Лис и цветок

1. Утро выздоровления Хуа Чэн открыл глаза и впервые за долгое время не почувствовал ни тяжести в голове, ни горечи во рту, ни дрожи в руках. Он просто лежал и смотрел в потолок — на резные балки из тёмного дерева, на которых искусные мастера вырезали сцены из жизни бессмертных: журавли, парящие над облаками, старцы с посохами из персикового дерева, девы, рассыпающие цветы. За окном было светло — солнце пробивалось сквозь заиндевевшие стёкла, отбрасывая на пол золотистые блики. Снег перестал, и в тишине было слышно только, как где-то далеко стучат топоры — может быть, чинят сарай, может быть, рубят дрова. — Ты проснулся, — раздался голос Се Ляня. Принц сидел в кресле у кровати, с книгой в руках. На нём была простая домашняя одежда — белый халат с синей вышивкой по вороту, волосы распущены и лежат на плечах. Лицо отдохнувшее — видимо, он наконец выспался. — Я жив? — спросил Хуа Чэн хрипло. — Жив, — улыбнулся принц. — Жив и почти здоров. Мастер Ху сказал, что если сегодня ты сможешь встать и пройтись, то кризис миновал. — А сколько дней прошло? — Пять. Ты пролежал в бреду пять дней. Хуа Чэн попытался сесть. Тело слушалось плохо — мышцы ослабли, руки дрожали, но он справился. Се Лянь помог ему, подложив под спину подушки. — Я хочу есть, — вдруг сказал мальчик. — Это хороший знак, — принц сразу встал. — Сейчас принесу завтрак. Он вышел и через несколько минут вернулся с подносом, на котором стояли миска жидкой рисовой каши, чашка травяного чая и маленькое блюдце с мёдом. — Ешь медленно, — предупредил он. — Желудок отвык. Хуа Чэн ел. Каша была пресной, но он жевал её с наслаждением, как самое изысканное блюдо в мире. Мёд таял на языке, чай согревал изнутри. — Се Лянь, — сказал он, когда тарелка опустела. — Да? — Что было, когда я болел? Я помню... какие-то обрывки. Ты сидел рядом. Ты рассказывал сказку про лису и зайца. — Я рассказывал, — кивнул принц. — И ты выздоровел. — Ты всё время был здесь? — Всё время. Хуа Чэн опустил глаза. Внутри разливалось тепло — не то, от чая, а другое. Глубокое. Настоящее. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Се Лянь, как всегда. 2. Первая прогулка Через два дня Хуа Чэн уже мог ходить по комнате без посторонней помощи. Се Лянь разрешил ему выйти в коридор, но велел одеваться теплее. — Дворец большой, — сказал он, помогая натянуть куртку. — Я покажу тебе только часть. Не утомляйся. — Я хочу увидеть всё, — возразил Хуа Чэн. — Увидишь. Постепенно. Они вышли. Коридоры дворца Сянлэ тянулись бесконечно — высокие, светлые, с колоннами из красного лакированного дерева, на которых золотом были выписаны иероглифы: «Долголетие», «Счастье», «Гармония». Полы из серого камня были покрыты циновками из рисовой соломы — мягкими, тёплыми под ногами. Се Лянь вёл его через анфилады комнат, показывая то библиотеку с тысячами свитков, то зал для приёмов с троном из слоновой кости, то малый зимний сад, где в кадках росли карликовые сосны и цвели хризантемы — жёлтые, белые, пурпурные. — Это только одна десятая часть, — сказал принц, заметив, как Хуа Чэн вертит головой. — Дворец стоит на холме и занимает семь террас. Здесь сотни комнат, десятки павильонов, несколько садов и два пруда. — Как ты не теряешься? — спросил Хуа Чэн. — Я здесь родился, — улыбнулся Се Лянь. — Я знаю каждый уголок. Они прошли мимо комнаты, откуда доносились голоса — учитель громко читал стихи, а ученики повторяли хором. — Это школа для детей знати, — объяснил принц. — Здесь учатся те, чьи отцы служат во дворце. — А ты там учился? — Нет. У меня были отдельные учителя. Они вышли в переход между двумя павильонами — длинную галерею с окнами, выходящими на заснеженный сад. Ветер гулял между колоннами, но было не холодно — стены защищали. — Се Лянь, — сказал Хуа Чэн, остановившись у окна. — А что там, за той стеной? — он показал на высокую стену, сложенную из серого камня, которая виднелась вдали. — Там старый парк, — ответил принц. — Его почти не используют. Там есть павильон, в котором никто не живёт. — Почему? Се Лянь замялся. — Там жила моя мать. Когда-то давно. Потом его закрыли. — А сейчас? — Сейчас... — принц посмотрел вдаль. — Сейчас там никого нет. Почти никого. Он замолчал, и Хуа Чэн не стал спрашивать больше. 3. Заброшенный переход Хуа Чэн гулял один. Се Лянь ушёл на урок — сегодня была политика и азы торговли, и принц сказал, что Хуа Чэн ещё слишком слаб, чтобы сидеть на занятиях целый день. — Отдыхай, — сказал он. — Гуляй. Только не уходи далеко. Хуа Чэн кивнул, но, как только принц скрылся за поворотом, решил, что «недалеко» — это понятие растяжимое. Он пошёл по коридору, потом свернул в другой, потом в третий. Стены вокруг становились всё старше — краска облупилась, циновки износились, кое-где на пол падали капли с потолка — видимо, крыша протекала. — Куда я забрёл? — прошептал Хуа Чэн, оглядываясь. Он хотел повернуть назад, но заметил в конце коридора дверь, которая была приоткрыта. Из неё струился свет — не обычный, солнечный, а какой-то другой. Цветной. Переливающийся. Любопытство пересилило страх. Хуа Чэн подошёл к двери, толкнул её и замер. 4. Павильон заколдованного света Он стоял на пороге павильона, которого никогда раньше не видел. Пол был выложен мрамором — не обычным, белым, а редким, с прожилками золота и лазурита. Камень под ногами был тёплым, как будто живым — Хуа Чэн чувствовал тепло через подошвы сапог. Он осторожно ступил внутрь, и мрамор будто вздохнул под его ногой — мягко, упруго. Колонны, поддерживающие потолок, были не прямыми и гладкими, как везде, а изогнутыми, как стволы деревьев. Кора на них была настоящей — тёмно-коричневой, шершавой, с золотыми прожилками. И если приглядеться, можно было увидеть, как по коре ползут крошечные светлячки — живые? нарисованные? Хуа Чэн не мог понять. Потолок был стеклянным. Но не просто прозрачным, а витражным — разноцветные стёкла складывались в огромную картину. На ней был изображён лис. Девятихвостый. Он сидел на облаке, а вокруг него летели журавли, драконы и фениксы. Хвосты лиса были белыми, но каждый светился своим цветом — серебряным, золотым, розовым, лунно-голубым. Глаза у лиса были алыми — как у самого Хуа Чэна. — Красиво, — выдохнул он. Он пошёл дальше. В центре павильона стояла мебель, но не такая, как в остальном дворце. Стулья были в виде свернувшихся драконов, столы — на ножках, похожих на львиные лапы. Шкафы украшали резные фигурки обезьян, держащих в руках персики — символ долголетия. На полу лежали ковры. Не шёлковые, не шерстяные — из материала, которого Хуа Чэн никогда не видел. Он был мягким, как пух, и переливался, как перламутр. При каждом шаге ковёр менял цвет — от серебряного к розовому, от розового к синему. — Что это? — прошептал мальчик, опускаясь на колени и проводя рукой по ворсу. Ковёр был тёплым. И пульсировал — слабо, едва заметно, как дышит живое существо. Хуа Чэн встал и пошёл к стенам. На них висели картины — не обычные, с иероглифами и горами, а портреты. Портреты зверолюдей. Вот лис в человеческом облике, но с хвостами, вышитыми на одежде — девять хвостов, как на витраже. Вот медведь в доспехах, с огромным мечом. Вот волк с серебряной шерстью, сидящий на троне. Под каждой картиной была табличка с иероглифами, но Хуа Чэн ещё не умел читать так быстро. Он разобрал только отдельные слова: «князь», «император», «воин», «целитель». Он повернулся и увидел витрины с украшениями. Броши в виде стрекоз, заколки с драгоценными камнями необычной огранки, серьги, в которых переливался жидкий свет. Камни были не похожи на те, что продавали на рынке — у них не было чётких граней. Они были мягкими, округлыми, как бусины, и внутри каждого горел огонёк. Хуа Чэн протянул руку, но не посмел коснуться. Дальше была дверь, ведущая в сад. 5. Сад необычных созданий Он вышел на террасу и замер. Сад был маленьким, но таким густым, что казалось, будто попал в лес. Деревья стояли так близко друг к другу, что ветви переплетались, образуя зелёный шатёр. Снег здесь не лежал — земля была тёплой, как в печи, и из неё росли цветы. Не зимние, не тепличные, а настоящие — такие, что цветут только летом в южных провинциях: пионы, лилии, розы, орхидеи. — Как это возможно? — прошептал Хуа Чэн. Тропинка вилась между клумбами. Он пошёл по ней, вдыхая ароматы — сладкие, пряные, дурманные. Где-то жужжали пчёлы — зимой! — и бабочки порхали над цветами, хотя на улице был мороз. Он подошёл к окнам павильона — высоким, от пола до потолка. Стёкла в них были витражными, и на каждом был изображён зверь. Вот лис с горящим хвостом. Вот медведь, держащий в лапах звезду. Вот тигр в прыжке. Вот кролик с месяцем на лбу. Вот кабан в листьях папоротника. Вот ласка, играющая с бабочкой. Вот волк, воющий на луну. Вот олень с ветвистыми рогами. Хуа Чэн остановился у витража с лисой — она была похожа на ту, с потолка. Девять хвостов, алые глаза. Он провёл пальцем по стеклу, и ему показалось, что лиса моргнула. Он пошёл дальше. В глубине сада блестела вода — небольшой пруд, покрытый ряской. Но ряска была не зелёной, а серебряной, и на ней плавали кувшинки с лепестками цвета заката. И у пруда, склонившись над водой, сидела крольчиха. 6. Крольчиха с бельём Она была небольшой, ростом с Хуа Чэна, но в зверином облике — пушистая, белая, с длинными ушами, на одно из которых был надет маленький чепец. На ней был передник из синей ткани с белыми цветами, и она стирала бельё — полоскала что-то в воде, потом выжимала и складывала в плетёную корзинку рядом. Рядом с ней, на задних лапках, стояли две кошки. Одна — белая, как снег, с зелёными глазами. Вторая — чёрная, как уголь, с жёлтыми. Они перебирали ягоды в большой миске — клюкву, бруснику, калину — отделяя хорошие от плохих. — Шевелитесь, — говорила белая кошка. — Юный господин скоро придёт. — Я тороплюсь, — отвечала чёрная. — Эти ягоды слишком мелкие. Пальцы не слушаются. — А ты не пальцами, ты лапками. — Лапками ещё хуже. Крольчиха подняла голову, поправила чепец и вздохнула. — Если мы не успеем, юный господин расстроится, — сказала она. — А он так редко приходит. В этот момент из-за кустов выбежала лисичка — маленькая, рыжая, с пушистым хвостом. В зубах она держала поднос, а на подносе стояли чайник и чашка. — Я принесла! — пропищала она, ставя поднос на каменную скамейку. — Чайник горячий, чашка расписанная, как просили. — Хорошо, — кивнула крольчиха. — А пироги? — В печи. Скоро будут готовы. Один — с ягодами, другой — с грибами. — С грибами? — удивилась чёрная кошка. — Зачем с грибами? Юный господин не любит грибы. — Это не для юного господина, — ответила лисичка. — Это для гостя. — Для какого гостя? — Не знаю. Сказали, что будет гость. Белая кошка вдруг замерла, её глаза расширились. Она уставилась в сторону, туда, где стоял Хуа Чэн. — Там... там кто-то есть, — прошептала она. Все обернулись. Хуа Чэн стоял на тропинке, прижав уши к голове, хвосты поджаты, глаза широко раскрыты. Его сердце колотилось где-то в горле — он не ожидал увидеть здесь говорящих зверей. — Ой! — пискнула лисичка и спряталась за крольчиху. — Не пугайтесь, — сказала крольчиха, вытирая лапы о передник. — Это не чужой. Это... Она принюхалась. — Это лис, — сказала чёрная кошка. — Маленький лис. Как мы. — Но мы не видели его раньше, — возразила белая. — Он новенький? — Он в рубашке юного господина, — заметила лисичка, выглядывая из-за спины крольчихи. — Видите, вышивка та же. Зверьки переглянулись. — Так это... тот самый? — спросила чёрная кошка. — Которого принц принёс с рынка? — добавила белая. — Тот самый, — кивнула крольчиха. — Я слышала, он долго болел. Выглядит ещё слабым. — Но уши красивые, — сказала лисичка. — И хвосты. Два хвоста! Это редкость. Зверьки сбились в кучку и начали перешёптываться, поглядывая на Хуа Чэна. Он слышал их — лисьи уши ловили каждое слово — но не знал, что делать. Стоять и молчать? Позвать кого-то? Убежать? В этот момент за его спиной раздались шаги. — Хуа Чэн? Он обернулся. На тропинке стоял Се Лянь — в своём бело-красном ханьфу, с распущенными волосами (не успел собрать после уроков). На лице его было удивление, но не гнев. — Как ты сюда попал? — спросил он. — Я... я гулял, — пробормотал Хуа Чэн. — И забрёл. Я не хотел нарушать... — Ты не нарушил, — мягко сказал принц. — Просто... это место давно никто не посещает. Он подошёл к зверькам, и те сразу оживились. Крольчиха бросила бельё, подбежала к нему и обняла его ноги мягкими лапками. Кошка белая взлетела на плечо и потёрлась об щёку. Чёрная — забралась на руку и свернулась клубком. Лисичка кружилась вокруг, виляя хвостом. — Юный господин! Юный господин пришёл! — щебетала она. — Мы так скучали! — мяукали кошки. — А мы пироги испекли! — добавила крольчиха. Се Лянь обнимал их, гладил, чесал за ушами. Его лицо светилось — Хуа Чэн никогда не видел его таким. Открытым. Спокойным. Счастливым. — Вы заботились о саде? — спросил принц. — Конечно! — ответила белая кошка. — Мы каждый день поливаем цветы, убираем листья, кормим рыб в пруду. — И стираем, — добавила крольчиха. — Ваша матушка любила, чтобы всё было чистым. — А пироги мы печём каждую неделю, — сказала чёрная кошка. — На случай, если вы придёте. — Вы не должны были... — начал Се Лянь, но его голос дрогнул. — Должны, — твёрдо сказала крольчиха. — Мы обещали ей. Она посмотрела на Хуа Чэна. — А это ваш друг, юный господин? — спросила она. — Да, — кивнул Се Лянь. — Его зовут Хуа Чэн. Он живёт в моих покоях с осени. — Лис, — крольчиха поклонилась. — Мы рады тебя видеть, господин Хуа Чэн. — Господин? — переспросил мальчик, смутившись. — Я не... — Ты друг юного господина, — сказала белая кошка. — Значит, наш гость. Проходи. Будем пить чай. 7. Чай с пирогами Они устроились в беседке под переплетёнными ветвями старой глицинии. Стволы её были такими толстыми, что напоминали змей, а корни уходили глубоко в тёплую землю. Лисичка принесла чайник — тот самый, с подноса, — и разлила чай по чашкам. Жидкость оказалась фиолетовой — густой, почти чернильной, с красными прожилками. — Это чай из цветов ночной фиалки, — объяснил Се Лянь. — Он растёт только в демонических землях. У нас его не достать. Хуа Чэн взял чашку. Чай пах лесом, мёдом и чем-то ещё — тёплым, пряным, неуловимым. Он отхлебнул. Вкус был глубоким, насыщенным, с горчинкой и сладостью одновременно. Чай обволакивал язык, потом горло, потом — казалось — проникал в самую душу. — Вкусно, — прошептал он. — Это чай успокаивает магию, — сказала крольчиха, подавая пирог с ягодами. — Твоя магия неспокойна, верно? Хуа Чэн кивнул. — Матушка пила такой чай каждый день, — добавила белая кошка. — У неё тоже была сильная магия. Но она умела её контролировать. — Твоя матушка была человеком? — спросил Хуа Чэн у Се Ляня. — Да, — ответил принц. — Но она изучала магию зверолюдей. Говорила, что у каждого существа есть свой путь к силе. Пирог с ягодами был сладким, с кислинкой, рассыпчатым. Пирог с грибами — солёным, пряным, с лесным ароматом. Хуа Чэн ел и слушал, как зверьки рассказывают о своей жизни: как они находят еду зимой, как шьют одежду из паутины шелкопрядов, как лечат травами, которые не растут больше нигде. — А почему этот павильон такой... необычный? — спросил он наконец. Се Лянь отставил чашку. — Это павильон моей матери, — сказал он. — Она обожала зверолюдей и оборотней. С детства изучала их культуру, заводила знакомства со знатными особами из тех земель. Многие дарили ей подарки — эту мебель, эти ковры, эти камни. Всё отсюда — из демонических земель и земель оборотней. — А вазы? — спросила чёрная кошка. — И витражи? — Тоже оттуда, — кивнул принц. — Матушка говорила, что человеческое искусство прекрасно, но искусство звериных народов — глубже. В нём больше жизни. — Она была мудрая женщина, — сказала крольчиха. — Мы её очень любили. — Что с ней случилось? — тихо спросил Хуа Чэн. Зверьки замерли. Се Лянь опустил глаза. — Её заперли, — ответил он. — В этом павильоне. Или, точнее, в этой части дворца. Когда я родился, выяснилось, что я омега. Это сыграло на руку её врагам — советникам, знати, тем, кому не нравилось, что она защищает зверолюдей. Они убедили моего отца, что она «сошла с ума». Что она опасна. Что её нужно изолировать. — И отец согласился? — спросил Хуа Чэн. — Да, — голос Се Ляня был тихим, ровным, но Хуа Чэн слышал в нём боль. — Он любил её. Но он слаб перед советниками. Он испугался. — А ты? Ты видел её после? — Нет, — ответил принц. — Мне запретили. Говорили, что она больна и не узнает меня. Но я не верил. Я писал ей письма, но их перехватывали. А недавно... недавно я получил письмо от неё. Он достал из рукава сложенный лист бумаги — тонкой, почти прозрачной, с золотыми прожилками. — Вот, — он протянул письмо Хуа Чэну. — Я уже прочитал. Тут написано: «Любимый сын, приходи в старый сад в день, когда снег растает на крышах. Я жду тебя. Есть разговор, который касается тебя и твоей магии». — И ты пришёл, — сказал Хуа Чэн. — Пришёл, — кивнул Се Лянь. — Сегодня снег растаял на крышах. И я здесь. 8. Легенда о девятихвостом лисе Пока они ждали, Се Лянь рассказал Хуа Чэну легенду, которую услышал от матери в раннем детстве. Он сидел в беседке, глядя на серебряный пруд, и говорил тихо, как будто боялся спугнуть тишину. — В мире демонов, далеко-далеко отсюда, за семью горами и тремя морями, правит девятихвостый лис. Его зовут Императором Тысячи Цветов, и он старше всех, кто живёт под луной. Говорят, он видел, как рождались звёзды, и увидит, как они умрут. — Он бессмертный? — спросил Хуа Чэн. — Почти, — ответил Се Лянь. — У него девять хвостов, и пока хотя бы один жив, он не может умереть. Каждый хвост хранит тысячу лет жизни. Но главное не в этом. Главное — его сила. — Какая сила? — Он может исполнять желания, — сказал принц. — Не все подряд, а самые заветные. Те, которые меняют судьбу. Легенда гласит, что когда-то давно он был обычным лисом — рыжим, с одним хвостом. Он жил в лесу, прятался от охотников, голодал зимой. Но однажды он спас раненого журавля, и тот оказался небесным духом. В благодарность дух подарил лисе первый хвост — серебряный. — А остальные? — Остальные он заработал сам. Каждый хвост — это жизнь, которую он спас. Или желание, которое он исполнил для другого. Или враг, которого он победил не силой, а мудростью. — Он сильный? — Он сильнее любого демона и любого человека, — сказал Се Лянь. — Но он никогда не использует силу для того, чтобы причинять боль. Он учит, что истинная власть — в милосердии. — И он правит миром демонов? — Да. У него есть дворец из лунного камня, слуги из струй дождя, стража из белых тигров. Ему поклоняются как божеству. Но он часто спускается на землю, оборачивается в обычного лиса и бродит среди людей. Смотрит, кто как живёт. Помогает тем, кто в беде, но просит об этом никому не рассказывать. — А почему он не помогает всем? — Потому что если исполнять каждое желание, люди перестанут стараться сами, — ответил принц. — Он помогает только тем, кто уже сделал первый шаг. Кто не сдался. Хуа Чэн замолчал. Он смотрел на витраж с девятихвостым лисом и думал о том, что в его жилах течёт такая же кровь. Или почти такая же. — Ты веришь, что я тоже могу стать сильным? — спросил он. — Я знаю, что можешь, — ответил Се Лянь. — Ты уже сильный. Ты выжил там, где умирали другие. — А хвосты? У меня их два. Когда у меня будет девять? — Не знаю, — улыбнулся принц. — Может, когда ты кого-то спасешь. Или когда исполнишь чьё-то желание. Или когда победишь свой страх. Хуа Чэн провёл рукой по хвостам — тонким, но уже не таким тусклым, как раньше. Они были тёплыми и живыми. — Я буду стараться, — сказал он. — Я знаю, — ответил Се Лянь. 9. Выход матери Тени в саду стали длиннее. Солнце клонилось к закату, окрашивая витражи в багровый и золотой. Зверьки исчезли — крольчиха сказала, что нужно закончить с бельём, кошки убежали перебирать ягоды, лисичка помчалась к печи — пироги могли подгореть. — Она идёт, — тихо сказал Се Лянь, глядя вглубь сада. Хуа Чэн проследил за его взглядом. Из тени старого дерева вышла женщина. Она была красива — той редкой, неброской красотой, которая запоминается навсегда. Чёрные волосы её были распущены и падали на плечи, как шёлк, и только одна прядь — слева — была заплетена в тонкую косу, перехваченную серебряной нитью. Лицо — бледное, с высокими скулами и тонкими губами, на которых играла лёгкая улыбка. Её одежда была необычной. Не такой, как носили во дворце. Поверх белого шёлкового платья был накинут длинный халат, расшитый узорами — цветы сакуры, лисы с девятью хвостами, волки, бегущие по облакам, бабочки, которые, казалось, вот-вот вспорхнут. Вышивка была сделана не золотом и шёлком, а какими-то другими нитями — они мерцали в закатном свете, переливались, как крылья насекомых. На шее у неё было серебряное ожерелье — тонкие цепочки, на которых висели крошечные фигурки: лиса, волк, тигр, журавль, дракон. Серьги — длинные, с подвесками из лазурита и бирюзы. На запястьях — браслеты с алыми камнями, которые горели изнутри, как маленькие угольки. Она смотрела на Се Ляня — и в её глазах стояли слёзы. — Мой мальчик, — сказала она голосом, похожим на журчание ручья. — Как ты вырос. Се Лянь встал. Сделал шаг. Потом ещё один. А потом побежал — потеряв всю свою принцевскую невозмутимость, споткнулся о корень, едва не упал, но всё равно добежал и упал на колени перед женщиной. Она опустилась на колени рядом с ним и обняла. Они сидели на траве — мать и сын, прижавшись друг к другу, — и плакали. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Хуа Чэн смотрел на них из беседки и чувствовал, что подглядывает за чем-то очень личным. Он хотел отвернуться, но не мог. — Я столько лет... — прошептал Се Лянь. — Я столько лет хотел тебя увидеть. — Я знаю, — ответила она, гладя его по голове. — Я тоже хотела. Но не могла. Они следили за мной. — А теперь? — Теперь случилось чудо, — она отстранилась, вытерла слёзы. — Тот, кто следил, заболел. Его увезли в столицу лечиться. У нас есть несколько часов. Она посмотрела на Хуа Чэна, и её глаза — тёмно-карие, как у сына — сузились в улыбке. — А это, я вижу, твой друг, — сказала она. — Маленький лис с алыми глазами. Иди сюда, не бойся. Хуа Чэн подошёл. Ноги его дрожали — не от холода, от волнения. — Здравствуйте, — сказал он, поклонившись, как учил его Се Лянь. — Я Хуа Чэн. — Здравствуй, Хуа Чэн, — женщина протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы у неё были холодными, но нежными. — Я слышала о тебе. Слухи быстро разносятся даже по запертому дворцу. — Я... я ничего плохого не делал, — быстро сказал Хуа Чэн. — Я знаю, — улыбнулась она. — Ты защищал себя. Это не плохо. Она отпустила его щеку и жестом пригласила сесть рядом. — Расскажи мне о себе, — сказала она. — Откуда ты родом? Где жил до того, как попал сюда? Хуа Чэн сел на траву, поджав под себя хвосты. — Я... я не знаю, где родился, — сказал он. — Меня выбросили на дороге. Я жил в лесу. Один. — Как долго? — Сколько помню. Всю жизнь. — И никто не помогал тебе? — Иногда давали хлеб. Но чаще гнали. Женщина слушала, не перебивая. Её лицо было спокойным, но в глазах Хуа Чэн видел ту же боль, что и у Се Ляня. — А твоя магия? — спросила она. — Ты умеешь её контролировать? — Нет, — признался Хуа Чэн. — Она вырывается, когда я боюсь или злюсь. Недавно... недавно я сжёг сад. — Я слышала, — кивнула она. — Ты защищался от мальчишек. Это не твоя вина, что ты не умеешь управлять огнём. Тебя никто не учил. — Я хочу научиться, — сказал Хуа Чэн. — Се Лянь обещал найти учителя. — И я обещала, — сказал принц. Женщина — госпожа Цзинь, как Хуа Чэн узнал позже — посмотрела на сына. — Ты помнишь, о чём я писала в письме? — спросила она. — О моей магии? — переспросил Се Лянь. — И о другом, — она перевела взгляд на Хуа Чэна. — У меня есть друг. Лис-зверочеловек. Он живёт в демонических землях, служил помощником при дворе императора девятихвостых. Он входит в совет великих государств — это такой орган, где решаются споры между людьми и демонами. — И он согласился? — спросил Се Лянь. — Согласился, — кивнула госпожа Цзинь. — Я написала ему месяц назад, как только узнала о мальчике. Он ответил, что приедет, как только позволят дела. Его имя — Лорд Серебряный Хвост. Древний, могущественный, очень влиятельный. Даже советники твоего отца не посмеют перечить ему. — А он... он сможет научить Хуа Чэна контролировать магию? — спросил Се Лянь. — Он сможет, — твёрдо сказала госпожа Цзинь. — Он сам когда-то был таким же — потерянным, напуганным, с огнём внутри. Его учитель научил его. И он научит этого мальчика. Хуа Чэн слушал и не верил своим ушам. Какой-то древний лис, помощник самого императора девятихвостых, едет сюда, чтобы учить его? Это было похоже на сказку. На ту самую, которую рассказывал Се Лянь. — Он... он правда приедет? — спросил он. — Правда, — улыбнулась госпожа Цзинь. — Через две недели. А до тех пор я сама буду давать тебе уроки. По магии, по истории зверолюдей, по тому, как выживать в мире, который не всегда добр. — Вы? — удивился Хуа Чэн. — Когда-то я училась у одного шамана с севера, — сказала она. — Я не могу запускать огненные шары, как ты, но я могу показать тебе, как успокаивать внутреннее пламя. Как чувствовать его, прежде чем оно вырвется наружу. — И вы... вы будете здесь? — спросил Хуа Чэн. — Я буду приходить в этот павильон каждый день, — сказала госпожа Цзинь. — Тихие часы, когда никто не смотрит. Мы будем заниматься. — А я? — спросил Се Лянь. — А ты будешь охранять, — ответила мать. — Чтобы никто не помешал. Они сидели втроём в беседке, пили фиолетовый чай и смотрели, как заходит солнце. Витражи горели алым и золотым, и девятихвостый лис на потолке, казалось, двигался — бежал по облакам, размахивая хвостами. Хуа Чэн впервые за долгое время почувствовал, что не один. Что рядом есть не только Се Лянь, но и его мать — тёплая, мудрая, с руками, которые пахли травами и ещё чем-то, напоминающим дом. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь назвать её «мамой». Но она уже стала для него чем-то большим, чем просто госпожа Цзинь. Она стала надеждой. 10. Заключение Поздно вечером, когда луна взошла над садом, а звёзды зажглись на небе, госпожа Цзинь сказала: — Вам пора. Скоро вернётся стражник. Се Лянь обнял её — долго, крепко, не отпуская. — Я приду завтра, — сказал он. — Приходи, — ответила она. — Я буду ждать. Она обняла Хуа Чэна на прощание — легко, как ветер. — Береги себя, маленький лис, — сказала она. — И не бойся своего огня. Огонь — это не проклятие. Это дар. Его нужно только направить в нужное русло. — Я постараюсь, — ответил Хуа Чэн. Они ушли через переход, который Хуа Чэн нашёл случайно. Зверьки махали им лапками из сада — крольчиха, кошки, лисичка. Кто-то плакал — кажется, белая кошка. — Они тоже здесь заперты? — спросил Хуа Чэн, когда они вышли в основные коридоры. — Нет, — ответил Се Лянь. — Они свободны. Они могли бы уйти в любой момент. Но они остались, потому что любят мою мать. И потому что этот сад — их дом. — Как и для меня, — тихо сказал Хуа Чэн. — Дворец стал моим домом. Се Лянь взял его за руку. — Пойдём, — сказал он. — Ужин уже готов. И, наверное, остыл. — Се Лянь, — Хуа Чэн остановился. — Да? — Твоя мама... она очень красивая. И добрая. — Знаю, — улыбнулся принц. — Она похожа на лунный свет. Холодный снаружи, но тёплый внутри. — Как ты, — сказал Хуа Чэн. — Как я? — удивился Се Лянь. — Ты тоже красивый. И добрый. И тёплый внутри. Се Лянь ничего не ответил, только сжал его руку крепче. Они шли по тёмным коридорам, и лунный свет падал на пол, освещая им дорогу. — Ты помнишь, о чём я писала в письме? — спросила она, поворачиваясь к сыну. Се Лянь кивнул, но в его глазах мелькнуло недоумение. — Ты писала, что есть разговор, который касается меня и моей… — он запнулся, — но у меня нет магии. Ты знаешь. — Знаю, — мягко сказала госпожа Цзинь. — Я писала не о твоей магии, мой мальчик. Её у тебя действительно нет. Я писала о магии того, кто стал тебе дорог. Она посмотрела на Хуа Чэна, и тот почувствовал, как его уши сами собой прижались к голове. — Я хотела поговорить с тобой о нём, — продолжила она. — О маленьком лисе с алыми глазами, который живёт в твоих покоях. О том, как помочь ему обуздать огонь внутри. Се Лянь выдохнул — незаметно, но Хуа Чэн услышал. Облегчение? Напряжение? И то, и другое. — Я думал… — начал принц. — Ты думал, что я хочу обсудить твою судьбу? Браки, союзы, политику? — госпожа Цзинь горько усмехнулась. — Нет, сын. Этим пусть занимаются советники. Меня всегда волновало другое — живые души. Особенно те, кому никто не помогает. Она помолчала, глядя на заснеженный сад за окном, потом снова перевела взгляд на Хуа Чэна. — Расскажи мне о своей магии, — попросила она уже не принца, а самого лисёнка. — Когда она просыпается? Что ты чувствуешь перед тем, как вырвется пламя? Хуа Чэн сглотнул. Говорить об этом было трудно — как копаться в старой ране. Но голос госпожи Цзинь был мягким, а глаза — не осуждающими. — Когда я боюсь, — сказал он. — Или когда злюсь. Или когда мне очень больно. Сначала внутри становится горячо — вот здесь, — он прижал ладонь к груди. — А потом огонь бежит по рукам, и я не могу его остановить. Иногда я даже не хочу его останавливать. Потому что он… защищает. — Защищает? — переспросила госпожа Цзинь. — Да, — кивнул Хуа Чэн. — Когда меня били, огонь не приходил. Только когда я был совсем маленький и случайно поджигал сено или траву. А потом… потом я научился бояться своего огня. И он стал вырываться реже. Но в тот день, в саду… я испугался не за себя. Я испугался, что они придут к Се Ляню. Что его накажут из-за меня. — Твой огонь загорелся от страха за другого, — тихо сказала госпожа Цзинь. — Это важно. — Важно? — не понял Хуа Чэн. — Огонь, который рождается из гнева или страха за себя, трудно контролировать. А огонь, который рождается из желания защитить — его можно направить. Он слушается сердца, а не ярости. Она повернулась к Се Ляню. — Ты знаешь, что я хотела тебе сказать, — сказала она. — Не о магии, которой у тебя нет. О помощи тому, кто в ней нуждается. — Я найду учителя, — твёрдо сказал Се Лянь. — Обещал ему. — Уже нашла, — улыбнулась госпожа Цзинь. — У меня есть друг. Лис-зверочеловек. Он уже много лет служит при дворе человеческого императора — того самого, что правит в столице Великой Срединной равнины. Он начинал простым писарем, а теперь входит в Совет великих государств. — Совет великих государств? — переспросил Се Лянь, и в его голосе прозвучало уважение. — Это же… шесть самых влиятельных государств, среди которых и наше Сянлэ. — Именно, — кивнула госпожа Цзинь. — Туда входят советники от шести государств, и мой друг — один из них. Он представляет при дворе императора интересы зверолюдей, но давно уже стал советником для всех — и для людей, и для демонов. Его слово весомо. Его боятся и уважают. — Она помолчала. — Против него советники твоего отца не посмеют пойти, потому что он связан с самим императором. Если он скажет, что Хуа Чэн находится под его защитой, — никто не тронет мальчика. Ни во дворце, ни за его пределами. — И он согласился? — спросил Се Лянь. — Согласился, — кивнула госпожа Цзинь. — Я написала ему месяц назад, как только узнала о мальчике. Он ответил, что приедет, как только позволят дела. Его имя — Лорд Серебряный Хвост. Древний, могущественный, очень влиятельный. Даже советники твоего отца не посмеют перечить ему. — А он… он сможет научить Хуа Чэна контролировать магию? — спросил Се Лянь. — Сможет, — твёрдо сказала госпожа Цзинь. — Он сам когда-то был таким же — потерянным, напуганным, с огнём внутри. Его учитель научил его. А он научит этого мальчика. К тому же, в Совете великих государств ему приходится иметь дело с самыми разными людьми и демонами. Если он смог усмирить гордыню южных князей, то с магией ребёнка справится и подавно. Хуа Чэн слушал и не верил своим ушам. Какой-то древний лис — советник самого человеческого императора, член Совета шести государств — едет сюда, чтобы учить его? Это было похоже на сказку. На ту самую, которую рассказывал Се Лянь. — Он… он правда приедет? — спросил он. — Правда, — улыбнулась госпожа Цзинь. — Через две недели. Письмо пришло третьего дня — он уже выехал из столицы. А до тех пор я сама буду давать тебе уроки. По магии, по истории зверолюдей, по тому, как выживать в мире, который не всегда добр. — Вы? — снова удивился Хуа Чэн. — Когда-то я училась у одного шамана с севера, — сказала она. — Я не могу запускать огненные шары, но я могу показать тебе, как успокаивать внутреннее пламя. Как чувствовать его, прежде чем оно вырвется наружу. Ты не один, маленький лис. И больше никогда не будешь один.