Лис и цветок

1. Уроки в павильоне матери Каждое утро, ещё до рассвета, Хуа Чэн крался по длинному переходу, который вёл к старому павильону. Снег скрипел под ногами, дыхание вырывалось белыми облачками, но мальчик не чувствовал холода — в груди горел маленький, приручённый огонь, которым он учился согревать других, а не бояться его. Госпожа Цзинь ждала его в беседке у серебряного пруда. На ней была простая одежда — белое платье и синяя накидка, расшитая серебряными лисами. Волосы она собирала в низкий пучок, скрепляя двумя нефритовыми шпильками. Без драгоценностей и ярких узоров она казалась моложе, и Хуа Чэн иногда ловил себя на мысли, что она похожа на старшую сестру, а не на мать принца. — Садись, — сказала она, указывая на циновку из рисовой соломы. — Сегодня будем учиться дышать. — Дышать? — переспросил Хуа Чэн. — Я умею. — Не так, как дышишь ты, — улыбнулась госпожа Цзинь. — Сейчас ты вдыхаешь воздух, как все люди — коротко, поверхностно. А нужно дышать животом, низом. Чтобы каждый вдох наполнял тебя от макушки до пят. Она села напротив, скрестив ноги, и положила руки на колени ладонями вверх. — Смотри. Я делаю вдох — живот надувается. Выдох — втягивается. Медленно. Спокойно. И так десять раз. Хуа Чэн повторил. Сначала было неудобно — воздух не хотел идти в грудь, застревал, где-то в горле. Но госпожа Цзинь положила его ладони ему на живот, и под теплом её рук мышцы расслабились. — Вот так, — сказала она. — Молодец. Они дышали четверть часа. Вокруг было тихо — только ветер шуршал сухой травой да где-то вдалеке перекликались зимние птицы. Пруд серебрился под первыми лучами солнца, и ряска на нём переливалась, как чешуя рыбы. — Теперь, — сказала госпожа Цзинь, когда Хуа Чэн научился дышать ровно, — представь, что внутри тебя — на самом дне живота — горит маленькая свеча. Она не обжигает, не давит. Она просто горит. Тёплым, ровным светом. — А если я испугаюсь? — спросил Хуа Чэн. — Тогда свеча станет большой. Но ты не будешь её бояться. Ты посмотришь на неё и скажешь: «Я здесь. Я твой хозяин. Ты слушаешься меня». — А если не послушается? — Значит, ты сам не до конца успокоился. Тогда ты снова начинаешь дышать. И так — пока пламя не вернётся в свечу. Так начались его уроки. Каждое утро — дыхание, визуализация, маленькие упражнения с огнём. Госпожа Цзинь приносила пиалу с водой и просила Хуа Чэна зажечь свечу на её поверхности. Не поджечь воду — просто заставить пламя танцевать на ней. Сначала ничего не получалось. Пальцы Хуа Чэна дрожали, огонь вырывался рывками, то затухал, то вспыхивал слишком ярко. Вода в пиале покрывалась копотью. Но госпожа Цзинь не ругалась, не качала головой. Она терпеливо объясняла: «Чувствуй не кончики пальцев, а всё тело. Огонь — это не оружие. Это продолжение тебя». На пятый день Хуа Чэн зажёг свечу. Маленькую, ровную, без копоти. Она горела на воде целую минуту. — Молодец, — сказала госпожа Цзинь, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты сделал это. — Это всё вы, — прошептал Хуа Чэн. — Вы научили. — Я только показала дорогу, — ответила она. — А идти по ней ты будешь сам. 2. Лаосцы Медитации Через неделю Се Лянь объявил, что нашёл для Хуа Чэна мастера медитации. — Его зовут Лаосцы Линь, — сказал принц за ужином. — Он старый монах с северных гор. Много лет живёт в лесу, питается кореньями и чистой водой. Говорят, он умеет останавливать внутренний огонь одним дыханием. — Он человек? — спросил Хуа Чэн. — Человек. Но он учился у зверолюдей. И сам наполовину — его бабушка была тигрицей. — Тигрицей? — уши Хуа Чэна приподнялись. — Не настоящей, — улыбнулся Се Лянь. — Оборотницей. Так что он понимает природу зверя внутри. Лучше многих лесных духов. Лаосцы Линь оказался маленьким сморщенным старичком с длинной белой бородой, которую он заплетал в косичку и завязывал на конце красной ленточкой. Он носил рваный халат из конопли и ходил босиком даже по снегу. От него пахло сосной, дымом и чем-то горьковатым — может быть, полынью. — Покажи огонь, — сказал он, даже не поздоровавшись. Хуа Чэн растерялся, но послушался. Он поднёс ладонь к сухой ветке, и та вспыхнула. — Убери, — велел старик. Хуа Чэн попытался погасить пламя силой мысли — огонь погас, но не сразу, а после нескольких секунд борьбы. — Долго, — сказал Лаосцы Линь. — Зажигать — быстро. Тушить — медленно. Почему? — Потому что я не умею, — опустил голову Хуа Чэн. — Потому что ты боишься огня, когда он есть, и скучаешь по нему, когда его нет, — ответил старик. — Ты думаешь: огонь — это сила. А огонь — это дыхание. Как вдох и выдох. Зажёг — вдохнул. Погасил — выдохнул. Попробуй. Он заставил Хуа Чэна повторять это сотни раз. Зажечь ветку — погасить. Зажечь — погасить. Между подходами Лаосцы Линь заставлял его сидеть неподвижно, закрыв глаза, и считать дыхание. Раз — вдох. Два — выдох. Три — вдох. И так до ста. — Скучно, — жаловался Хуа Чэн. — Скучно — это когда голова пустая, — отвечал старик. — А у тебя голова не пустая. У тебя там страхи, обиды, голодные воспоминания. Сидеть и смотреть на них, не отворачиваясь — это не скучно. Это больно. — Больно? — Дыши, — велел Лаосцы. — Каждый раз, когда вспоминаешь что-то плохое, выдыхай. Как будто выдуваешь дым. Хуа Чэн пробовал. Сначала было трудно — воспоминания накатывали волнами: холод, голод, побои, клетка. Но он дышал. Выдыхал. И постепенно волны становились тише. — Уже лучше, — сказал Лаосцы Линь через неделю. — Теперь ты готов учиться не только тушить, но и направлять. 3. Первые успехи Через месяц занятий Хуа Чэн мог зажечь свечу на ладони и перекатывать её с одной руки на другую, не обжигаясь. Мог заставить огонь течь по телу, как тёплая вода, — от макушки до пят. Мог согреть замёрзшую кружку с чаем одним прикосновением. — Ты стал сильнее, — заметил Се Лянь, когда Хуа Чэн на утренней прогулке растопил снег на дорожке одним взглядом. — Не сильнее, — ответил мальчик. — Спокойнее. — Это одно и то же, — улыбнулся принц. Госпожа Цзинь тоже была довольна. — Ты быстро учишься, — сказала она. — Быстрее, чем я ожидала. — Потому что я не хочу больше никого сжигать, — честно сказал Хуа Чэн. — И себя не хочу ранить. — Это лучшая причина для учения, — кивнула она. 4. Возвращение к урокам Через две недели после того, как Хуа Чэн окончательно поправился, Се Лянь сказал ему: — Сегодня пойдёшь со мной на уроки. Ты всё пропустил, а догонять нужно. — А можно я буду сидеть и просто слушать? — спросил Хуа Чэн, который ещё не очень верил в свои силы. — Можно, — ответил принц. — Но я дам тебе задания. Самые простые. Ты будешь решать их вместе со мной. И они начали заниматься. Учителя сначала удивлялись — лисёнок сидел за маленьким столиком в углу и старательно выводил иероглифы или решал задачки. Но привыкли быстро. Особенно когда поняли, что Хуа Чэн не мешает, а иногда даже задаёт умные вопросы. Се Лянь помогал ему. Вечером, когда занятия заканчивались, они садились в покоях принца, и Се Лянь проверял тетради Хуа Чэна. — Здесь у тебя ошибка, — показывал он на задачку. — Ты забыл перенести остаток. — Я не люблю математику, — бурчал Хуа Чэн, переписывая. — А что ты любишь? — Географию. Ещё про сельское хозяйство и животных. И про строительство. — А стихи? — спросил Се Лянь. — Помнишь, ты пробовал сочинять? 5. Любимые предметы География стала страстью Хуа Чэна. Он часами разглядывал глобус господина Линя, водил пальцем по синим прожилкам рек и коричневым пятнам гор. — Почему тебе так нравится? — спросил однажды учитель. — Потому что мир большой, — ответил Хуа Чэн. — А я был маленьким и жил в маленьком лесу. Теперь я хочу знать, где ещё можно жить. — Можно везде, — улыбнулся господин Линь. — Если хватит смелости. Уроки основ сельского хозяйства вёл старый крестьянин по имени Дядя Го. Он приносил в класс семена, маленькие ростки, кусочки почвы и рассказывал, как отличить чернозём от суглинка, когда сеять просо, а когда гаолян, как ухаживать за тутовым деревом, чтобы шелкопряды давали хорошую нить. — Зачем принцу знать это? — спросил как-то Хуа Чэн. — Чтобы крестьяне не голодали, — ответил Дядя Го. — Если правитель не знает, как растёт рис, он не поймёт, почему в неурожайный год люди едят лебеду. Хуа Чэн слушал, раскрыв рот. Он вспоминал свои годы в лесу, когда сам жевал коренья и лебеду. Может быть, если бы тогдашний правитель знал, как растёт рис, он бы помог маленькому лису? Наверное, нет. Но Хуа Чэн всё равно впитывал каждое слово. Животноводство вела женщина с твёрдыми руками и добрыми глазами — госпожа Чжао. Она показывала, как лечить коров, как стричь овец, как отличить больного поросёнка от здорового. Хуа Чэн запоминал, потому что в лесу он тоже лечил зверей, когда мог — прикладывал травы к ранам, поил отварами. — Ты прирождённый лекарь, — сказала однажды госпожа Чжао, глядя, как Хуа Чэн аккуратно бинтует лапу игрушечному зайцу. — Я просто умею не делать больно, — ответил он. Строительство преподавал старый мастер Вэй — сухой, жилистый, с вечно измазанными в глине руками. Он приносил на урок маленькие модели зданий — дворцы, мосты, пагоды, — и объяснял, почему одни стены стоят тысячу лет, а другие рушатся от первого ветра. — Главное — фундамент, — повторял он. — Если основа слабая, рухнет всё. — Как в жизни, — добавил как-то Се Лянь. — Как в жизни, — согласился мастер. Стихи преподавал старый поэт с длинными седыми волосами, который плакал, когда читал свои любимые строки из «Книги песен». Он учил не правилам, а чувству. — Стихи не пишут умом, — говорил он. — Стихи рождаются в груди, когда сердце переполнено. Хуа Чэн сначала стеснялся. Но однажды, глядя на закат за окном, он написал: Снег на крыше тает — Алый цветок в груди расцветает. Кто его посадил? Не помню. Но поливаю слезами. Он показал стихи Се Ляню, и принц надолго замолчал. — Это... о чём? — спросил он наконец. — О тебе, — просто ответил Хуа Чэн. — Ты — алый цветок. Который расцвёл в моей груди. И полил слезами, когда я плакал. Се Лянь покраснел — впервые при Хуа Чэне. — Ты... ты не должен был... — начал он. — Я написал, — упрямо сказал Хуа Чэн. — И я хочу, чтобы ты знал. Поэт мастер Шэнь поставил стихотворению «отлично с похвалой». — Не по правилам, — сказал он. — Но по чувству — лучше, чем многие взрослые. 6. Нелюбимые предметы Математика была для Хуа Чэна пыткой. Цифры путались, проценты убегали, задачи с караванами повозок, которые двигались друг другу навстречу из разных городов, казались насмешкой. — Ну зачем мне знать, через сколько дней встретятся два каравана? — жаловался он Се Ляню. — Я никогда не стану считать чужие повозки. — Чтобы понимать, как работают налоги, — терпеливо объяснял принц. — И чтобы тебя не обманули купцы на рынке. — А если я сам стану купцом? — Тогда тем более. Ты должен будешь рассчитывать, за сколько дней твой верблюд дойдёт до соседнего княжества, сколько овса нужно лошадям, сколько платить погонщикам. Хуа Чэн вздыхал и решал. Плохо, медленно, с ошибками. Но решал. Потому что Се Лянь вечером объяснял каждую ошибку — терпеливо, по десять раз, пока лисёнок не понимал. — Ты гений терпения, — сказал однажды Хуа Чэн. — Ты гений упрямства, — ответил Се Лянь. Основы управления — предмет, который вёл советник Чэнь, — Хуа Чэн почти ненавидел. Во-первых, потому что советник Чэнь свысока смотрел на зверолюдей. Во-вторых, потому что было скучно. Уровни налогов, распределение ресурсов, дипломатический протокол — всё это казалось таким далёким от жизни. — Ты должен знать это, если хочешь помогать Се Ляню, — сказал однажды Фэн Синь, увидев, как Хуа Чэн мучается над свитком. — Я хочу помогать ему, — буркнул Хуа Чэн. — Но не через налоги. — А через что? — Через то, что я умею. Огонь, например. — Огонь налоги не заменит, — усмехнулся Фэн Синь. — Но если ты будешь изучать всё подряд, то однажды станешь советником. И сможешь отменить скучные налоги. — Правда? — уши Хуа Чэна приподнялись. — Правда. Принц слушает тех, кто умнее его. А умнее может быть только тот, кто учится. Хуа Чэн вздохнул и снова взялся за свиток. Каллиграфия оставалась нелюбимой — не потому, что Хуа Чэн не понимал красоты иероглифов, а потому, что пальцы не слушались. Кисточка выскальзывала, тушь растекалась, иероглифы получались кривыми, как сухие ветки. — Ты слишком торопишься, — говорила госпожа Вэй. — Каллиграфия — это медитация. Каждая черта — дыхание. — Лаосцы Линь учил меня медитировать, — ответил Хуа Чэн. — У меня получается. А с кисточкой — нет. — Потому что ты боишься испортить бумагу, — догадался Се Лянь, когда они вечером разбирали ошибки. — Ты напряжён. Расслабь руку. Он накрыл ладонь Хуа Чэна своей и медленно вывел иероглиф «друг». — Видишь? — спросил он. — Рука идёт за дыханием. Не спеши. Хуа Чэн попробовал сам. Получилось не идеально, но лучше, чем утром. — Я буду стараться, — сказал он. — Я знаю, — ответил принц. 7. Урок географии и неудобный вопрос Однажды на географии господин Линь рассказывал о государствах, граничащих с Сянлэ. — На севере — княжество Юэ, — говорил он, водя указкой по карте. — Богатое железом, лесом и пушниной. На юге — царство Наньчжао, славящееся слонами, пряностями и чаем. На востоке — приморские торговые города, куда приходят корабли с амброй, жемчугом и живыми диковинными зверями. На западе — земли кочевников, которые не имеют постоянных городов, но их стрелы быстрее ветра, а табуны лошадей не сосчитать. — А есть ещё государства? — спросил Хуа Чэн. — Есть, — кивнул господин Линь. — За горами, за пустынями, за Великой степью. Например, княжество Уюн. — Уюн? — переспросил Се Лянь, и его лицо стало серьёзным. — Это те, где правит... — Да, — перебил учитель. — Княжеством Уюн правит Цзунь У. Он жесток. Очень жесток. Альфы в его стране делают с омегами всё, что хотят. Омег там считают мебелью — говорят, что у Цзунь У в гареме больше сотни наложниц и наложников, и он не гнушается ничем. — А что значит «не гнушается»? — спросил Хуа Чэн. Се Лянь и учитель переглянулись. — Он их мучает, — тихо сказал господин Линь. — И не только своих. Говорят, он убивает детей, ещё не родившихся, если узнаёт, что они омеги. Или если просто не хочет наследников. Хуа Чэн почувствовал, как его хвосты поджались. — А наш князь? — спросил он. — Он тоже такой? — Нет, — твёрдо сказал Се Лянь. — Мой отец не жесток. Он... слаб перед советниками, но не жесток. — А ты? — спросил Хуа Чэн. — Ты будешь жестоким? — Я постараюсь не быть, — ответил принц. — Никогда. — А если тебя выдадут замуж за Цзунь У? В классе повисла тишина. — Хуа Чэн, — сказал господин Линь. — Такие вещи не обсуждают вслух. — Почему? — лисёнок не понимал. — Если правитель Уюна Цзунь У жесток, и Сянлэ богато, и у Сянлэ есть принц-омега, то Цзунь У может захотеть жениться на нём. Чтобы получить земли. Се Лянь побледнел, но взял себя в руки. — Господин Линь, — сказал он спокойно, — давайте продолжим урок. Учитель кивнул и заговорил о климате южных провинций. Хуа Чэн больше не задавал вопросов, но весь оставшийся урок сидел, сжимая кулаки под столом. Вечером, когда они остались одни, он спросил: — Это правда? Цзунь У может на тебе жениться? — Может, — тихо ответил Се Лянь. — Если отец согласится. И если советники посчитают это выгодным. — А ты? — Я не хочу. — Тогда я не дам. — Что? — Се Лянь поднял голову. — Я не дам ему жениться на тебе, — повторил Хуа Чэн. — Я выпущу огонь. Весь. На всё княжество Уюн. Если понадобится. — Ты не сможешь, — покачал головой принц. — Ты ребёнок. У Цзунь У армия, всадники, маги, советники. — Тогда я вырасту, — твёрдо сказал Хуа Чэн. — И стану сильным. И вернусь. И спасу тебя. Се Лянь долго смотрел на него — на маленького лиса с горящими алыми глазами, с двумя хвостами, которые ещё не знали, что им предстоит стать девятью. — Хорошо, — наконец сказал он. — Я буду ждать. — Обещаешь? — Обещаю. — Обещание принца? — Обещание принца. 8. О чём говорят в Сянлэ Слухи о том, что Сянлэ — богатое княжество с плодородными землями, искусными мастерами, жемчужными промыслами и принцем-омегой, разлетались далеко. Хуа Чэн узнал об этом не на уроках, а от Фэн Синя, который проболтался за ужином. — Говорят, послы из соседних государств уже наводят справки, — сказал он, жуя мясо. — Кто-то хочет жениться на Его Высочестве. — Кто? — спросил Му Цин. — Пока никто не говорит открыто. Но шепчутся, что и князь Юэ, и даже императорский племянник из столицы интересуются. А ещё... поговаривают о правителе Уюна. — О Цзунь У? — спросил Хуа Чэн. — Да. — Фэн Синь помрачнел. — У него уже три жены и десятки наложниц, но он всё равно ищет новую. Говорят, ему нужен именно омега из знатного рода. — А наш князь что? — спросил Хуа Чэн. — Отец молчит, — ответил Се Лянь. — Он не хочет отдавать меня за первого встречного. Но и не хочет ссориться с соседями. — Значит, будешь женой? — лисёнок почувствовал, как внутри закипает злость. — Не сейчас, — ответил принц. — Я ещё ребёнок. У меня есть время. — До восемнадцати лет, — хмуро сказал Фэн Синь. — Пять лет. — Пять лет — это много, — возразил Му Цин. — Можно многое изменить. — Нельзя изменить природу, — резко сказал Фэн Синь. — Он омега. И рано или поздно... — Хватит, — перебил Се Лянь. — Мы будем решать проблемы по мере их поступления. А сейчас — спать. Хуа Чэн не спал. Он лежал в темноте и думал о Цзунь У, о княжестве Уюн, о жестокости. Он вспоминал, как его самого били, как он прятался от людей, которые считали его пустым местом. Может быть, правитель Уюна был похож на тех людей? Может быть, даже хуже? — Се Лянь, — позвал он тихо. — Ммм? — Я не дам тебя в обиду. Никому. — Я знаю, — ответил принц. Они замолчали. За окном шёл снег. 9. Вечер в тайной комнате В те дни, когда Хуа Чэн уставал от уроков, а Се Лянь — от советников, они поднимались на самый верх дворца, в маленькую круглую комнату под крышей. Здесь пахло старым деревом, пылью и детством. В углу стояла корзина с игрушками, на полке лежал калейдоскоп. Се Лянь зажигал масляную лампу, и комнату наполнял тёплый, живой свет. — Сегодня я покажу тебе, как он работает, — сказал принц, беря калейдоскоп в руки. Это была длинная трубка из чёрного дерева, с резьбой в виде бегущих лис и журавлей. На конце — круглая окулярная линза, а с другой стороны — стеклянный шарик, в котором переливались осколки цветного стекла. — Смотри, — Се Лянь поднёс калейдоскоп к глазу Хуа Чэна. — Поворачивай медленно. Хуа Чэн прильнул к окуляру. Внутри всё взорвалось цветами — красные, синие, золотые, зелёные осколки складывались в узоры, похожие на снежинки, на цветы, на павлиньи хвосты. Он повернул трубку — и узор изменился. Ещё поворот — новая картинка, не похожая на предыдущую. — Это... это как другой мир, — прошептал он. — Это как наши мысли, — сказал Се Лянь, садясь рядом. — Если не поворачивать, видишь только один узор. А если смотреть по-разному — мир становится шире. — А можно... можно нарисовать то, что я вижу? — Конечно, — принц достал из корзины листы рисовой бумаги, кисточки и баночку с тушью. — Рисуй. Хуа Чэн рисовал. Сначала неуклюже — краски не ложились, как в калейдоскопе, линии ломались. Но потом он расслабился, перестал стараться быть точным и просто водил кисточкой, доверяя руке. Получился водоворот — красный в центре, вокруг него синие и зелёные круги, а по краям золотые брызги. — Похоже? — спросил он. — Похоже, — кивнул Се Лянь. — Это огонь внутри тебя. Но теперь он не сжигает, а кружится. — Как в танце, — добавил Хуа Чэн. — Как в танце. Се Лянь взял другую кисть и нарисовал рядом — лунный пейзаж: серебряный диск, под ним волны, на волнах — лодка. А в лодке — две маленькие фигурки. — Это мы? — спросил Хуа Чэн. — Это мы, — ответил принц. — Плывём туда, где нас никто не достанет. — Туда, где есть калейдоскоп и звёзды, — добавил лисёнок. — И тишина. Они сидели рядом, разглядывая рисунки. Рисунков стало много — за несколько вечеров они исписали целую стопку бумаги. Хуа Чэн рисовал огонь и цветы. Се Лянь — луну и море. Иногда они менялись кистями и рисовали вместе — один начинал, другой продолжал. — Посмотри, — сказал однажды Хуа Чэн, показывая лист. — Это цветок. А это пламя вокруг него. Но цветок не горит. — Потому что огонь его охраняет, — понял Се Лянь. — Да. Как ты охраняешь меня. Принц промолчал, но его уши — человеческие, не лисьи — покраснели. — Хуа Чэн, — сказал он после долгого молчания. — Ммм? — Спасибо тебе. За то, что ты есть. — Не за что, — ответил лисёнок. Они улыбнулись друг другу — первый раз за долгое время — и продолжили рисовать. 10. Зимняя сказка на ночь Однажды, когда за окном выла метель, а в комнате было особенно тихо, Се Лянь сказал: — Хочешь, расскажу ещё одну легенду? Про лису и зайца? — Ты уже рассказывал, — сказал Хуа Чэн. — Ту, где лиса превратила мальчика в зайца и они ушли на луну. — Это была одна версия, — улыбнулся принц. — А есть другая. Хочешь послушать? — Да. — Тогда слушай. В той легенде лиса не стала превращать мальчика в зайца. Она научила его дышать огнём. Но мальчик был человеком, и огонь обжигал его. Тогда лиса отдала ему один из своих хвостов, и мальчик стал наполовину лисом. И они жили вместе — на земле, а не на луне. Ходили по деревням, лечили зверей, помогали бедным. И когда кто-то спрашивал мальчика, почему у него лисье ухо и рыжие волосы, он говорил: «Потому что меня любит лиса». — А что стало с лисой? — спросил Хуа Чэн. — У неё осталось восемь хвостов, — ответил Се Лянь. — Она могла бы вырастить новые. Но она не захотела. Потому что теперь её хвост был у того, кого она любила. И это было важнее. Хуа Чэн надолго замолчал. Потом взял свою кисточку, обмакнул в тушь и нарисовал лису с восемью хвостами и мальчика с одним лисьим ухом. Рядом написал всего два иероглифа: «мы» и «вместе». — Повесим здесь? — спросил он, показывая на стену. — Повесим, — согласился Се Лянь. Они прикрепили рисунок к деревянной стене с помощью рисового клейстера. И долго сидели, глядя на него — на маленькую лису, на мальчика с лисьим ухом, на короткую подпись, в которой было сказано всё. Снег за окном кружился в последнем зимнем танце. А в маленькой комнате под крышей было тепло — не от камина, а от двух сердец, которые бились в унисон. — Спокойной ночи, Хуа Чэн, — сказал Се Лянь. — Спокойной ночи, Се Лянь, — ответил лисёнок. Он закрыл глаза и улыбнулся. Потому что знал — завтра будет новый день. Новый урок. Новый рисунок. А вечером они снова поднимутся сюда, и он будет смотреть в калейдоскоп, и Се Лянь будет рядом. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.