, зачем говорю это. Просто... нужно было сказать. Доктор Ким чуть склонила голову. — Вы говорите это, потому что вам важно, чтобы я знала: вы не забыли. Вы помнили. Просто не могли. Хёнджин выдохнул. Не заметил, что до этого не дышал. — Я бросил таблетки, — продолжил он. — Не сразу. Сначала пил, как вы сказали. Потом они кончились, и я не пошёл за рецептом. Не видел смысла. — А сейчас? Он посмотрел на свои руки. На бледное запястье с почти исчезнувшим следом от гипса. — Сейчас... кажется, что-то изменилось. — Расскажете? И он рассказал. Не всё сразу, не гладко. Слова цеплялись друг за друга, спотыкались, иногда замолкали на полуслове. Но он говорил. О том, как краски начали блёкнуть задолго до смерти Кками. О творческом выгорании, которое съедало его исподволь, незаметно, как сырость съедает стены старого дома. О том, что последние два года он уже не рисовал по-настоящему, а только делал вид – перед знакомыми, перед галереей, перед самим собой. — Сначала я думал, это просто усталость. Потом перестал видеть смысл в том, что делаю. А потом умерла Кками. И всё. Как будто последняя нитка оборвалась. И мир стал серым. Совсем. Доктор Ким слушала. Не перебивала. Иногда кивала едва заметно, просто давая понять, что она здесь. — А потом, — Хёнджин запнулся, покусывая потрескавшуюся губу. — Потом я встретил кое-кого. Слова повисли в воздухе. Он услышал их как будто со стороны и вдруг понял: он только что сказал это вслух. Второй раз в жизни. Первый был пять минут назад, когда он признался в этом себе. Теперь другому человеку. — Врача, — продолжил он. — Травматолога. Я сломал руку, и он... он был в розовом свитере. И я увидел этот розовый. Понимаете? Я полгода не видел ничего, кроме серого. А его свитер был точно розовым. Он замолчал. Доктор Ким сняла очки, протёрла их краем халата и снова надела. — Вы сказали сейчас очень важную вещь, Хёнджин. Даже две. Первая: выгорание началось до смерти собаки. Это значит, что депрессия не была реакцией на одно событие. Она накапливалась годами. И второе: вы увидели цвет. — Это глупо звучит, — пробормотал он, смотря на свои колени. — Нет, — она покачала головой. — Это не глупо. Это хорошо. Ваш мозг начал различать то, что раньше отфильтровывал. Это не чудо, это нейробиология. Но то, что триггером стал человек – это важно. Она взяла бланк рецепта. — Я выпишу вам ту же схему, что и раньше. Но теперь с одним условием. — Каким? — Если почувствуете, что снова проваливаетесь, то не ждёте месяц. Не ждёте, пока кончатся таблетки. Приходите сразу. Или хотя бы звоните. Хорошо? — Хорошо. Она протянула рецепт. Хёнджин взял его. Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь. — И ещё, — доктор Ким чуть улыбнулась. — Тот человек в розовом свитере. Не уходите от него если вдруг испугаетесь. Хёнджин не ответил. Просто кивнул и вышел в коридор, сжимая рецепт в руке. Из клиники он вышел, когда солнце уже начало клониться к вечеру. Свет изменился: утренняя мутная белизна сменилась густым, почти оранжевым оттенком, пробивающимся сквозь серую дымку облаков. Хёнджин замер на крыльце, подставив лицо этому свету. Он всё ещё был серым. Но серый бывает разный. Этот был теплее. Рецепт лежал в кармане куртки. Бумага уже нагрелась от тела, и Хёнджин время от времени касался её кончиками пальцев — просто чтобы убедиться, что она там. Что разговор был. Что он не придумал. «Не уходите от него, если вдруг испугаетесь», — повторилось у него в голове. Он тряхнул головой, отгоняя мысль. Сейчас не об этом. Сейчас — аптека. До аптеки было минут пятнадцать пешком. Он знал дорогу: та же улица, что вела к его дому, только свернуть на перекрёстке не налево, а направо. Аптека была маленькой, круглосуточной, с вечно перегоревшей буквой «А» в вывеске. Он шёл медленно. Город начинал вечереть. Зажигались первые фонари — пока ещё тусклые, размытые в сумерках. Витрины магазинов отсвечивали жёлтым. Людей на улицах стало меньше, и шаги Хёнджина звучали гулко, одиноко, но не пусто. В кармане завибрировал телефон. Хёнджин вздрогнул и вытащил его. На экране — пуш-уведомление от новостного портала. Не Феликс. Он поймал себя на том, что ждал. Каждый раз, когда телефон подавал признаки жизни, внутри что-то дёргалось. Не сильно. Но ощутимо. Аптека показалась из-за поворота — знакомая вывеска с перегоревшей буквой, большое окно, за которым горел холодный люминесцентный свет. Хёнджин толкнул дверь. Внутри пахло спиртом и высушенными травами. В очереди стояли двое: женщина с ребёнком и старик с палочкой. Хёнджин встал в конец очереди. Рецепт вытащил из кармана и держал теперь в руке — бумага чуть помялась по краям, но текст был чётким. Он перечитал название препарата. Тот же самый, что и полгода назад. Очередь двигалась медленно. Женщина с ребёнком долго спорила о дозировке. Старик пересчитывал мелочь. Хёнджин просто стоял и смотрел в одну точку. Мысли были спокойными. Не радостными, не грустными — просто спокойными. Как вода в стакане, который долго трясли, а потом поставили на стол и перестали трогать. Он получил лекарство. Небольшая коробка, белая, с синей полосой по краю. Аптекарь что-то объясняла про приём, но Хёнджин слушал вполуха. Он знал эту инструкцию наизусть. По одной таблетке утром. Запивать водой. Не смешивать с алкоголем. — Спасибо, — сказал он и вышел на улицу. Сумерки сгустились. Фонари горели теперь в полную силу и они были жёлтыми. Не серыми. Хёнджин остановился и посмотрел на них. Жёлтый свет растекался по асфальту лужицами, дрожал на ветру, отражался в окнах припаркованных машин. Жёлтый. Он не улыбнулся, но где-то внутри что-то сжалось так, как сжимается сердце, когда слышишь знакомую мелодию после долгой разлуки. Он пошёл дальше. Путь лежал через небольшой сквер, сокращая дорогу к дому. Коробка с таблетками лежала в пакете, который тихо шуршал при каждом шаге. Именно тогда он услышал писк. Жалобный, приглушённый писк, заставивший его остановиться и начать искать. В мусорке, в черном пакете, парень обнаружил маленького щенка с изогнутой под не анатомическим углом лапкой. — О Господи, кто это с тобой так..? — Хёнджин достал щеночка, сразу прижимая к груди и закрывая курткой от ветра. — Сейчас, сейчас я что-нибудь придумаю. Парень нервно кусал губу и вспомнил, что Феликс вероятнее всего может помочь. — Феликс, здравствуйте! — Хёнджин замялся, чуть волнуясь, ведь это был его первый телефонный звонок за долгое время. — Вы в клинике? Я могу прийти? Это важно. Парень дождался пока чуть удивлённый голос в телефоне сказал ему: «Да, конечно, Хёнджин, приходите.» Хёнджин сбросил вызов и побежал. Он не помнил, когда в последний раз так бежал. Не шёл быстро, не торопился, а именно бежал, хватая ртом холодный вечерний воздух. Кроссовки скользили на мокром асфальте. Пакет с лекарствами колотился о бедро. Правая рука, ещё слабая после гипса, прижимала щенка к груди, а левая балансировала в воздухе, помогая удержать равновесие. Щенок под курткой затих. То ли уснул, то ли просто обессилел. Хёнджин чувствовал, как бьётся его маленькое сердце – часто, часто, как испуганный мотылёк. Клиника была в пятнадцати минутах ходьбы. Бегом – семь. Он почти упал на повороте. Подошва зацепилась за край бордюра, и Хёнджин по инерции пролетел вперёд, чудом удержавшись на ногах. Щенок внутри куртки испуганно пискнул. — Прости, прости, — выдохнул Хёнджин, поправляя куртку. — Ещё чуть-чуть. Он не знал, зачем извиняется перед собакой. Наверное, просто потому что впервые за полгода ему было не всё равно, что чувствует кто-то рядом. Дверь клиники была ещё открыта – свет горел в окне приёмного отделения. Хёнджин дёрнул ручку на себя и буквально ввалился внутрь. Со стороны это, наверное, выглядело дико: запыхавшийся парень с безумными глазами, одной рукой прижимающий к груди что-то спрятанное под курткой, понятия не имеющий, куда идти. Медсестра за стойкой подняла голову. — Вы к кому? — К доктору Ли, — выдохнул Хёнджин. — Феликсу. Он ждёт. — Второй кабинет направо, — она кивнула в сторону коридора. — Он предупредил, что вы придёте. Хёнджин не стал ждать больше ни секунды и помчался к нужному кабинету. Дверь открылась раньше, чем он успел постучать. Феликс стоял на пороге, без халата, в той же рубашке, в которой был в тот день, когда Хёнджин пришёл с переломом. За его спиной, на столе, горела настольная лампа, лежали раскрытые папки и стоял ноутбук с погасшим экраном – похоже, он задержался допоздна. Увидев Хёнджина, он сразу шагнул в сторону, пропуская. — Заходи. Что случилось? Хёнджин вошёл. Расстегнул куртку и показал щенка. — Я нашёл его у мусорки, — голос всё ещё сбивался после бега. — В пакете. Кто-то выбросил. Лапа... посмотри на лапу. Феликс ничего не сказал. Просто протянул руки – осторожно, очень осторожно – и принял щенка. Тот был крошечный, серого цвета, с мокрой от слюны мордочкой и закрытыми глазами. Лапа висела под неестественным углом, и Хёнджин, глядя на неё, почувствовал, как фантомно ноет собственная рука в том месте, где когда-то срослась кость. — Перелом, — тихо сказал Феликс. — Но не сложный. Я смогу зафиксировать. Он положил щенка на кушетку. Движения его стали быстрыми, отточенными – Хёнджин уже видел эти руки за работой, когда они накладывали гипс ему самому. Феликс открыл шкафчик, достал бинты, маленькую шину, антисептик. — Он не кусается? — спросил он через плечо. — Нет. Он вообще... никакой. Просто дрожит и скулит. — Хорошо. Тогда придержи его. Разговаривай с ним. Пусть слышит голос. Хёнджин подошёл ближе. Опустился на корточки рядом с кушеткой, положил ладонь на голову щенка – крошечную, тёплую, почти невесомую. — Эй, — сказал он тихо. — Всё будет хорошо. Этот человек – он хороший. Он меня полечил. И тебя полечит. Феликс ничего не сказал, но уголок его губ чуть дрогнул. Он накладывал шину быстро и аккуратно, стараясь не причинять лишней боли. Щенок тихо скулил, но не дёргался – только смотрел на Хёнджина чёрными, блестящими, бесконечно доверчивыми глазами. — Готово, — Феликс выпрямился. — Теперь ему нужен покой, вода и немного еды. Ты оставишь его себе? — Да, — ответил Хёнджин, и это «да» прозвучало так же уверенно, как утром, когда он сказал «надо сходить к психиатру». Феликс посмотрел на него. Потом на пакет, который Хёнджин, сам не заметив, поставил на край кушетки. Пакет накренился, и оттуда выпала коробка с антидепрессантами. Покатилась по полу и замерла надписью вверх. Тишина. Хёнджин замер. Воздух в лёгких будто кончился разом. Он смотрел на коробку на полу и не мог заставить себя поднять глаза. Потому что стыд – это не когда у тебя болит. Стыд – это когда кто-то видит, как сильно у тебя болит. Феликс наклонился. Поднял коробку. Повертел в руках не глядя на надпись. Просто взял и протянул Хёнджину обратно. — Спрячь, — сказал он тихо. — А то ещё затопчут. У меня тут вечно кто-то что-то роняет. Хёнджин поднял глаза. В горле стоял ком. Феликс смотрел на него без жалости, без любопытства, без желания залезть в душу. Просто смотрел и молча давал право не объяснять. — Спасибо, — выдавил Хёнджин. — За что? — За то, что не спросил. Феликс улыбнулся краем губ. — Я спрошу когда-нибудь. Если ты захочешь рассказать. А пока... — он кивнул на щенка. — У тебя теперь пациент. Справишься? Хёнджин посмотрел на спящего щенка. На крошечную забинтованную лапу, которая теперь была в порядке. На мокрую серую шёрстку, которая когда-нибудь окажется совершенно иной. — Справлюсь, — сказал он. И впервые за долгое время поверил в то, что сказал.