всплеск тихой заводи

Астарион мгновенно выходит из сладкой полудрёмы медитации, когда слышит хруст сухих веток. Ночной гость старается не издавать шума, но вампир ловит с поличным, из вежливости направляя острие в его сторону. — В следующий раз, дорогой, рискуешь остаться со второй дыркой в боку и совершенно без крови, — хищно улыбается Астарион с явным сарказмом. Он прячет кинжал за пояс и делает небольшой шаг навстречу ночному гостю. Хальсин сжимает его в объятиях — горячих, пахнущих травами и мужским потом; сердце бьётся в широкой грудной клетке, и Астарион от этого натурально дуреет. С момента их первой близости прошло не более недели, но раны на боку Хальсина уже затянулись, оставив после себя несколько красных рваных полос. Всё же, в одном месте пришлось вскрывать нагноившуюся ткань и промывать тщательнее — там, где клыки Астариона вошли глубже всего. Он долго извинялся и почти клялся в том, что спилит себе клыки под корень. Клятву Хальсин не принял. — Это всего лишь тело, — говорил он, успокаивая вампира, — Шрамом больше, шрамом меньше, но ничего не изменится. Это по-прежнему я. Они продолжают скрывать свои по-своему странные отношения от других — ранним утром, пока все ещё спят и других дел не предвидится, Хальсин уходит в лес, а Астарион незаметно следует к своей палатке и ложится на несколько минут в ненагретый спальник, чтобы сделать вид, что всю ночь он провёл у себя. Но сейчас, под покровом ночи, они могут позволить себе всё, что угодно. Почти всё. Хальсин знает, кем был Астарион до их встречи — напившись на празднике до беспамятства, вампир вывалил ему всю правду разом и, уткнувшись лицом в мускулистое загорелое плечо, разрыдался от бессилия и ненависти к себе. Астарион на самом деле не любит большого скопления людей, которые ждут чего-то от вампира, хоть и обожает наигранно сиять на публику — Хальсин знает и это. И то, как иногда подрагивает левая рука, и Астарион всеми силами пытается это скрыть. — Я хочу кое-что тебе показать, — загадочно произносит Хальсин, обнимая Астариона за плечо, когда они уходят из лагеря. — Неужели ты снова нашел кладбище единорогов? — смеётся Астарион, щурясь, как довольный кот, и послушно следует за ним, шагая след в след и уклоняясь от норовящих оцарапать лицо ветвей деревьев. Они забираются глубоко в чащу, туда, где воздух заметно тяжелее и теплее — он пахнет влажной корой, почвой и мелкими лесными цветами. Ночная птица тихо посвистывает и перебирается с дерева на дерево, желая услышать ответ сородича. Уловив где-то вдалеке свист, птица взмахивает крыльями и улетает прочь, оставляя Хальсина и Астариона наедине друг с другом. — Ты решил показать мне глухую темень? Очень романтично с твоей стороны, — Астарион запускает ладонь в прохладную влажную траву и проводит, едва ли касаясь бутонов кончиками пальцев. — Это не совсем то, но если тебе нравится, можем остаться, — Хальсин опускается на одно колено и накрывает ладонь вампира своей, — Но, вообще, нам нужно туда, — кивает в сторону природной шторы из ветвей плакучей ивы. Астарион целует его первым, подаваясь вперед без излишних раздумий: прикусывает нижнюю губу друида, чуть оттягивая, и тут же зализывает выступившую капельку крови. Хальсин сгребает его в объятия свободной рукой и отвечает, углубляя поцелуй, и Астарион чувствует на языке древесную терпкость, щекочущую нёбо. Он цепляется пальцами за одежду Хальсина, желая чуть большего, но тот разрывает поцелуй с неким сожалением: — Потерпи немного, — его голос слишком серьёзен, — Иначе мы снова остановимся на полпути. — Снова? — Астарион ведёт бровью. — Именно. Перед тем, как подняться, Хальсин срывает один из цветков — тёмно-синий, с мелкими вытянутыми лепестками, и заправляет его в серебристые, слегка спутанные пряди волос Астариона. — Теперь ты мой, — улыбается Хальсин, помогая вампиру подняться и отряхнуть одежду. — Друидская метка, очень смешно, — Астарион наигранно морщится, но не притрагивается к волосам, не убирает. Они идут вперёд, пробираясь через низко висящие ветви, и спускаются к самому берегу. Полная луна отражается в почти недвижимой глади воды. Тихо. Хальсин без стеснения стягивает рубаху через верх, не расстегиваясь, и на мгновение оборачивается на Астариона — тот наблюдает, заинтересованно склонив голову. Наступив носком одной стопы на пятку другой, друид стягивает сапог, потом второй. Ослабляет пояс штанов и скидывает с себя грубоватую на ощупь ткань, оказываясь полностью обнажённым. Астарион изучает его, рассматривая и желая запомнить лучше, чем в палатке — тогда он полагался больше на собственные ощущения: на обоняние, осязание и вкус, но теперь, при свете луны, можно было положиться и на зрение. Зрелище того, как друид раздевается — совершенно без стеснения и с животной дерзостью, лишает вампира дара речи. Нет, он не желает останавливать или перебивать, скорее, хочет высказать восхищение, но его понимают и без слов. У Хальсина широченные плечи, настолько сильные, что, кажется, в случае угрозы он может взгромоздить на них весь отряд и без труда унести в безопасное место; мощная спина с четко очерченными под загорелой кожей мышцами и округлые тяжёлые ягодицы, которые хочется кусать и сжимать до появления синяков. — Что скажешь, звезда? — Хальсин оборачивается на вампира через левое плечо. — Скажу, что в тебе нет ни капли стыда, — отвечает Астарион, и дыхание его сбивается от предвкушения, — Иди сюда. — Лучше ты. Хальсин смеется — низко, хрипловато — и, развернувшись, с громким всплеском ныряет в холодную воду, скрываясь на несколько секунд в её темной глубине. Он поднимается на поверхность, отфыркиваясь от воды, и мокрые волосы липнут к его лицу и мощной шее. — Бодрит, — улыбается он и взмахивает головой, как зверь — капли скатываются с прядей и летят в воду, вновь сливаясь с ней в одно целое. Астарион неуверенно снимает обувь, оставляя её у одежды Хальсина, подходит к самой кромке и, брезгливо касаясь воды пальцами, тут же отдергивает ногу: — Ты с ума сошел, она же ледяная! —возмущается Астарион, делая шаг назад, — Я эльф, а не морж! Моя нежная кожа не допустит... — Твоя нежная кожа будет согрета почти сразу, как ты зайдешь, — Хальсин, покачиваясь в воде, подплывает чуть ближе и раскрывает руки для объятий, — Считай это небольшим испытанием. Ну же, я не хочу тебе навредить. Астарион мнётся, колеблется, но всё же сдается, когда видит, с какой нежностью смотрят на него медово-жёлтые глаза. Возится с застёжками на своей одежде, снимает, но не настолько аккуратно, как обычно, и укладывает на камень — так, чтобы на ткани не попало ещё больше песка. Обнаженный, со множеством шрамов на бледном теле, он робко ступает по влажному песку, вновь трогая ногой воду — и чего только ожидает? — Это... абсолютное безумие, — шипит он, заходя в воду. Грудную клетку спирает в одно мгновение, и Астариону кажется, что он разучился дышать, — И, ах, чёрт!.. Он не успевает договорить: крепкие руки подхватывают его за талию и утаскивают под воду — настолько быстро, что он сам не понимает, как. Осознает лишь тогда, когда с его серебристых волос, порядком отяжелевших, ручьем стекает вода. Он промаргивается несколько раз — ресницы и брови тоже мокрые, и смотрит на Хальсина, крепко сжимающего его в объятиях. — Я тебя ненавижу, — произносит Астарион, прыская со смеху. — Продолжай это делать, — колючее дыхание Хальсина скользит по виску, — Зато тебе будет не холодно. Тело Хальсина неестественно, но приятно горячее, исправленное магией, и Астарион жмется к нему, вцепляясь ногтями в крепкую спину и обвивая ногами его поясницу. — И ты это подстроил, — мурлычет вампир друиду в губы, но не спешит целовать, — И эту прогулку, и купание, и все остальное, — он отстраняется и слегка прикусывает мочку уха Хальсина. — Что — "остальное"? — нагло улыбается Хальсин, — В программе вечера было только романтическое купание под луной, но мы превратили в разврат и его. — Ни капли не жаль, — цедит Астарион и впивается в губы Хальсина. Целует грубо, жадно, ненасытно. Кусает губы и язык, проникающий в его рот, перехватывая инициативу на себя. Льнёт всем телом, целуя всё глубже, и перемещает ладонь ниже, останавливаясь меж их бёдер. Запускает пальцы в волосы, густо покрывающие пах Хальсина, и слегка сжимает кожу под ними, после чего переходит к твердому, уже готовому члену — зажав в ладони, делает несколько движений вверх-вниз и тут же отпускает, тесно прижимаясь своим членом к его. Дёргает бёдрами, трётся и видит, как Хальсин звереет — его жёлтые глаза посверкивают первобытной дикостью, и он ищет удобное для двоих место. Найдя удобную опору в виде каменной поверхности, уходящей под воду, Хальсин укладывает на неё вампира — он полулежит, опираясь лишь частью спины. Глубокие грубые шрамы, давно потерявшие чувствительность, почти не ощущают холодного камня. Хальсин рычит, грубо толкаясь Астариону меж разведённых бёдер и играя с ним; крепко зажимает в ладони его член, большим пальцем, мозолистым и огрубевшим за годы работы, трёт чувствительную головку. — Хватит, — хнычет Астарион, сводя брови к переносице — удовольствие, граничащее с болью, — Хватит продолжать эту пытку. — Мне прекратить? Как скажешь, — Хальсин тут же убирает руку, и Астариону вмиг становится пусто и даже зябко. — Я сказал "пытку", а не всё остальное, — он ведёт бёдрами, подаваясь вперёд, — Просто войди в меня, пожалуйста. И мне плевать, что будет больно. Хальсин, конечно, не тиран, хотя животная похоть льется через край и желает перекрыть собой всё человеческое: осторожно надавливает на вход подушечками пальцев, мягко проталкиваясь внутрь сразу двумя. Астарион шумно выдыхает, стараясь расслабиться, и принимает его. Ловит его губы, целует с полустоном, когда Хальсин толкает пальцы глубже, до самых костяшек, и слегка раздвигает их внутри. — Сейчас, прошу... У Астариона по телу бегут мурашки. Прежде он не умолял по-настоящему и считал это крайне унизительным, и, как ему кажется сейчас, в этом нет ничего постыдного. Он запрокидывает голову, открывая для поцелуев бледную шею, подернутую старыми глубокими рытвинами от клыков. Хальсин всегда даёт то, что просят. Он вынимает пальцы и, приставив к растянутому колечку мышц головку, медленно толкается внутрь. Астарион вскрикивает, когда друид прикусывает его шею, чуть повыше шрама, и как горячий, пульсирующий член входит в него. Хальсин старается не спешить, хочет удержать похоть в себе — получается, хоть внутри Астариона и жарко, тесно, и стенки приятно давят, подталкивая к невольному ускорению. — Ещё не весь, — шёпотом сообщает Хальсин и останавливается, давая немного привыкнуть к ощущениям. Бледные плечи подрагивают, ногти царапают камень. — Двигайся, — умоляет Астарион, откидываясь назад и чуть подкручивая таз. Вода плещется у бёдер, мимолетно обжигая холодом, но жар тела друида сильнее. — Не спеши, — отвечает друид, продолжая бороться с собой — его рычание грубое, почти звериное, сдерживаемое из последних сил. — Я не хочу ждать, — глаза вампира, замутнённые похотью, горят алым, — Хочу тебя всего, прямо сейчас. Он сильнее разводит ноги, до боли в мышцах, и тянется одной рукой к бёдрам Хальсина, — оцарапывает крепкие ягодицы, грубо и настойчиво подталкивая к себе — тот поддаётся, толкаясь до конца и заполняя Астариона всего разом. Хальсин тяжело дышит, нависая над ним и боясь даже пошевелиться — Астарион выглядит так, будто вот-вот разобьётся на тысячу осколков от заполненности. Он старается дышать. Закрывает глаза, втягивает прохладный ночной воздух носом и мучительно медленно выдыхает через рот. Кивает. — Ты уже говорил, что для эльфа я слишком большой, — Хальсин плавно уводит бёдра назад, ломая поток воды и выскальзывая наполовину, и вновь входит до конца — поднявшаяся волна омывает бёдра. — Я знаю, — голос Астариона хриплый, севший, — Но мне нравится. Каждый толчок сопровождается холодом и жаром одновременно, и отдается везде — в паху, в позвоночнике, в затёкших мышцах и даже в каменной поверхности. — Сильнее, — просит вампир, и Хальсин ускоряется, в чувствах касаясь широкой ладонью бледной щеки. Астарион мурлычет в ладонь, трётся о неё щекой, но отталкивает: — Сожми мне горло, — не просит — требует. — Уверен? — Хальсин слишком обеспокоен. — Более, чем. Мозолистая ладонь накрывает шею — не сжимая поначалу, просто держит. Под огрубевшими подушечками пальцев едва ли прощупывается пульс. Хальсин сжимает ладонь осторожно, боясь навредить, зная, что это самый хрупкий и одурманивающий цветок в его жизни. Астарион надрывно стонет — от грубой силы, от температуры, от тяжести в паху, от распирающей тело наполненности и от потемнения в глазах. Он кончает, не притрагиваясь даже к своему члену, лишь от удушения и того, как на него смотрит Хальсин — заботливо, обеспокоенно, с нежной любовью, совершенно не подходяще к кому, с каком силой ладонь сжимает горло. — Прошу, не останавливайся, — цепляется в плечи. Хальсин ускоряется, впиваясь в бёдра обеими руками, и надолго его не хватает. Томная мольба щекочет нутро, и Хальсин грубо бьётся о его тело, входя до самого конца, сразу выходя и повторяя снова. Последнее движение — и он содрогается всем телом, громко рычит, обильно изливаясь внутрь. Астарион ощущает, как по телу разливается тепло, и вода перестает быть колкой и холодной — а, может, и перестает быть вообще. Хальсин помогает ему смыть с себя следы их большой шалости и, подняв вампира на руки, выносит из воды, усаживая на брошенную на песок рубаху. Сам же он оборачивается в медведя, отходит чуть дальше, чтобы не забрызгать, и долго отряхивается, высушивая плотную шкуру. Отдышавшись, Астарион чувствует, как постепенно к нему возвращаются ощущения — в том числе, холода, и спешно натягивает бельё на подсохшую кожу. Хальсин возвращается полностью сухой и обнаженный, с распушенными, как одуванчик, и спутанными волосами, со следами укусов и царапин на плечах, тогда, когда Астарион уже полностью одет. Он небрежно надевает штаны, напрочь позабыв о белье, вешает мокрую и перепачканную песком рубаху на плечо и берёт обувь в руки. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Хальсин, когда они доходят до лагеря. — Лучше, чем обычно, — Астарион останавливается у костра, боязливо оглядываясь на мгновение, и вновь смотрит на друида, — Смерть две сотни лет назад однозначно того стоила. Уголки губ дёргаются в лёгкой улыбке, и он тянется на носочках, чтобы поцеловать друида перед сном. Думает вновь, ещё раз оборачивается в сторону своей палатки, явно колеблясь, и вздыхает: — Да пошло оно всё, я буду спать у тебя. Они засыпают быстро, в обнимку, накрытые шкурами и тёплым одеялом, и Астариону снова не снится ничего — темнота гораздо лучше бесконечных кошмаров. В соседней палатке тускло горит огонёк. — Наконец-то они признались себе в этом, — полусонно произносит Шэдоухарт, укладывая голову на тонкое бедро гитьянки. — От их скрытности шума больше, чем от сотни великанов, — цедит Лаэ'зель, продолжая полировать клинок перед грядущим боем.