Лис и цветок

Утро во дворце Сянлэ. Первый снег Хуа Чэн проснулся от холода. Это было привычное чувство — то, которое преследовало его все восемь лет жизни. Но в этот раз холод пришёл не изнутри, не от голода и страха. Холод пришёл с улицы, сквозь неплотно закрытую створку окна. Он пах снегом и соснами. Дворец Сянлэ спал. Сквозь заиндевевшие стёкла пробивался бледный утренний свет, и в этом свете танцевали первые снежинки — маленькие, пушистые, как клочья ваты. Они падали на подоконник, таяли и оставляли мокрые следы. Хуа Чэн сел на кровати. Его лисьи уши вздрогнули, хвосты сами собой обвили бёдра — искать тепло. В прошлой жизни он бы уже дрожал, съёжившись в комок, пытаясь сохранить остатки тепла в промёрзшем теле. Но сейчас под одеялом было тепло. В камине ещё тлели угли. И на соседней кровати, свернувшись калачиком, спал Се Лянь. Принц выглядел во сне совсем ребёнком — без своей вечной серьёзности, без спокойной уверенности. Его чёрные волосы разметались по подушке, одна рука свесилась с кровати, вторая прижимала к груди маленькую подушку. Он тихо дышал, и его дыхание было ровным, как морской прибой. Хуа Чэн смотрел на него и не мог наглядеться. Прошёл уже месяц с того дня, как его вытащили из клетки. Месяц — это было так много и так мало. Он всё ещё боялся, что это сон. Что однажды он проснётся в лесу, под корнями дуба, с пустым животом и замерзшими лапами. Но каждое утро он просыпался здесь. В тепле. В безопасности. Он тихо слез с кровати, подошёл к окну и прижался носом к холодному стеклу. Снег всё шёл — не торопясь, торжественно. Белые хлопья кружились в воздухе, ложились на крыши, на деревья, на дорожки сада. — Зима, — прошептал он. — Настоящая зима. В прошлом году в это время он лежал в канаве, пытаясь согреться дыханием собственного тела. Он помнил, как снег засыпал его, и он не мог пошевелиться — слишком слаб, слишком голоден. Тогда его нашла старуха. Не из жалости — просто хотела снять шкуру, пока он ещё не окоченел. Она уже занесла нож, но он сумел убежать, оставив на снегу полосу крови. Больше никто не находил его той зимой. Он выжил. Как всегда. — Хуа Чэн? — раздался сонный голос за спиной. Хуа Чэн обернулся. Се Лянь сидел на кровати, протирая глаза. Его волосы стояли дыбом, на щеке отпечатался след от подушки. — Доброе утро, — сказал Хуа Чэн. — Ты почему не спишь? — Се Лянь зевнул, прикрывая рот рукой. — Ещё рано. — Снег пошёл. Се Лянь посмотрел на окно. Увидел белые хлопья, и его лицо осветилось улыбкой. — Первый снег, — сказал он. — Значит, завтра — первый день зимы по дворцовому календарю. Будет праздник. — Праздник? — Хуа Чэн насторожился. Он не любил праздники. В праздники люди становились злее — они пили, дрались, и ему чаще всего доставалось. — Да, — Се Лянь встал, накинул халат и подошёл к окну. — Будет каша с тыквой, будут сладости, будут костры во дворе. И мы будем загадывать желания. — Желания? — Хуа Чэн никогда не загадывал желаний. Он не верил, что они сбываются. — Конечно. В первый день зимы небеса слышат всех. Даже маленьких лисов. Хуа Чэн замолчал. Он смотрел на снег, на принца, на свои руки — уже не такие прозрачные, с розовыми, отросшими ногтями. И в груди у него зародилось что-то тёплое. То, что он боялся назвать. — Се Лянь, — сказал он. — Ммм? — А ты... ты всегда здесь живёшь? Во дворце? — Всегда, — кивнул принц. — Я здесь родился. — И тебе не страшно, когда идёт снег? Се Лянь удивлённо посмотрел на него. — Почему мне должно быть страшно? — Потому что снег холодный. А холод — это смерть, — просто сказал Хуа Чэн. — В прошлом году я чуть не умер от холода. Три раза. Се Лянь замер. Его лицо омрачилось — не гневом, нет, чем-то более глубоким. Болью. Он положил руку на плечо Хуа Чэна. — Теперь ты не умрёшь, — сказал он твёрдо. — Я не позволю. — Ты не можешь обещать такого, — прошептал Хуа Чэн. — Никто не может. — Могу, — ответил Се Лянь, и в его голосе зазвучала та самая спокойная, ледяная уверенность, которая заставляла людей слушаться. — Потому что я принц. А принцы не нарушают обещаний. Хуа Чэн хотел сказать, что это глупость. Что принцы такие же люди, как все. Но слова застряли в горле. Потому что он хотел верить. Слуги и их работа Завтрак подавали в малой столовой — горячий, сытный, от которого пар шёл в потолок. Каша с мёдом и сухофруктами, яйца, сваренные вкрутую, тёплое молоко, свежий хлеб и — для Хуа Чэна — маленькая плошка с сырым мясом. Он сначала стеснялся есть мясо в человеческом облике, но Се Лянь сказал, что это нормально. «Ты наполовину лис, — объяснил он. — Твоему телу нужно то, что нужно. Никто не будет смеяться». Слуги входили и выходили бесшумно, как тени. Но Хуа Чэн уже научился различать их — не по лицам, а по запахам и шагам. Вот идёт толстая кухарка Ли — от неё пахнет тестом и корицей, шаги тяжёлые, размеренные. Вот скользит горничная Мэй — от неё пахнет ландышами, она всегда нервничает в присутствии принца. А вот… Хуа Чэн замер, услышав знакомые шаги. Резкие, быстрые, с лёгким топотом — как будто человек хотел быть тише, но не мог. — Фэн Синь и Му Цин, — сказал он, не оборачиваясь. — Откуда ты знаешь? — удивился Се Лянь. — По шагам. У Фэн Синя левая нога чуть короче — он припадает. А Му Цин наступает сначала на носок, потом на пятку. В дверях показались два мальчика. Фэн Синь — высокий, с вечно нахмуренными бровями и копной чёрных волос, которую он постоянно отбрасывал со лба. Му Цин — пониже, с хитрыми глазами и ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. — Ваше Высочество, — поклонились они в унисон. — Входите, — сказал Се Лянь. — Завтракали? — Да, Ваше Высочество, — ответил Фэн Синь, но в этот момент его живот издал предательский звук. Му Цин фыркнул. — Садитесь, — улыбнулся Се Лянь. — Ешьте с нами. — Но правила... — начал Фэн Синь. — Я принц, я могу менять правила. Они сели за стол — сначала неуверенно, потом всё более расслабленно. Хуа Чэн наблюдал за ними краем глаза. Он привык бояться людей, но эти двое... эти двое были другими. Да, Фэн Синь был грубоват и иногда смотрел на Хуа Чэна с подозрением. Но он никогда не бил. Никогда не обзывался. А Му Цин — тот вообще постоянно улыбался и пытался шутить. — Хуа Чэн, — сказал Му Цин, жуя хлеб. — А правда, что ты умеешь превращаться в лиса? — Правда, — кивнул Хуа Чэн. — А покажешь? — Му Цин, — осадил его Фэн Синь. — Не приставай. — Я просто спросил. Интересно же. Хуа Чэн посмотрел на Се Ляня. Принц кивнул. — Хорошо, — сказал Хуа Чэн. Он закрыл глаза, сосредоточился — и через секунду на стуле сидел маленький рыжий лис. Два хвоста, острые уши, блестящие (уже не такие тусклые, как раньше) глаза. Он чихнул — и из ноздрей вылетели две искры. — Вау, — выдохнул Му Цин. — Это... невероятно. — А он точно не кусается? — спросил Фэн Синь, отодвигаясь. Лис (Хуа Чэн) обиженно фыркнул и снова превратился в человека. — Я кусаюсь, только если меня бьют, — сказал он. Фэн Синь покраснел. — Я не собираюсь тебя бить. Просто... ты выглядишь как дикий зверь. — А ты выглядишь как грубиян, — парировал Хуа Чэн, и все замерли. Он сам испугался своей дерзости. Он никогда не спорил с людьми — это было опасно. Но с Фэн Синем... почему-то хотелось спорить. Му Цин заржал. Се Лянь прикрыл рот рукой, пряча улыбку. Фэн Синь надулся, но ничего не сказал. — Ладно, — буркнул он. — Засчитано. Уроки и первая буква После завтрака Се Лянь ушёл на занятия к наставникам — история, этикет, каллиграфия. Хуа Чэн остался в покоях один. Ему разрешили делать всё, что угодно — читать (но он ещё не умел), рисовать (но он боялся пачкать), гулять по коридору (но он боялся снова потеряться). Он сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на стену. Скучал. Не по лесу — нет, лес он не скучал. Скучал по Се Ляню. Это было странное чувство. Раньше он ни по кому не скучал. У него не было никого, по кому можно скучать. А теперь... теперь каждый час без принца казался вечностью. Он попытался читать. Взял со стола книгу — «Основы управления провинциями», — открыл на первой странице и уставился на иероглифы. Они были похожи на пауков — чёрные, сложные, пугающие. Он не понимал ни одного. — Бесполезно, — прошептал он и закрыл книгу. Но сдаваться не хотелось. Он вспомнил, как Се Лянь учил его держать кисточку. «Сначала черта. Потом — ещё одна. Иероглифы строятся из черт, как дом из кирпичей». Хуа Чэн взял лист бумаги, обмакнул кисть в тушь и попробовал нарисовать первую черту. Получилась кривая, дрожащая линия, похожая на червяка. — Не очень, — сказал он себе. Он попробовал ещё раз. Ещё. И ещё. Когда Се Лянь вернулся через два часа, весь стол был заляпан тушью, пол — тоже, а Хуа Чэн сидел посреди этого хаоса с гордым видом, держа в руках лист, на котором было выведено десять иероглифов. Кривых, неуклюжих, почти нечитаемых — но это были иероглифы. — Я написал «человек», — сказал Хуа Чэн, показывая на самый лучший. — И «лес». И «дом». И «ты». — Он ткнул в последний. — Это «Се Лянь». Получилось? Се Лянь подошёл, взял лист, посмотрел. На лице его появилась улыбка — широкая, искренняя, от которой у Хуа Чэна защемило в груди. — Получилось, — сказал принц. — Очень хорошо. Но почему у «леса» три палки, а не две? — Потому что в моём лесу было много деревьев, — серьёзно ответил Хуа Чэн. — Я добавил лишнее. Се Лянь рассмеялся. Смех его был как колокольчик — чистый, звонкий. — Ты гений, Хуа Чэн. Настоящий гений. — Не гений, — буркнул мальчик, пряча счастливые глаза. — Просто старался. — Этого достаточно. Они сели разбирать ошибки. Се Лянь терпеливо объяснял, где Хуа Чэн ошибся, показывал, как правильно, водил его рукой своей. От принца пахло пионами и сандалом — спокойно, уютно. Хуа Чэн прижимался к его плечу и чувствовал, как внутри растёт что-то большое и тёплое. — Се Лянь, — спросил он, когда урок закончился. — Да? — А зима... она долго будет? — До трёх месяцев, — ответил принц. — Иногда дольше. — Три месяца, — повторил Хуа Чэн. — А снег будет всё это время? — Не всё, но часто. Хуа Чэн замолчал. Он думал о прошлых зимах — о том, как прятался от ветра, как лизал иней на ветках, потому что нечего было есть, как спал в снегу, потому что не было сил идти дальше. — В прошлом году я нашёл мёртвую лису, — сказал он вдруг. — Она замёрзла. Я лежал рядом с ней, чтобы согреться. Она была уже холодная, но шкура ещё сохраняла тепло. Я лежал и думал: «Скоро и я так же». Се Лянь побледнел. — Хуа Чэн... — Я выжил. — Мальчик поднял на него свои алые глаза. — Потому что пришёл человек. Он хотел снять шкуру с той лисы. Увидел меня, плюнул, сказал: «Ты ещё живой? Чудно», — и ушёл. А я остался. И весной пошёл к людям. — Он помолчал. — Они гнали меня. Всегда гнали. Но иногда давали хлеб. Достаточно, чтобы не умереть. — Хуа Чэн, — Се Лянь взял его за руки. — Ты не умрёшь. Никогда больше. Я обещаю. — Ты не можешь обещать, — повторил Хуа Чэн, но в его голосе уже не было уверенности. — Никто не может. — А я могу, — сказал Се Лянь. — Потому что я буду рядом. Всегда. Эти слова повисли в воздухе. «Всегда». Хуа Чэн не знал, что оно значит. Но почему-то захотелось верить. Прогулка по снегу После обеда Се Лянь объявил, что они идут гулять. — Надень это, — он протянул Хуа Чэну тёплую куртку на меху. Белую, с капюшоном, на котором были вышиты серебряные лисы. — Это мне? — Хуа Чэн не верил своим глазам. — Конечно. В прошлой одежде ты замёрзнешь. А эта — из овчины. Мягкая, тёплая. Хуа Чэн надел куртку. Она была ему великовата — рукава свисали, подол доходил до колен. Но внутри было так тепло, так уютно, что он не хотел её снимать никогда. — И шапку, — Се Лянь водрузил ему на голову меховую шапку с ушками. — Чтобы уши не мёрзли. — Мои уши и так не мёрзнут, — проворчал Хуа Чэн, но шапку не снял. Они вышли в сад. Снег уже покрыл землю тонким слоем — белым, пушистым, нетронутым. Деревья стояли в серебряных уборах, иней сверкал на ветках, как драгоценности. Хуа Чэн сделал шаг — и провалился в сугроб по колено. — Осторожно, — сказал Се Лянь, подавая руку. — Ты лёгкий, но снег глубокий. — Я не лёгкий, — обиделся Хуа Чэн. — Я набрал вес. Три килограмма. — Три килограмма — это всё равно мало. Будешь есть больше. Они гуляли по саду, оставляя цепочки следов. Хуа Чэн сначала боялся снега — он напоминал ему о холоде и смерти. Но сейчас, в тёплой куртке, с принцем за руку, снег казался красивым. Он сверкал, переливался, хрустел под ногами. — Се Лянь, а что это? — Хуа Чэн показал на сугроб, из которого торчала красная ягода. — Калина. Птицы её едят зимой. — А люди? — Тоже можно. Но она горькая. Хуа Чэн сорвал ягоду и попробовал. Скривился. — Горькая, — подтвердил он. — Я же говорил. Они подошли к пруду. Вода замёрзла, и лёд блестел, как стекло. Под ним виднелись золотые рыбки — они замерли, почти не двигаясь, впав в зимнюю спячку. — Они не умрут? — спросил Хуа Чэн. — Нет, — ответил Се Лянь. — Лёд защищает их от холода. А весной они проснутся. — Как я, — тихо сказал Хуа Чэн. Се Лянь посмотрел на него. — Что? — Я тоже... замёрз. И спал. А потом пришёл ты — и я проснулся. Слова повисли в воздухе. Снежинки падали на ресницы принца, таяли и стекали по щекам, как слёзы. — Хуа Чэн, — сказал Се Лянь, и голос его дрогнул. — Ты... ты не должен был проходить через всё это. Никто не должен. — Но я прошёл, — ответил мальчик. — И я не жалею. Потому что если бы не прошёл, я бы не встретил тебя. Се Лянь не нашёл, что ответить. Он только сжал руку Хуа Чэна крепче. Они стояли у замёрзшего пруда, под падающим снегом, два маленьких силуэта в белом мире. И в этот момент Хуа Чэн впервые в жизни почувствовал, что зима — это не только холод и смерть. Зима — это ещё и время, когда можно быть рядом с тем, кто тебе дорог. Первая стычка с обидчиками Через несколько дней Хуа Чэн уже достаточно освоился во дворце, чтобы гулять в саду без сопровождения. Он всё ещё боялся потеряться, но теперь знал, что если что — позовёт, и кто-нибудь придёт. Се Лянь научил его свистеть. Особый свист — два коротких, один длинный. Сигнал тревоги. В этот день снег валил особенно сильно. Хуа Чэн вышел в сад, чтобы слепить снежную лису (идея принадлежала Му Цину, который уверял, что это «очень весело»). Он уже скатал три комка — туловище, голову и хвосты — и теперь пытался приделать уши из палочек. — Эй, ты! Голос был резким, незнакомым. Хуа Чэн обернулся. Перед ним стояли трое мальчишек. На вид — лет десять-одиннадцать. Одеты богато — шёлк, мех, золотые застёжки. Значит, не слуги. Значит, кто-то из знати. — Ты тот самый лис, которого принц притащил с рынка? — спросил тот, что стоял в центре, с наглым лицом и маленькими, колючими глазами. Хуа Чэн молчал. Он знал этот взгляд. Взгляд человека, который ищет, по кому ударить. — Я с тобой разговариваю, тварь, — мальчишка шагнул вперёд. — Ты что, язык проглотил? — Я тебя не знаю, — тихо сказал Хуа Чэн. — И ты меня не знаешь. Уйди. — О, смотрите, — засмеялся второй, толстый, с прыщавым лицом. — Он ещё и огрызается. Какой храбрый. — Демоны всегда храбрые, пока их не пнуть, — сказал третий, худой, с длинным носом. Они окружили его. Хуа Чэн сжался, приготовившись к удару. Старый рефлекс — свернуться, закрыть голову хвостами, терпеть. — Говорят, ты сжёг три дома, — продолжал первый. — Покажи, как ты это делаешь. Или ты только хвастаться умеешь? — Я не хвастаюсь, — ответил Хуа Чэн. — Я не хочу никому причинять боль. — Слабак, — усмехнулся толстый. — Даже демоны нынче хиленькие. Он замахнулся, чтобы ударить. Но Хуа Чэн не зажмурился. Вместо этого он посмотрел на обидчика — прямо в глаза. Алыми глазами. И сказал: — Ты не хочешь этого делать. И мальчишка замер. Потому что в голосе Хуа Чэна прозвучала сила — древняя, демоническая, та, что заставляла зверей подчиняться вожаку. — Чего? — переспросил толстый, но его рука опустилась. — Я сказал: ты не хочешь меня бить, — повторил Хуа Чэн. — Потому что если ударишь, я расскажу принцу. И он спросит, почему ты бил его гостя. — А мы скажем, что ты первый напал, — вмешался первый. — Кому поверят? Тебе, демону, или нам, сыновьям советников? — Принц поверит мне, — сказал Хуа Чэн. — Потому что я его друг. Слово «друг» прозвучало так твёрдо, так уверенно, что мальчишки переглянулись. — Ты — друг принца? — усмехнулся первый, но в его усмешке уже не было уверенности. — Ты — никто. Ты — зверь. Его Высочество просто жалеет тебя. Как собаку. Хуа Чэн почувствовал, как внутри загорается огонь. Не тот, разрушительный, а другой — холодный, спокойный. Огонь, который он учился контролировать. — Может быть, — сказал он. — Но собака, которую обижают, может укусить. И у неё есть хозяин, который за неё заступится. — Ты угрожаешь? — взвизгнул толстый. — Я предупреждаю, — ответил Хуа Чэн. В этот момент раздался свист — два коротких, один длинный. Это был не Хуа Чэн. Это был кто-то другой. — А вот и хозяин, — усмехнулся Хуа Чэн, хотя сердце его колотилось как бешеное. Из-за поворота аллеи показались две фигуры — Фэн Синь и Му Цин. Фэн Синь сжимал в руке учебный меч. Му Цин — просто палку, но вид у него был такой, будто он готов размахивать ею с большим удовольствием. — Проблемы? — спросил Фэн Синь, окидывая мальчишек холодным взглядом. — Никаких проблем, — быстро сказал первый, пятясь. — Мы просто... разговаривали. — Видели, — Му Цин улыбнулся, но улыбка была недоброй. — Похоже, вы собирались ударить мальчика, который младше вас и слабее. Как благородно. — Мы не... — Проваливайте, — оборвал Фэн Синь. — Пока я не рассказал Его Высочеству, как вы «разговаривали» с его гостем. Мальчишки исчезли так быстро, как будто их сдуло ветром. Хуа Чэн выдохнул и почувствовал, как дрожат колени. — Ты как? — спросил Му Цин, подходя ближе. — Они тебя ударили? — Нет, — ответил Хуа Чэн. — Но могли бы. — Молодец, что не струсил, — сказал Фэн Синь. — И правильно, что пригрозил принцем. Эти крысы боятся только одного — власти. — Я не принцем пригрозил, — тихо сказал Хуа Чэн. — Я сказал, что он мой друг. Фэн Синь и Му Цин переглянулись. — Ну, — сказал Фэн Синь после паузы. — Это, наверное, даже страшнее. Вечер у камина. Разговор о прошлом Вечером, когда за окнами выла метель, а в камине весело трещали дрова, Хуа Чэн сидел на ковре и смотрел на огонь. — Се Лянь, — сказал он. — А ты боишься зимы? — Нет, — ответил принц, сидя в кресле с книгой. — Я люблю зиму. — Почему? — Потому что зимой все становятся ближе. Люди собираются у каминов, пьют горячий чай, рассказывают истории. Зимой мы больше ценим тепло — и друг друга. Хуа Чэн задумался. — Раньше я ненавидел зиму, — сказал он. — Но сейчас... сейчас я, кажется, начинаю её понимать. — Это хорошо, — улыбнулся Се Лянь. — Значит, ты начинаешь чувствовать себя в безопасности. — Не совсем, — Хуа Чэн помолчал. — Я всё ещё боюсь. Боюсь, что однажды проснусь и пойму, что это был сон. Что меня снова поймают, посадят в клетку, продадут. — Не поймают, — твёрдо сказал Се Лянь. — Я не позволю. — Ты не можешь быть рядом всегда, — возразил Хуа Чэн. — Могу, — ответил принц. — Я буду учить тебя защищаться. А когда вырастешь, ты станешь сильным. Настолько сильным, что никто не посмеет тронуть тебя. — А если я стану злым? — прошептал Хуа Чэн. — Если огонь внутри меня возьмёт верх? — Не возьмёт, — сказал Се Лянь, откладывая книгу. Он подошёл к Хуа Чэну, сел рядом на ковёр. — Потому что я буду рядом. Я помогу тебе. И ты сам не захочешь быть злым. Ты добрый, Хуа Чэн. — Откуда ты знаешь? — Ты спас того воробья, — сказал Се Лянь. — Я видел. Прошлой неделей. Он ударился о стекло, упал в снег, а ты подобрал его, отогрел в ладонях и выпустил. Злой бы этого не сделал. Хуа Чэн опустил голову. — Он был маленький, — сказал он. — И замёрз. Я знаю, каково это — замёрзнуть. — Вот видишь. Ты чувствуешь чужую боль. Это и есть доброта. Они сидели молча. Снег стучал в окна. Огонь в камине отбрасывал пляшущие тени на стены. — Се Лянь, — сказал Хуа Чэн. — Ммм? — А ты... ты когда-нибудь был голоден? Се Лянь помолчал. — Нет, — признал он. — Никогда. Я принц. У меня всегда была еда. — Тогда ты не знаешь, каково это, — тихо сказал Хуа Чэн. — Когда внутри пустота. Когда ты готов есть землю, кору, свой собственный хвост. Когда ты смотришь на еду и не можешь взять, потому что бьют. Когда ты плачешь от голода, но слёзы не помогают. — Научи меня, — сказал Се Лянь. — Расскажи. Я хочу понять. — Зачем? — Чтобы никогда не быть равнодушным к тем, кто голодает. Хуа Чэн посмотрел на него. В глазах принца горел огонь — не тот, который жжёт, а тот, который освещает. — Хорошо, — сказал Хуа Чэн. — Я расскажу. И он рассказывал. О том, как в пять лет он нашёл мёртвую мышь и съел её сырой. О том, как в шесть лет украл лепёшку у торговца и получил ножом в спину. О том, как в семь лет зимой три дня просидел в снегу, потому что не мог идти — ноги не слушались. О том, как его били, пинали, плевали в лицо. О том, как он научился не плакать. Се Лянь слушал. Не перебивая. Не утешая. Просто слушал. А когда Хуа Чэн закончил, взял его за руку и сказал: — Обещаю тебе, Хуа Чэн. Я сделаю всё, чтобы ни один ребёнок больше не голодал в моём княжестве. Ни один. — Это невозможно, — прошептал Хуа Чэн. — Возможно, — ответил Се Лянь. — Я принц. Я могу менять законы. Могу строить приюты. Могу забирать детей с улиц. — Он помолчал. — Ты думаешь, я учусь налогам и управлению просто так? Я учусь для того, чтобы менять мир. Сделать его лучше. Чтобы таких, как ты, было меньше. Хуа Чэн смотрел на него и не мог поверить. Этот мальчик — такой маленький, такой молодой — говорил о том, что может изменить мир. И почему-то Хуа Чэн верил ему. — Ты странный, — сказал он. — Знаю, — улыбнулся Се Лянь. — Мне это нравится. Первый цветок На следующий день снег перестал. Выглянуло солнце — бледное, зимнее, но тёплое. Снег искрился, как рассыпанные бриллианты. — Пойдём в лес, — сказал Се Лянь после завтрака. — Ты готов? — Готов, — кивнул Хуа Чэн. Они надели тёплую одежду и отправились в лес — тот самый, где Хуа Чэн когда-то прятался от людей. Лес изменился — снег укрыл землю, ветки согнулись под тяжестью белых шапок, но он всё ещё был родным. Хуа Чэн шёл рядом с Се Лянем, вдыхая знакомые запахи. Снег, сосны, мёрзлая земля. Где-то далеко стучал дятел. Где-то кричала сойка. — Здесь я жил, — сказал Хуа Чэн, показывая на дупло старого дуба. Теперь оно было наполовину засыпано снегом. — Маленькое, — заметил Се Лянь. — Зато моё. Они прошли дальше, к Чёрному ручью. Ручей замёрз — вода превратилась в лёд, но под ним всё ещё слышалось тихое журчание. Жизнь продолжалась даже под толщей льда. — А здесь... — Хуа Чэн замялся. — Здесь меня поймали. — Я помню, — тихо сказал Се Лянь. Они постояли в тишине. Снег скрипел под ногами. Солнце светило сквозь ветки, отбрасывая на снег причудливые тени. — Се Лянь, — сказал Хуа Чэн. — Ммм? — Спасибо тебе. За всё. — Не за что, — ответил принц, как всегда. — Нет, — Хуа Чэн покачал головой. — Я серьёзно. Ты спас мне жизнь. Ты дал мне дом. Ты учишь меня читать. Ты... ты первый, кто не ударил. Се Лянь хотел что-то сказать, но Хуа Чэн не дал. — Я знаю, что я демон, — продолжил он. — Знаю, что я опасный. Знаю, что меня боятся. Но ты... ты не боишься. И я хочу... я хочу отблагодарить тебя. Он огляделся. Взгляд упал на корни старого дуба — там, где снег растаял от тепла, исходящего из-под земли, рос маленький белый цветок. Один-единственный. Первый цветок этой зимы. Хуа Чэн наклонился, осторожно, дрожащими пальцами, сорвал цветок. Лепестки были тонкими, почти прозрачными, пахли морозом и землёй. — Это тебе, — сказал он, протягивая цветок Се Ляню. Принц замер. Он смотрел на цветок, потом на Хуа Чэна, потом снова на цветок. — Ты... даришь мне цветок? — Да, — кивнул Хуа Чэн, глядя в землю. Уши его были прижаты, хвосты нервно дёргались. — Он... он красивый. Как ты. — Как я? — переспросил Се Лянь, не веря своим ушам. — Ты красивый, — твёрдо сказал Хуа Чэн, поднимая глаза. — Самый красивый из всех, кого я видел. И самый добрый. И самый... — Он запнулся, не зная, как сказать. — Самый важный. Для меня. Се Лянь взял цветок. Пальцы его дрожали. Он смотрел на маленький белый бутон, и что-то странное происходило в его груди. Что-то, чего он никогда не чувствовал раньше. — Спасибо, — сказал он, и голос его сел. — Хуа Чэн... это самый красивый цветок, который мне когда-либо дарили. — Правда? — уши Хуа Чэна приподнялись. — Правда. И в этот момент Се Лянь почувствовал это. Запах. Тонкий, едва уловимый — лес, дым, мёд и что-то ещё, отчего у него закружилась голова. Это был запах Хуа Чэна, но не обычный, не тот, который он чувствовал каждый день. Это был другой запах. Глубинный. Древний. Альфа. Сердце Се Ляня пропустило удар. Он знал, что рано — они оба ещё дети. Знание, что Хуа Чэн альфа, должно было оставаться просто знанием, не более. Но его тело — его глупое, предательское тело омеги — отреагировало. Кожа покрылась мурашками. Внутри разлилось тепло. И запах — этот первый в его жизни запах альфы — врезался в память навсегда. — Ты... — начал Се Лянь и замолчал. — Что? — спросил Хуа Чэн, наклонив голову. — Ничего, — быстро ответил принц, пряча цветок за пазуху. — Пойдём домой. Холодно. Он повернулся и пошёл вперёд быстрым шагом, чувствуя, как горят щёки. В ушах шумело. В груди билось сердце — слишком быстро, слишком громко. «Это пройдёт, — сказал он себе. — Он просто ребёнок. Я просто ребёнок. Это гормоны. Это ничего не значит». Но он знал, что это неправда. Потому что цветок пах лесом. А лес пах Хуа Чэном. Ночь и обещание Вернувшись во дворец, Се Лянь поставил цветок в вазу с водой. Маленький белый бутон смотрел на него со стола, и принц не мог отвести взгляд. — Се Лянь, — Хуа Чэн стоял в дверях, сонный, в своей слишком большой рубашке. Уши его опустились, хвосты волочились по полу. — Ты идёшь спать? — Иду, — ответил принц. Он погасил свечи и лёг в постель. За окном снова пошёл снег — тихий, спокойный, укрывая землю белым одеялом. — Се Лянь, — донёсся шёпот с соседней кровати. — Ммм? — Ты завтра будешь учить меня писать? — Буду. — А гулять пойдём? — Пойдём. — А ты... ты не уйдёшь? Се Лянь повернулся на бок. В темноте он видел только очертания — два уха, два хвоста, маленькое тело, свернувшееся калачиком. — Не уйду, — сказал он. — Обещаю. — Обещание принца, — прошептал Хуа Чэн. — Обещание принца, — подтвердил Се Лянь. И Хуа Чэн улыбнулся. Впервые — широко, открыто, без страха. Улыбнулся в темноту, и эта улыбка была ярче любой звезды. — Спокойной ночи, Се Лянь, — сказал он. — Спокойной ночи, Хуа Чэн. Снег падал за окном. Огонь в камине догорал. А на столе, в вазе с водой, белый цветок раскрыл свои лепестки навстречу утру. Первый цветок этой зимы. Первый подарок. Первое обещание.