Скитальцы

Вопрос, на самом-то деле, был бесполезным: каким-то образом мне в голову впечатался восточный акцент его голоса, пусть вчера я под него откровенно дремала. Но все равно приятно услышать, как мужчина, которого, как я теперь знаю, зовут Шахин аль-Сафина, отвечает: — Все верно. Позвольте узнать, с кем говорю я? — Я, наверное, не представилась вчера. Простите, плохо помню. Мы виделись около десяти вечера в Даунтауне, и вы отвезли меня в гостиницу. — То-очно, — тянет Шахин с легкой усмешкой, и его голос, кажется, несколько теплеет. — Надеюсь, у вас не было неприятностей? В поездке вы очень сильно волновались, что скажет ваш парень. Против воли из меня выходит смешок, и часть клубничной матчи проливается на стол. Пока я быстро вытираю все салфетками, мужчина с ноутбуком смотрит на меня очень неодобрительно. — Нет, проблем не было. Простите, а… что еще я вам рассказывала? — В основном жаловались на местный алкоголь и расизм в профессиональной сфере. Интересный выбор тем. И, признаться, дискуссия была настолько интересной, что я тоже ввернул несколько своих тезисов. — Хотя бы удалось чуть-чуть вас развлечь. — О, это несомненно. Неловкая пауза. Я отпиваю из стакана, пытаясь вспомнить, зачем вообще позвонила по номеру. — В гостинице мне сказали, — наконец перевожу я тему, — что вы оплатили номер. Скажите, сколько я вам должна? — Право, не обижайте меня, — Шахин издает смешок, и в этом смехе мне почему-то тут же слышится богатство. — Я помог вам, не ожидая какой-то выгоды, но просто потому что не мог оставить человека в беде. — Я знаю. Но все равно хотела бы вас отблагодарить. Может… — тут я запинаюсь. На языке вертелось: «Может, отплачу услугой?», но я тут же осекаю себя, лишая его любой возможности свести разговор к сексу. Шахин, очевидно, слышит мою нерешительность. — Вашей благосклонности более чем достаточно. Разве что… если у вас найдется время, не хотели бы где-то пересечься? Вы забыли куртку у меня в машине, а ваш адрес спросить я не рискнул. — Боги, — я вновь смеюсь, подпирая лоб ладонью. — Конечно. Простите. Еще немного, и я начну сомневаться, что вы существуете с такой-то учтивостью. Во сколько вы свободны? Я могу подъехать в Даунтаун завтра к шести. — Меня вполне устроит. — Тогда… — Но позвольте все-таки узнать, как к вам обращаться. Итак, сколько раз за этот диалог я уже неловко смеялась? Подавляя очередной смешок под гневным взглядом мужчины с ноутбуком, а точнее, без ноутбука, потому что свое рабочее устройство он запихнул в сумку, я представляюсь: — Просто Индранилика. — Вы из Индии? — Не совсем. Из местной диаспоры. — Вот как. Что ж, тогда до встречи, Индранилика.

***

Итак, основная вещь, которая меня раздражала в прослушиваниях с тех самых пор, когда я подобралась поближе к Голливуду — это то, что они затягиваются абсолютно неконтролируемо. Все кричат о том, как важно приходить вовремя, но никто не говорит, что после этого «вовремя» приходится сидеть еще час, а то и два, а то и семь, и в конце концов тебя могут просто-напросто отправить домой. Поэтому я и назвала шесть вечера. Нужно было взять с запасом. На студии меня встречают каким-то жалостливым кивком, и причину я понимаю: появляюсь тут уже не первый раз за месяц. Ничего, говорю уже знакомой девушке. Все опыт. Девушка соглашается, но, очевидно, не верит ни одному моему слову. Я и сама понемногу теряю надежду. Вчера в разговоре с Шахином я неосознанно подняла тему расизма, и в моменте думаю об этом неприлично много, когда режиссер протягивает мне сценарий: — Читайте за Амину. — Я подаюсь на роль Хлои, — холодно улыбаюсь я. — Простите, мы уже выбрали актрису, — быстро и бессовестно врет режиссер, и мне приходится читать реплики горничной Амины. А затем ему еще хватает такта спросить: — Скажите, а вы можете говорить нормально, с акцентом? С прослушивания я ухожу быстро и недовольно. Реплики, кстати, читала, и акцент усиленно выдавливала с подкорок национального самосознания, запихивая гордость куда подальше; но, очевидно, на моем лице мнение отражалось слишком отчетливо, так что вскоре меня неискренне поблагодарили и отправили домой. До встречи с Шахином остается более четырех часов, дневной лимит на кофе потрачен, и в процессе бессмысленной ходьбы по Аллее Славы я заскакиваю в нишевый театр мюзикла, где иногда проверяю вакантные роли для постановок. На этот раз на ресепшене никого нет. Я проскальзываю в приоткрытую дверь зрительского зала, — может, мне повезет, и я встречу режиссера, — но и там пусто. Даже репетиция не идет. То, как я прохожу по красному ковру к сцене, напоминает мне время учебы в колледже, и тело наполняется необъяснимым липким стыдом. Я ловлю себя на мысли, что проблема не в колледже. И даже не в театре. В рехабе меня предупреждали, что острое чувство радости может вернуться не сразу, и все же сердце снова ухает вниз, когда я осознаю, что не помню, что вообще делает меня счастливой. Когда-то это был Чезаре. Но это было давно, еще до рехаба, поэтому не считается. — Вы кто? Я оборачиваюсь, понимая, что в попытках проанализировать, в какой момент моя жизнь пошла не туда, успела дойти до самой сцены, а из зала на меня смотрит женщина средних лет. Не ресепшионистка. Ее я помню. Вместо того, чтобы извиняться, решаю попытать удачи. — Я искала режиссера. Хотела спросить про вакантные роли будущей постановки. — А вы хоть знаете, какой будет новая постановка? — изгибает бровь женщина. — И это тоже хотелось бы узнать. — В этом году мы ставим «Кабаре», будем набирать актрис массовки. Прослушивания будут только в феврале. Можете оставить свою почту, мы вышлем напоминание о датах регистрации. — Вы режиссер? — Продюсер. В каких постановках вы участвовали ранее? Я улыбаюсь еще шире, отчаянно вопрошая небеса, почему разговор не мог закончиться на реплику раньше. — Я пела в массовке в школьных спектаклях. Профессионально мне еще не удавалось поучаствовать в постановках. — Играли в каких-нибудь фильмах? Состоите в гильдии киноактеров? Какой колледж окончили? Кажется, с каждым новым покачиванием головы доверие продюсера ко мне падает с астрономической скоростью, а я начинаю догадываться, что, возможно, мои неудачи на прослушиваниях были связаны не только с расизмом. Однако я все равно держу мину при плохой игре, и рапортую живо: — Большинство подобных вещей требует опыта, а не таланта, который у меня, могу заверить, есть. Я бы не хотела, чтобы мои жизненные неудачи так повлияли на настоящую карьеру. Может, я не добилась ничего пока что, но я настроена работать на получение лучшего результата, — по лицу продюсера понимаю, что говорю примерно то же, что каждая вторая любительница. — Вы ничего не потеряете, если прослушаете меня вместе со всеми. — Послушайте, — произносит продюсер медленно. Не так, словно объясняет простые вещи глупому ребенку — скорее подбирает слова для чего-то сложного и абстрактного. — Вы амбициозны и говорите правильные вещи, этого не отнять. Может, вы даже талантливы. Но вы в Голливуде. Если не можете сделать себе визитную карточку, которая выделит вас среди остальных, здесь вам делать нечего. Примите это как совет опытного человека и, если в дальнейшем будете замахиваться на крупные проекты, придумайте легенду получше. — Но на прослушивания прийти-то можно? Выходя из зала, я не чувствую отчаяния, злости, из глаз у меня не текут слезы, и я не спокойна как кремень, засовывая очередную неудачу в коробочку неудач. Просто ощущаю себя странно оторванной от мира и от индустрии. Будто не принадлежу ей. Будто все произошедшее только что — глупый сон, который забуду сразу же, как упаду на наш мягкий матрас и положу голову Чезаре на плечо, попросив прощения. Пускай это плечо бывает холодным — по крайней мере, оно уж от меня никуда не денется.

***

Шахин назначил встречу в нейтральном месте, так что я как-то автоматически предполагаю, что логичным было бы просто передать мне куртку и разойтись. Но еще какое-то чувство подсказывает, что так легко я не отделаюсь. Не ради этого шаталась здесь несколько часов. Его я узнаю сразу. Все еще высокий, все еще усатый и с забранными назад волосами с пробивающимися седыми прядями он выделяется из толпы, а еще очевидно помнит меня, поэтому неудивительно, что я встречаюсь с его взглядом на расстоянии нескольких метров. Взглядом ярко-синих глаз — ни разу не типичных для смуглой кожи и арабского акцента. Шахин выглядит так, будто только что ушел с важного совещания и едва успел снять пиджак, и моя цветастая желтая ветровка у него в руках выглядит если не инородно, то почему-то стильно. Как модный аксессуар. Я легонько машу ему рукой, он в ответ едва-едва поднимает ладонь. — Индранилика, спасибо, что согласились встретиться, — мы жмем руки, и него оказывается очень теплая ладонь. — Ну, в первую очередь куртка нужна мне. Это я вас, наверное, оторвала от чего-то важного? — Нет, нет. У меня как раз закончился рабочий день. Вы торопитесь? Не хотите куда-нибудь зайти? А то я бы с удовольствием поужинал. Ага. Вот в чем была истинная цель встречаться посреди улицы. На лице у меня проскальзывает болезненная усмешка, когда я соглашаюсь. Шахин, судя по всему, хорошо знает этот район — когда я признаюсь, что не могу назвать ни одного знакомого заведения, он очень уверенно заводит меня в уютный итальянский ресторан в бежевых тонах. Из колонок играет тихий джаз, а цены в меню чуть выше среднего. Не уверенная, кто платит, я заказываю пасту. Затем — долгий зрительный контакт. Шахину либо слишком комфортно молчать, либо он ждет, что разговор заведу я. — Вы уверены, что я ничего вам не должна? — наконец задаю я вопрос, ответ на который уже знаю. — Вы ведь мне и счет в баре закрыли. Сколько там было, выше сотни точно? — Признаться, уже не помню, — щурится он как довольная кошка. — Не беспокойтесь об этом — в моменте мне важнее было помочь человеку. — Значит, у вас настолько много денег? — Из ваших уст звучит почти как оскорбление. — Просто ни разу не встречала человека, готового безвозмездно дать первому встречному такую сумму. — И вы, вероятно, решили, что у меня есть скрытые мотивы. — Хотите сказать, я могла подумать иначе? То, что я вам благодарна, не отменяет моих подозрений. — Ну, не знаю, что вам сказать. — Судя по всему, мои слова его не обидели. Шахин демонстративно разводит руками. — Можете, конечно, вернуть мне всю сумму, но вы и сами, вероятно, понимаете, что это ничего не даст. Хотя, если не любите быть в долгу… Внутри медленно начинает вскипать гнев. Хотя бы потому, что по лицу Шахина непонятно, говорит ли он искренне, или пытается меня поддеть. — Хорошо, — я решаю быстро сменить тему, пока не загнала в угол саму себя. — Предположим, я поверила в ваш альтруизм. Кем вы работаете, что можете позволить себе подобное? — До недавних пор я мог бы гордо сказать, что являюсь членом палаты представителей, но, увы, за несколько лет я так и не привык постоянно летать на восточное побережье. Так что сейчас всего лишь заседаю в городском совете Лос-Анджелеса. Он называет это словно самую обычную профессию, но с моего лица падает вся решимость, а слова застревают в горле. Понятия не имея, как реагировать на то, что передо мной сидит, возможно, коррумпированный богач, я могу только выдавить из себя: — Это многое объясняет. Не шутите? — Нет. Можете поискать мою фамилию в интернете, если не верите. — Верю. Просто это неожиданно. — Вас послушать, так я одна большая неожиданность. Усмешка на моих губах больше похожа на гримасу. Вмиг становится стыдно, что я не знаю поименно все правительство собственного штана… Шахин по какой-то очень раздражающей причине, кажется, только раззадорился еще больше. — Вижу, слишком много говорю о себе и даже не спросил, как ваши дела. Может, тоже поделитесь, чем занимаетесь в жизни? — Наслаждаюсь существованием, — отвечаю мрачно, но Шахин почему-то негромко и искренне смеется. Смех у него точно богатый. Что-то среднее между «ха» и «хо». — Это хороший ответ! Наверное, единственно правильный. Ведь что за жизнь без наслаждения? Его смех понемногу утихает, и мы прерываемся ненадолго, чтобы поблагодарить официантку за еду. Тарелку с сырной фокаччей Шахин двигает на середину стола. — Угощайтесь. — Благодарю. Свою пасту я ем с большой гордостью, твердо намеренная оплатить ее сама. Какое-то время трапеза проходит в молчании, и я могу хотя бы попробовать все обдумать. Итак. Мы имеем богатого члена городского совета, который по доброте душевной оплатил все долги первой же девушки, которую нашел блюющей в подворотне. Который отвез ее в отель, не принуждал к сексу, а прямо сейчас, вероятно, готов оплатить любое дорогое вино, если только она вздумает его заказать. Все это кажется настолько невероятным и показным, что не может не вызывать подозрений. С другой стороны, делать какие-либо выводы рано. Очевидно, ближайший вечер я проведу в ожидании прокола, какой-нибудь просьбы, после чего смогу вскочить из-за стола с возгласом: «Я так и знала!»… либо же окончательно испорчу себе встречу с человеком с самыми добрыми намерениями. Телефон рядом с моей тарелкой вдруг начинает вибрировать, я извиняюсь и выхожу на улицу. Конечно, он звонит. Кто же еще. — Ты где? — И тебе привет, Чезаре. По телефону нет той разницы между его голосом и выражением лица, которую я обычно замечаю. Так разговаривать с ним даже спокойнее в какой-то степени. И когда я уже мысленно готова парировать его претензии, Чезаре вдруг спрашивает совершенно спокойно: — Я вижу, ты в Даунтауне. Я еду с работы, тебя подхватить? И это выбивает меня из колеи. Еще сегодня я думала о нем с раздражением и усталостью, но одной фразы хватает, чтобы губы растянулись в легкой улыбке. Я прикрываю глаза. — Давай. Я заскочила в ресторан, могу выйти к перекрестку через минут двадцать. — Хорошо. Тогда буду ждать. Еще несколько секунд я просто стою молча на прохладном воздухе, удивляясь своему волнительному спокойствию. Когда возвращаюсь обратно, Шахин уже заканчивает есть. — Мне надо идти через минут пятнадцать, — сообщаю я с удивительной доброжелательностью. Шахин понимающе кивает. — Молодой человек? — Да. Я, вроде бы, упоминала о нем тогда? — Помню, помню. Кажется, он предприниматель? — Владелец сети отелей. — И вы еще говорили, что моя профессия удивительная. Я усмехаюсь — уже без настороженности. Шахин же вдруг склоняет голову вбок: — Простите, я не могу не спросить. Как у вас дела с работой? Вы с такой страстью рассказывали о ней в тот вечер, что меня не отпускает мысль о проблемах, о которых я до сих пор не задумывался… Не до конца понял, вы актриса? — Вроде того, — я вздыхаю. Сейчас тема кажется мне относительно безопасной — может, потому что Шахин с его арабским акцентом сможет хоть что-то уловить? — В профессиональной среде и для белых людей хватает конкуренции, а когда у тебя специфическое происхождение, мир сужается до двух-трех человек. Ставки и требования куда выше. Глупые комедии позакрывали под предлогом политкорректности. На многие роли сейчас якобы рассматривают лиц любой расы, но в итоге просто отклоняют без объяснений. — Соболезную, и могу вас понять, — кивает Шахин. Впервые за весь вечер я не вижу улыбки под его усами. — Мне тоже знакомо подобное, пусть и не в такой степени. И что же вы планируете делать? — Продолжать пытаться, — я пожимаю плечами. В голосе скользит усталость от того, что все мои мысли приходится сводить к этому неутешительному выводу. Я хочу было уточнить, что опустила в своем рассказе слишком много личных ошибок, но лишь повторяю тупо: — Продолжу пытаться. На лицо Шахина возвращается улыбка — на этот раз с интонацией поддержки и одобрения. — Мне нравится ваша позиция. Искренне желаю вам верить в свою цель и ни перед чем не останавливаться. — Можно спросить? Почему вы стали политиком? Только честно. — Какой интересный вопрос. Шахин смотрит мне прямо в глаза, и я не отвожу взгляд. Это оно. Тот момент, когда я пойму, смогу ли доверять этому человеку. Наконец он говорит, — и отвечает с такой холодной интонацией, что я понимаю — это правда. — Я пошел в политику, чтобы создать такую страну, в которой мне бы хотелось жить. И еще я понимаю — я задела его за живое. В Шахине аль-Сафина все-таки есть что-то человеческое.