Pharaoh Curse

Йель, 1998 г. - …Представьте перед собой античного человека. Представьте так, как думаете о своих друзьях, о партнёре или родственнике. Подумайте, как рассказать о нём: «Это Стейси, она любит кофе, кошек и кататься по парку на велосипеде.». По огромной аудитории в полумраке прокатилась волна перешёптываний и переглядываний, стихшая сразу, как рослый профессор вывел на проекторе следующий слайд. Перед сотней живых студентов предстали пронумерованные останки, разложенные на брезентовом полотне поверх красной земли. Такие же глиняно-рыжие, они были неузнаваемы за исключением выразительного черепа, в котором замечалась работа древнего зубного врача. - Это Хети. Он любил море, своего пса породы басенджи и не умел читать, - продолжил профессор после короткой паузы. – Иногда приятно представлять, что археология может дать ответы на все вопросы, но это, увы, не так. Зачастую мы довольствуемся домыслами и мутными трактовками, а где-то там, в египетском мире мёртвых Хети слышит, как я о нём говорю и думает: «Я ненавидел эту собаку, но угораздило же нас умереть в один день...».                                                                     ****** Гиза, 1999 г. - Джимми, где батарейки? Самый низкий студент экспедиции в страхе скрёб спиной о тысячелетнюю каменную стену гробницы, беззвучно шевеля обветренными губами. Батарейки. Ни одно слово никогда не вызывало ни в одном живом человеке такого животного ужаса, как пресловутые батарейки в Джимми Уоллесе. Снаружи жарило солнце. Суровое, дневное египетское солнце, накалившее песок в Гизе до состояния, когда он вот-вот начнёт превращаться в стекло. Экспедиция порядком задержалась, разбивая лагерь вокруг безжизненной жёлтой кручи, в которой теперь зиял чёрный проход идеальной прямоугольной формы. От палаток туда уже тянулись целые лианы толстых проводов, накалившиеся вместе с песком. Техника не работала. - Я ещё раз спрашиваю, где батарейки? Профессор лютовал. Среди пёстрой стайки, содержавшей студентов, учёных и местных копателей нервно перемещался высоченный человек, во внешности которого можно увидеть кого угодно, но не человека науки. Профессор Валери был ростом под два метра и с виду сильно напоминал медведя фигурой и косматой гривой тёмных волос, с огромным трудом упрятанной в косу. Это воинственное нечто то и дело перешагивало через разбросанных повсюду маленьких человечков, одним из которых был Джимми Уоллес. Самый низкий студент экспедиции, забывший батарейки в уехавшем грузовике, в котором везли оборудование. Перешагнул – и иди дальше, казалось бы, не трогай смертных, о, обладатель учёной степени, имеющий полное право упоминать это в диалоге с каждым новым человеком в своей жизни. Нет, надо было схватить за настиранный мамой белый воротничок и затащить в страшный тёмный угол, пахнущий тысячелетней пылью. - В машине… - бледный от ужаса мальчишка чувствовал, как к горлу подступает ком. Профессоровы глаза всегда вызывали у Джимми первобытный ужас. Ему казалось, что так смотрят эти огромные хищные птицы в документальных фильмах про природу. Вроде гарпий или орлов. Глаза у него были серые, с ассиметричным прищуром справа из-за длинного шрама, похожего на рыболовный крючок. С этим всем просто ужасно сочеталась привычка во время диалога забывать, что нужно моргать. Хоть иногда. И сейчас бедному Джимми приходилось выдерживать на себе этот взгляд, почему-то имевший на девушек совершенно обратный эффект. Но он не был девушкой, даже не близко. А потому ужасно хотел расплакаться. - В машине, - эхом повторил профессор, кивая и на радость Джимми отводя взгляд в сторону. – А машина где? А машина уехала. Джимми, сынок, я тебя обожаю. Сарказм, разумеется. Бедового Джимми не может никто обожать. Кроме мамы. Он и сам это знал, а потому съёжился больше, чувствуя, как чужие огромные ручищи сжимаются у него на плечах в стальные тиски. Никто не должен подводить профессора. Особенно когда он ходит и предвкушает великое открытие. - Мне так жаль, правда, я отвлёкся на всех и забыл их там, в сумке, а когда вспомнил, Амир уже уехал вместе с ними и с моими вещами… - губы предательски задрожали, и он отвернулся, надеясь, что эта провокационная картина спрячется за растрёпанными волосами. - Слава Господу, ты уже себя наказал, оставшись без своих книжек, иначе я бы сделал из тебя очередной артефакт античной эпохи. Ты знаешь, как всё это для меня важно и всё равно косячишь. Напомни, Джимми, - неприлично волосатые ручищи профессора наконец отпустили его плечи. – Каким было моё условие твоего участия в поездке? - Беспрекословно вам подчиняться, - Джимми повторил это в сотый, а может быть тысячный раз, как зачарованный. - Вот именно. Знаешь, я готов сделать скидку на то, что ты распереживался, но… - он вдруг замолк, заслышав тонкое и звонкое «профессор!!!». В прямоугольнике солнечного света показалась девчонка в шляпе и с рацией, выглядевшей в её руках комично большой. Запыхавшись, она прислонилась к стене и жестом выразила что-то вроде «сейчас, секундочку». Джимми воспользовался моментом и выскользнул из-под профессора Валери, едва не ткнувшись тому лицом в крайне мужественную грудь. - Там Амир. Обратно едет. Ну, вернее, не он, а… - Линда, - голос профессора неожиданно смягчился до такой степени, что Джимми стало обидно. - В общем, его парни в кузове заметили рюкзак и поняли, что это кого-то из наших. И он послал привезти его сюда, пока они ещё не успели до Каира доехать. Ну и в лагере там что-то приключилось, в общем, там вас хотят. Видеть. А вот ей он улыбается. Чем она лучше Джимми? Тем, что женщина, наверное. Тем, что не косячит и не забыла сраные батарейки. Если бы в Джимми было больше духу, он непременно бы возмутился и сказал: «Если вам были так важны эти батарейки, вы должны были позаботиться о них самостоятельно, а не оставлять на попечение студента!». Однако Джимми был разумным и благовоспитанным мальчиком, а также знал, что если самый главный человек экспедиции, который вот-вот совершит легендарное открытие, будет переживать о таких вещах, открытие это так и не совершится. А в Гизу поедет скорая помощь – спасать человека от инфаркта. Он никак не мог позволить себе взять на себя такой грех. При всём страхе, внушаемом ему фигурой профессора, он всё равно оставался для него кем-то вроде Бога. Данте Валери был тем типом людей, кого встречаешь и провожаешь взглядом с открытым ртом, позабыв о том, чем только что был занят. Линда дождалась кивка, развернулась на пятках и испарилась, оставив трясущегося Джимми наедине со своей неотвратимой судьбой. Неотвратимая судьба, впрочем, моментально потеряла к нему интерес и занялась своим стильным блокнотом в кожаном переплёте. Джимми ужасно хотелось такой же. Но такая вещица – показатель статуса, который у него был, увы, отрицательным. Самый близкий контакт с этим артефактом он имел тогда, когда он с силой прикладывался о его затылок. Чаще, чем можно представить. - Везучий ты человек, - вздохнул профессор. – Иди, встречай Амира. И от души его поблагодари. - Я больше не подведу… - Бегом! – тяжёлый блокнот в кожаном переплёте снова гулко хлопнул о чужой затылок. Всё вокруг было пыльное и всё ходило ходуном. Первый день, первый настоящий день экспедиции не мог быть другим. Путь из Штатов в Египет отнял драгоценные дни и порядком утомил даже тех молоденьких ребят, кто ещё сохранял в себе приключенческий дух. Для такой дороги естественны периодически возникающие склоки и лёгкое раздражение от компаньонов, особенно если вы экономите на всём, кроме раскопок. Иначе финансирование для этой наполовину безумной идеи было не выбить. Как превратить план из серии «пальцем в небо» в результат в виде славно поставленного лагеря, населённого людьми, уверенными в успехе? Надо спросить у профессора Валери. Он с самого начала был головой всей этой операции, плясал перед инвесторами, перед администрацией университета, перед музеями и прочими потенциально заинтересованными лицами, на всю катушку задействовав свою репутацию и славное имя. Сработало: ему дали людей и деньги. Людей неплохих, толковых, денег много, в пределах разумного. А дальше Данте Валери продемонстрировал ещё одно чудо света: выгрыз у Египта все разрешения, доверенности и дозволения. Утёр носы всем, кто до него пытался найти заветную гробницу и поехал первым, фактически застолбив за собой все мыслимые и немыслимые премии и награды, которые посыплются на участников экспедиции блистательным дождём после обязательного успеха. Профессор, несомненно, был удивительной фигурой. Настоящий фанатик археологии. Такое мог вытворять только человек, бросивший семью ради своей одержимости, о чём шептали за его спиной коллеги и недоброжелатели. Мелкие проблемы обустройства делегировались, крупные старательно решались на месте. Данте весь день провёл на ногах и всё-таки заметно метался, пусть и знал, что в первый же день влезть в гробницу не получится. Геологи проверяли своды и ставили балки при необходимости, нанятые местные копатели выкатывали наружу телеги песка, техники ставили оборудование. Студенты ставили палатки и обустраивались. Приключенческий дух умер в Данте ещё давно, когда в Неаполе он получил тепловой удар и узнал, насколько далеко может фонтанировать человеческий организм. Однако теперь, когда он ловил себя на том, как бегает ко входу в гробницу каждые полчаса, чтобы проверить, не приснился ли ему он, этот самый приключенческий дух начинал в нём оживать. Это было чудо. На протяжении двух или трёх сотен лет гробницу искали все, кому не лень, но не находили – был даже период, когда все дружно хотели махнуть рукой и признать её мифом, но вот она, здесь, и Данте был настолько уверен в успехе, что приходил в ярость, если слышал от кого-то тихое «а что, если…». Ошибки быть не может. Это – последнее оставшееся место на земле, где может быть захоронен Аррен. Инспектируя полевую столовую, Данте думал об Аррене. Проверяя готовность оборудования, Данте думал об Аррене. Раскладывая в палатке вещи, Данте думал об Аррене. Аррен не выходил у него из головы. Он – там, за этим проходом, за одной из развилок. Там, где он лежит, настоящая археологическая истерика. Культурный шок. Иного от единственного подтверждённого белого правителя древнего Египта просто не ждёшь. Аррен в древней истории стоял особняком хотя бы потому, что являл собой важную загадку, разгадку к которой никто так и не смог подобрать. Откуда взялся в Египте белый человек с белой армией, покоривший весь край подчистую? Данте был уверен, что ответ на этот вопрос найдётся там. Под землёй. В гробнице человека, который три тысячи лет назад пришёл сюда с войском и после победы издевательски подмял под себя культуру местных до такой степени, что похоронили его как фараона, несмотря на вполне европейские повадки. Аррен являл собой какой-то манящий феномен и имел отвратительную притягательность, будучи героем сотен мифов о жестокости, похоти и разврате такого уровня, что боги, по слухам, устроили ему песчаную версию библейского потопа. Данте видел однажды найденный где-то в Египте барельеф, изображавший типичную для Аррена картину: он, златовласый и с хлыстом, на троне, обводит спокойным взором сверху вниз вереницу рабов на коленях. Была ещё пара любопытных барельефов про то, что с этими рабами делалось после того, как Аррен вставал с трона. И на них никогда не было женщин. А потому история справедливо и небезосновательно окрестила его правителем-педерастом. Когда ищешь фигуру такого уровня, несомненно хоть в чью-то голову начинают закрадываться переживания и странного рода мысли. Конспирологов в экспедиции было немного (если они вообще были и пережили строгий отбор), но Данте не мог не заметить, как периодически кто-то всё же задумывался о том, что захоронение может быть проклято или что-то в этом духе. Эти чужие мысли он пресекал на корню и выражал категорическое несогласие, потому что не верил в любую чушь, которую нельзя объяснить, доказать или хотя бы потрогать. Мало кто знал, что по своему самому первому образованию он был простым копом в Техасе. Отсюда и шрам на лице, и выправка, и телосложение. И неприязнь к мистицизму. Став профессором, он обзавёлся более приятными манерами, очками-авиаторами и только преумножил своё природное обаяние, переросшее из «как коп может быть таким кротким душкой» в «профессор, вас так интересно слушать…». Да, интересно. Расскажи нам, Данте, как тёща оплатила тебе новое образование, чтобы ты поменьше пожирал мозг своей жене и почаще разъезжал по командировкам. И не забудь упомянуть про то, что ты совершенно не терпишь конкуренции. И, конечно, то, что твоё жгучее нежелание делить с кем-то успех частенько заводит тебя в передряги. «Если я оступлюсь, они сожрут меня живьём,» - подумал Данте. Едва перешагнув порог палатки, он небрежно стащил с лица очки и упал на скрипнувшую раскладушку навзничь, хороня физиономию в подушке. Слишком маленькой для него подушке. Неудобное место для сна и жизни – небольшая цена за славу. Да только помнят ли люди имена тех, кто нашёл Терракотовую армию или Помпеи? Вряд ли. И всё же Данте хотел думать, что собственное имя – пустяк по сравнению с тем, какие знания откроются человечеству. Всем от мала до велика интересно поглядеть на диковинки из древности, которые когда-то трогали живые люди, такие же, как современный человек. Предвкушение заставляло даже измотанного первым днём работы Данте пружинить по земле, как по лунной поверхности и порхать туда-сюда, метая распоряжения аки молнии. Но под вечер возраст давал о себе знать. Когда всю свою жизнь упахиваешься ради собственных высоких стандартов, к пятидесяти годам тело уже не выдерживает. Данте было только сорок пять. Он видел людей значительно старше него самого, делающих впечатляющие вещи, однако сам он признавал, что перестарался, а потому в их возрасте исполнить того же вряд ли сможет. Если только не остепенится сейчас. Однако, это в его планы не входило, а потому теперь он лежал лицом вниз на комично маленькой для своего роста раскладушке и чувствовал, как гудят мышцы. На улице под тёмным небом ребята собрались у костра, ибо каждый чувствовал нужду разделить волнения с товарищем. Там было шумно и весело, как слышалось Данте. Но ему совершенно туда не хотелось. Хотелось закопаться в песочек и перетерпеть время до завтрашнего дня, когда можно будет войти в гробницу и совершить то, ради чего все сюда приехали. Или хотя бы начать. - Профессор… - где-то сзади зашуршала палатка. Данте нехотя перевернулся на раскладушке на спину и вздохнул: заходи. Потерев переносицу, он надвинул на лицо очки и встретился взглядом с Джимми, выглядевшим уже куда более стабильным, чем утром. Раз батарейки и другие вещи были теперь при нём, злиться было уже не за что. Данте слабо ему улыбнулся, насколько позволяла общая утомлённость. - Что, совесть заела? – усмехнулся он, взглядом приглашая Джимми сесть на стул рядом. Тот неловко улыбнулся и пожал плечами, мол, вроде того. Когда он присел рядом с раскладушкой на пододвинутый стул, ему показалось, что со стороны они выглядят так, будто профессор трагически умирает от чахотки и это его последние часы жизни. - Я ещё раз хотел извиниться. Наверное, мне не стоило сюда ехать. Данте тяжело вздохнул, качая головой. Для него ситуация перестала быть актуальной сразу, как получивший блокнотом по башке Джимми помчался встречать грузовик. Впечатляюще, насколько кто-то может быть одержим собственными неудачами. Мусолить это профессору не хотелось. Это только лишний раз накрутит мальчишку и сделает его ещё более растерянным и нервным, чем обычно. - Отпусти ситуацию. Ты здесь, потому что ты заслужил здесь быть. В ином случае я бы просто тебя не взял, - профессор ободряюще толкнул его в коленку, насколько смог дотянуться. – Так что прекрати себя жалеть и вспомни, что мы будем делать завтра. И к тому же, почему ты не с остальными? У вас же там костёр. Весело и молодёжно. - Я хотел позвать вас. К нам. - О-о-о, это вряд ли. Точно не сегодня… У меня ноги просто отваливаются, так что с места я больше не поднимусь. Может, завтра. Когда мы уже будем иметь за плечами какую-нибудь находку. В воздухе повис очевидный вопрос. Его суть примерно понимали оба и оба не горели желанием в него углубляться, потому что это могло вызвать неприятное липкое чувство. Сомнение. - А почему вы так уверены… - Джимми, я тебя убью, - Данте перебил его горестным вздохом. – Дай мне помечтать. Уверен и всё. - Но ведь всегда нужно учитывать, что что-то может пойти не так. Я не говорю, что мы ничего не найдём… Просто вдруг что-то обвалится. Или окажется, что там уже ничего нет. - Если так и случится, я подумаю, что это ты накаркал. И оставлю тебя там, в темноте, чтобы там хоть что-то было. Там не может быть «ничего», потому что до нас там никого не было. Угомони своё паникёрское нутро. Нахер это. Ну, скажи? – двумя пальцами он сжал чужое колено и качнул, как будто пытался растолкать Джимми ото сна. - Нахер это, - неуверенно повторил Джимми. – Я постараюсь. - Молодец. Я просто хочу, чтобы ты помнил: ты один из самых сообразительных студентов в этой экспедиции. Ты подаёшь надежды побольше некоторых. Если поработать над собранностью и нервишками, чтоб не шалили, ты далеко пойдёшь. - Вы так считаете? – впервые за день Джимми продемонстрировал что-то вроде радости. - Да. Если когда-нибудь надумаешь бросить археологию, сразу же скажи мне. Я тебя отговорю. Ты ведь пока не надумал? - Нет, профессор. - Вот и славно. Иди, веселись с остальными. Тебе будет полезно. На следующий день желаемой динамики не случилось. Скорее наоборот. Стоило углубиться в гробницу, наладить оборудование и начать аккуратно копать, как обнаружилось нечто, которое профессор Валери потом будет винить в образовавшейся позже жизненной коллизии. Возникло два прохода. Первый – очевидно короткий, тупик в нём проглядывался так близко, что свет фонарика упирался в стену, не рассеиваясь. Второй – тьма. Непроглядная и всепоглощающая. Очевидно, что на второй повесили заградительную ленточку, а в первый полезли всей толпой, наперебой стрекоча, что же там найдётся. Нашлась сраная древнеегипетская подсобка. Всё как по учебнику: кругом горшки. «Сосуды», как их с трепетом называл керамолог. Данте с трудом удавалось себя убеждать, что это тоже важно, что это надо задокументировать и обсмотреть со всех сторон с таким же трудом, как само погребение, когда (если!) оно найдётся. Мозг кричал: «Идиотизм! Кучка голодных людей пришла в ресторан и столпилась у кладовки уборщика!». Из-за всеобщего восторга пасть приходилось держать закрытой, что для Данте было практически невыносимо. Профессору хотелось жестоко убить и керамологов, и египетских чиновников по древностям, нависавших над первыми и, кажется, получающими зарплату за мучительное растягивание процесса. Какое-то время он даже был участником этого действа, понадеявшись, что сможет таким образом его ускорить. Нет. Керамолог Ингрэм собрал вокруг себя плотную стену лиц, естественным образом выдавившую профессора Валери в коридор, поближе к выходу. Справедливости ради, состояла она в основном из студентов, для многих из которых это была первая в жизни такая поездка. И, к большому сожалению, студенты составляли у Данте наибольший процент рабочей силы, не считая египетских копателей, пускать которых в гробницу вперёд себя он категорически отказывался. - Бёрт, - Данте за локоть подтащил к себе доктора Ингрэма, отлучившегося из камеры покурить. – Дай мне хоть кого-нибудь. Хватит твоим горшкам и пары ребят, ничего никуда не денется. - Разве во втором проходе на потолке геологи не высветили трещину? Я бы побоялся тебя туда отпускать. Нужно всё проверить, сам знаешь. Если ты туда потащишь ребят, а вас завалит, оба будем виноваты. Сначала геологи. - Сначала геологи… - эхом вздохнул Данте. Доктор не с первого раза вытащил руку из чужой хватки и поспешил убраться наружу, под палящее солнце. Данте с грустным видом остался у стены и подумал, что тот, в общем-то, прав. Нельзя рисковать безопасностью тех, за кого ты ответственен. И делать это только из-за того, что у тебя шило в одном месте. Но всё же было обидно: разве можно ждать чего-то другого от человека, который фактически променял всю свою нормальную, заурядную жизнь на археологию? Конечно, окружающие не обязаны были с этим считаться и не обязаны были ему потакать. Но Данте привык, что все потакают. Последовав примеру доктора, профессор Валери отправился курить. К тому моменту камера с «сосудами» снова поглотила всё внимание. Копатели за неимением задач слонялись где-то у палаток, а лагерь выглядел совершенно опустевшим и мёртвым. Данте остановился возле заветного второго прохода, прислонившись спиной к стене прямо рядом с тьмой. Оттуда веяло прохладой – ещё одна причина туда наведаться. Отсюда хорошо слышалась возня в камере с горшками, лекции Ингрэма и радостные писки археологического молодняка. А Данте разъедала непримиримая скука. Он закурил, уставившись в стену. Чем дольше он смотрел на огороженный проход, тем упорнее ему в мозг лезли разного рода мысли. Трещина в потолке – это ерунда, мы же пойдём не по потолку, а по полу. Надо хотя бы начать. Надо хотя бы попробовать, разведать, взглянуть, нужно ли вообще копать. Вдруг там всё лежит и ждёт нас? Рядом тихо кто-то пристроился. Данте нехотя отлип от стены и взглянул сверху вниз. Взгляд упёрся в знакомую макушку. - Ты почему не слушаешь Ингрэма? – невесело спросил профессор, ткнув Джимми локтем в бок. - Я с вами хочу. - Горе ты моё луковое... Возможно, Джимми успел пожалеть о том, что решил присоединиться к профессору, так как тот для надёжности водрузил ему на плечо свою тяжеленную руку. Зажав сигарету в зубах, Данте полез в болтавшуюся на плече сумку за второй. Жест Джимми в духе «спасибо, не надо» остался незамеченным к большому его сожалению. Пришлось принять дар от высшего существа и делать вид, что умеешь курить. Они стояли молча. Джимми изредка глухо и задушенно кашлял. Профессор был где-то не здесь, всё ещё буравя взглядом стену перед собой. По мере того, как кончалась сигарета, кончалось и его терпение. Нет, подумал он, так не пойдёт. Всё это не про меня. Про меня – обогнать свою группу и упасть с кручи, подвернув ногу, а оставшуюся часть поездки проходить с костылём. - Джимми, - позвал он, туша окурок пальцами. – Сходи-ка до палаток и принеси мне плёнку для фотоаппарата. Поснимаю наши сосуды, чего уж стоять без дела. - Я оставлю вам сумку, чтобы с ней не бегать? - Джимми дождался кивка и передал профессору лёгкий зеленоватый рюкзак. Данте ястребиным взглядом пронаблюдал, как мальчишка быстрым шагом направляется к палаткам, маячившим брезентовыми силуэтами в пустыне. Поправил шляпу. Вытащил из сумки увесистый галогеновый фонарь. Чужой рюкзак аккуратно поставил к стене так, чтобы об него никто не запнулся. Перешагнуть заградительную ленту было очень легко, как будто она совсем ничего не значила. «Ропщут облака, - подумал он, щёлкая кнопкой фонарика. - Тихо дует ветер, и моя душа жаждет встречи с Богом.»