Лис и цветок

1. Возраст и новые навыки Хуа Чэн в свои тринадцать лет перестал быть тем тощим, напуганным лисёнком, которого Се Лянь вытащил из клетки. Он вытянулся — стал выше принца почти на полголовы — и его фигура напоминала молодой бамбук: стройный, гибкий, но не хрупкий. Плечи развернулись, талия стала узкой, движения — плавными, почти неуловимыми. Три хвоста, которые он отрастил ещё в детстве, теперь были длинными, густыми, переливались на солнце медью и золотом. Лицо утратило детскую округлость, обозначились скулы, взгляд стал глубже, спокойнее. Алые глаза, которые когда-то метались от страха, теперь смотрели твёрдо и прямо. За эти годы он научился многому. Огонь больше не вырывался из-под контроля. Хуа Чэн мог возвести огненную стену — высокую, плотную, непроницаемую, — и она стояла столько, сколько он хотел, не сжигая землю под собой. Он мог зажечь пламя внутри клетки с птицей, и птица оставалась невредимой, только перья становились ярче. Он научился создавать иллюзию огня: глядя на сухую ветку, можно было представить, что она горит, и другие видели это — лижущие красные языки, дым, треск, — но ветка оставалась холодной, а огонь не причинял вреда. Фэн Синь и Му Цин, которые всё эти годы были его спарринг-партнёрами, признавали: Хуа Чэн владел мечом не хуже любого воина. Он был быстрым как ветер и неуловимым как тень. В учебных боях он часто побеждал их — не силой, а хитростью и скоростью. — Ты стал опасен, — сказал ему как-то Фэн Синь, вытирая пот со лба после спарринга. — Я всегда был опасен, — ответил лисёнок, пряча меч в ножны. — Теперь я просто умею это контролировать. Но главные изменения происходили внутри. 2. Зов предков Полгода назад Хуа Чэн начал слышать голоса. Сначала они были едва различимыми — шёпот ветра, который вдруг обретал слова, скрип старой ветки, которая, казалось, произносила имя. Потом голоса стали громче. Они приходили во сне, когда тело отдыхало, а душа открывалась. Ему снились полупрозрачные духи животных. Волки с серебристой шерстью, лисы с девятью хвостами, олени с рогами, похожими на кораллы. Они не говорили — они смотрели. Их глаза были древними, полными боли и надежды. — Иди, — шептали они. — Иди туда, откуда ты пришёл. Хуа Чэн просыпался с чувством, что его тянет куда-то — не насильно, а мягко, как вода тянет лист по течению. Его внутренняя поляна, то самое убежище, которое он создал в своих медитациях, изменилась. Трава стала выше, цветы — ярче, а в тени деревьев, там, где когда-то он видел красные глаза, теперь стояли фигуры. Прозрачные, зыбкие, но узнаваемые. Лорд Серебряный Хвост выслушал его и надолго задумался. — Это зов предков, — сказал он наконец. — Твоя кровь помнит, откуда она. Она зовёт тебя домой. — Домой? — переспросил Хуа Чэн. — У меня нет дома, кроме этого дворца. — У тебя есть дом, о котором ты не знаешь. Земли твоего отца. Демонические земли. Там, где правит девятихвостый император. Твоя кровь требует, чтобы ты вернулся. — Но я не хочу возвращаться, — тихо сказал Хуа Чэн. — Там меня бросили. Там меня хотели убить. — Твоя кровь не слушает разум, — ответил наставник. — Она слушает только зов. Ты можешь сопротивляться. Но когда-нибудь он станет слишком сильным. Хуа Чэн замолчал. Он не был готов уходить. Не сейчас. Не тогда, когда Се Лянь был рядом. 3. Вызов к отцу Всё изменилось в один из осенних дней, когда листья уже облетели, а небо было серым и низким. Се Ляня вызвал отец — князь Сянлэ, который за эти годы стал ещё мрачнее и замкнутее. — Иди, — сказал Хуа Чэн, отпуская руку принца. — Я подожду здесь. — Нет, — ответил Се Лянь. — Иди со мной. Это касается нас обоих. В тронном зале, кроме князя, сидели советники — те же лица, что и всегда, только морщин стало больше. Госпожа Янь, разодетая в пурпур, бросала на Хуа Чэна взгляды, полные ненависти. Князь выглядел уставшим. — Сын, — начал он, — пришло время. — Время для чего? — спросил Се Лянь, хотя уже догадывался. — Для смотрин, — ответил советник Ван. — Ты больше не ребёнок. Тебе скоро шестнадцать. Женихи уже в пути. Некоторые из них прибудут со дня на день. Советник перечислил имена. Хуа Чэн слушал и чувствовал, как внутри закипает огонь. Альфы из соседних княжеств, сыновья влиятельных домов, военачальники. — Императорский наследник, его высочество принц Чжао Линь, — продолжил советник Ли. — А также… — он запнулся, — князь Цзунь У из Уюна. — И? — спросил Се Лянь, заметив паузу. — И императорский племянник, принц Цзин Жэнь, — закончил советник. — Он уже бывал в Сянлэ и будет рад посетить праздник вновь. Хуа Чэн вздрогнул. Цзин Жэнь. Тот самый, кто целовал Се Ляня в щеку. Тот, кто говорил с ним о соперничестве. Он возвращался. Се Лянь побледнел, но взял себя в руки. — Это всего лишь смотрины, — сказал он. — Ни к чему не обязывающие. — Именно, — поддакнул князь. — Показы на ипподроме, банкеты, прогулки. Ты просто будешь вежлив. — Буду, — ответил Се Лянь. Он вышел, не дожидаясь позволения. Хуа Чэн вышел следом. 4. Прибытие гостей Гости начали съезжаться через три дня. Дворец засуетился, как муравейник. Слуги мыли, чистили, перестилали. Садовники подрезали кусты, высаживали хризантемы — специально к празднику. Повара спорили о меню, закупали лучшие продукты. Хуа Чэн наблюдал за этим из окна своих покоев (он всё ещё жил в комнате принца). Его лицо было спокойным, но хвосты нервно подрагивали. — Перестань, — сказал Се Лянь, подходя сзади. — Это всего лишь гости. — Не всего лишь, — ответил лисёнок. — Некоторые из них хотят тебя забрать. — Никто меня не заберёт, если я сам не соглашусь. — А если заставят? — Тогда мы сбежим, как в прошлый раз. Хуа Чэн повернулся к нему. За эти годы он вырос, но глаза Се Ляня — тёмные, спокойные, с лёгкой грустью — остались прежними. — Обещаешь? — спросил лисёнок. — Обещаю. Первым прибыл императорский наследник. Принц Чжао Линь въехал во двор с пышной свитой — двадцать всадников в золотых доспехах, крытая карета, обитая парчой, слуги с веерами и зонтами. Ему было около двадцати, он держался с достоинством, говорил мало, но метко. — Ваше Высочество, — сказал он Се Ляню при встрече, — ваша слава бежит впереди вас. Говорят, вы мудрее многих взрослых. — Льстецы преувеличивают, — ответил принц. — Я не льстец, я — наследник престола. Льстить мне не к лицу. Он не трогал Се Ляня, не пытался приблизиться. Просто смотрел с интересом, как на редкую книгу. На Хуа Чэна он бросил беглый взгляд — не более. Вторым прибыл князь Цзунь У. Его появление было менее помпезным — всего десяток воинов и две повозки, — но в нём чувствовалось нечто пугающее. Широкие плечи, тяжёлая челюсть, острый, как нож, взгляд. Одежды тёмные, почти чёрные, и пахло от него кровью и мускусом. При встрече он не стал кланяться в пояс — только кивнул, как равному. — Принц, — сказал он, разглядывая Се Ляня. — Красивее, чем на портретах. — Вы слишком добры, — ответил Се Лянь. — Я не добр, — усмехнулся Цзунь У. — Я честен. Он шагнул вперёд и, не спрашивая разрешения, обнял принца — крепко, почти грубо. Се Лянь замер, но не отстранился. Цзунь У наклонился к его шее и глубоко вдохнул. — Хороший запах, — сказал он. — Твой аромат созрел. Скоро ты будешь готов. — К чему? — спросил Се Лянь, сохраняя спокойствие. — К брачному сезону, — усмехнулся князь Уюна. Хуа Чэн, стоявший в стороне, почувствовал, как его руки начали дымиться. Он сжал кулаки, заставил огонь погаснуть. Не сейчас. Не здесь. Се Лянь отступил на шаг. — Брачный сезон у людей не такой, как у зверей, — сказал он. — Мы руководствуемся разумом, а не инстинктами. — Иногда инстинкты важнее разума, — хмыкнул Цзунь У. — Но мы ещё поговорим. Цзунь У заметил Хуа Чэна — и его взгляд стал ещё острее. Он окинул лисёнка с головы до ног, задержался на хвостах и алых глазах, потом отвернулся с выражением брезгливости. — Ты держишь при себе зверя? — спросил он у Се Ляня. — Я держу при себе друга, — ответил принц. — И он не зверь, а равный. — Как скажешь, — усмехнулся Цзунь У и ушёл в отведённые ему покои. Хуа Чэн выдохнул. — Терпи, — сказал Се Лянь, беря его за руку. — Терпи, прошу. — Я терплю, — ответил лисёнок, хотя его хвосты всё ещё дрожали. И наконец, в конце дня, когда солнце уже клонилось к закату, прибыл принц Цзин Жэнь. Он изменился за эти годы — возмужал, плечи стали шире, в движениях появилась уверенность взрослого мужчины. На нём был тёмно-синий ханьфу с серебряной вышивкой, на поясе — меч в ножнах из чернёного серебра. Волосы собраны в высокий пучок и перехвачены золотой заколкой — подарок императора. Свита была небольшой, но достойной — десять всадников, одна повозка с вещами. Никакой помпезности, только тихое достоинство. Цзин Жэнь спешился, поправил одежду и подошёл к Се Ляню. Они не виделись несколько лет. — Ваше Высочество, — сказал он, кланяясь — не низко, но почтительно. — Я рад видеть вас снова. Вы стали ещё прекраснее. — Принц Цзин Жэнь, — ответил Се Лянь. — Добро пожаловать в Сянлэ. Цзин Жэнь выпрямился, взял руку Се Ляня — медленно, торжественно — и поцеловал её. Не коснулся губами, как делают при формальном приветствии, а именно поцеловал — в тыльную сторону, чуть выше запястья. Жест был старомодным, почти архаичным, но от этого ещё более значимым. — Вы разрешите? — спросил он, поднимая глаза. — Вы уже сделали, — сухо ответил Се Лянь, но руку не отнял. И тогда Цзин Жэнь перевёл взгляд на Хуа Чэна. Это был долгий, тяжёлый взгляд. В нём не было враждебности — скорее, спокойная уверенность и намёк на вызов. «Я помню наше соперничество, — говорили его глаза. — Я не отступил. А ты? Ты готов?» Хуа Чэн выдержал этот взгляд. Его хвосты замерли, уши прижались, но он не опустил глаз. Алые встретились с карими, и в воздухе между ними будто проскочила искра — не огненная, но ощутимая. — Ты вырос, — сказал Цзин Жэнь, отпуская руку принца и делая шаг к лисёнку. — И хвостов у тебя стало больше. — Ты тоже не уменьшился, — ответил Хуа Чэн, обращаясь к нему на «ты», как когда-то в их последнем разговоре. Цзин Жэнь усмехнулся — уголком губ, едва заметно. — Помнишь, о чём мы говорили? — спросил он. — Помню, — ответил Хуа Чэн. — И я не забыл. — Хорошо, — кивнул императорский племянник. — Посмотрим, кто из нас сильнее. Не дракой, а… достоинством. Он отошёл, поклонился князю и советникам, и удалился в свои покои в сопровождении слуг. Се Лянь стоял между ними, бледный, сжимая в руке край рукава. — Он всё ещё хочет на тебе жениться, — тихо сказал Хуа Чэн. — Знаю, — ответил принц. — Он достойный противник. — Знаю. — Но я не отступлю. — Я знаю, — в третий раз повторил Се Лянь, и в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Идём. Завтра праздник, и нам нужно подготовиться. 5. Вечер перед праздником В покоях принца Хуа Чэн сидел на подоконнике и смотрел на луну. — Цзин Жэнь поцеловал твою руку, — сказал он, не оборачиваясь. — Видел, — ответил Се Лянь, сидя на кровати. — Ты не отнял. — Это было бы невежливо. — А если бы он поцеловал тебя в губы? — Этого не случилось, — твёрдо сказал принц. — И не случится. Я не позволю. Хуа Чэн повернулся к нему. — Я завтра буду рядом, — сказал он. — Весь день. — Я на это рассчитываю. — А если я не сдержусь? Если выпущу огонь? — Ты сдержишься, — ответил Се Лянь. — Ты сильнее своего огня. Ты сам это знаешь. — Знаю, — вздохнул лисёнок. — Но иногда хочется быть слабым. Чтобы ты меня защитил. — Я всегда тебя защищаю, — улыбнулся принц. — Даже когда ты этого не замечаешь. Хуа Чэн слез с подоконника, подошёл к кровати, сел рядом. — Се Лянь, — сказал он. — Ммм? — Что бы ни случилось завтра и в последующие дни — помни: я люблю тебя. И я никому тебя не отдам. — Я помню, — ответил принц. — И тоже люблю. Они легли спать — каждый на своей кровати, но в одной комнате, как всегда. 6. Праздник. Танец украшения огня На следующий день дворец сиял тысячью фонариков. Красные, жёлтые, зелёные огни висели на деревьях, на колоннах, на карнизах. В саду играли музыканты, на столах дымились блюда. Среди гостей были императорский наследник Чжао Линь (держался отстранённо, но с интересом), князь Цзунь У (сидел, развалившись в кресле, и пил вино), принц Цзин Жэнь (вежливо беседовал с местной знатью, но то и дело бросал взгляды в сторону принца и его лисёнка). По традиции, принц Се Лянь должен был исполнить танец — «танец украшения огня». Это был древний обычай: молодые аристократы танцевали с зажжёнными свечами или факелами, показывая свою грацию и внутренний огонь. Но Се Лянь, лишённый магии, танцевал просто с огнём — с настоящим, ярким, опасным. Хуа Чэн смотрел из первого ряда, рядом с Фэн Синем и Му Цином. Се Лянь вышел на площадку, устланную белым песком. На нём был багряный ханьфу с длинными рукавами, расшитый золотыми драконами и фениксами. Пояс стягивал талию, подчёркивая её гибкость. Волосы были распущены и падали на плечи, перехваченные лишь тонкой красной лентой. Он взял две свечи — длинные, белые, с металлическими поддонами — и поднёс их к огню. Пламя загорелось. И он начал танцевать. Это был не просто танец — это было движение стихии. Се Лянь вращал свечи, и огонь рисовал в воздухе круги, восьмёрки, спирали. Его рукава развевались, как крылья. Он наклонялся, почти касаясь лбом песка, и свечи проходили над ним, не обжигая. Он вскидывал руки, и пламя взлетало вверх, рассыпаясь искрами. Танец был страстным, почти откровенным. Не в смысле обнажённого тела — нет, одежда закрывала всё, — а в смысле обнажённой души. Се Лянь танцевал не для гостей, не для женихов, не для этикета. Он танцевал для себя. И для того, кто смотрел на него алыми глазами. Императорский наследник наблюдал с вежливым интересом, князь Цзунь У — с плохо скрытым вожделением. А Цзин Жэнь смотрел с грустью — потому что понимал: этот танец не для него. Хуа Чэн замер. Мир исчез. Не стало музыки, не стало гостей, не стало ни дворца, ни неба — ничего. Остался только Се Лянь. Его плавные движения, его развевающиеся волосы, его серьёзное, сосредоточенное лицо. Огонь на свечах переливался золотом и багрянцем, и Хуа Чэн вдруг понял, что не дышит. А потом он увидел луну. Она висела над садом — огромная, жёлтая, низкая. И на её фоне, в воздухе, он увидел лиса. Прозрачного, как лунный свет, с девятью хвостами, которые развевались за ним. Лис смотрел на Хуа Чэна алыми глазами — такими же, как у него. И между лисом и луной, тонкой, почти невидимой, вилась нить. Красная нить. Она тянулась от лиса к Се Ляню. От Се Ляня — к Хуа Чэну. И он понял: это не нить судьбы, это нить жизни, любви, выбора. Та, которую не перерезать ни мечом, ни временем, ни смертью. Танец закончился. Се Лянь затушил свечи одним движением, поклонился и вышел с площадки. Гости аплодировали — императорский наследник сдержанно, князь Цзунь У с усмешкой, Цзин Жэнь с тихой печалью, — но Хуа Чэн не слышал хлопков. Он смотрел на принца и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ты как? — спросил Фэн Синь, тронув его за плечо. — Я… — начал Хуа Чэн и замолчал. Он встал и пошёл за Се Лянем. 7. Признание в тайной комнате Он нашёл принца в их тайной комнате под крышей. Се Лянь сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в калейдоскоп. Его волосы всё ещё были распущены, лицо раскраснелось после танца. — Ты пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал, что ты придёшь. — Откуда? — Я чувствую тебя. Хуа Чэн сел рядом. Помолчал, собираясь с мыслями. — Се Лянь, — сказал он. — Да. — Тот танец… он был для меня? Принц отложил калейдоскоп, повернулся к нему лицом. — Для всех, — ответил он. — Но внутри — только для тебя. Хуа Чэн взял его за руки. Ладони Се Ляня были холодными — может быть, от нервов, может быть, от свежего осеннего воздуха. — Я люблю тебя, — сказал лисёнок, и его голос не дрогнул. — Не как друга. Не как брата. Не как спасителя. Я люблю тебя так, что готов сгореть, лишь бы ты был жив. Я люблю тебя так, что готов ждать годы, десятилетия, если понадобится. Я люблю тебя так, что даже красная нить между нами — это не судьба, а мой выбор. Се Лянь долго молчал. Его глаза наполнились слезами, но он не плакал. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — С того самого дня, как ты подарил мне белый цветок. Я не знал тогда, что это любовь. Я думал, это благодарность. Но годы прошли, и ты вырос, и я вырос, и я понял: это было начало. Всегда. — Ты не боишься? — спросил Хуа Чэн. — Я демон. Я сын императора, который хочет меня убить. Твоя семья никогда не примет меня. — Моя семья — это ты, — ответил принц. — Остальные — просто люди, с которыми я делю кров. Он придвинулся ближе, коснулся лбом его лба. — Я даю клятву, — прошептал Хуа Чэн. — Перед духами, перед лесом, перед тем миром, который нас слышит. Я буду защищать тебя, пока жив. Я не возьму в жёны никого другого. Я не предам тебя. И если наступит время, когда мы сможем быть вместе открыто — я приду за тобой. Если нет — я украду тебя. Но я не отступлю. Никогда. — Я даю такую же клятву, — ответил Се Лянь. — Перед духами, перед лесом, перед всем, что есть святого. Я буду ждать тебя. Я не выйду замуж за того, кого не выберу сама. И я выберу тебя. Всегда. Они поцеловались — легко, почти по-детски, но это был первый поцелуй, который значил больше, чем все слова. 8. Ночь. Уход Ночью, когда дворец затих, а луна спряталась за облаками, Хуа Чэн сидел на своей кровати и смотрел на спящего Се Ляня. Он знал, что должен уйти. Зов предков стал невыносимым — он слышал голоса даже наяву, они не давали спать, не давали есть, не давали думать ни о чём, кроме пути. Он подошёл к принцу, поцеловал его в лоб — легче пёрышка. — Прости, — прошептал он. — Я должен. Я вернусь. Клянусь. Он написал записку. Всего несколько строк: «Се Лянь. Я ухожу, потому что так нужно. Не ищи меня. Я вернусь, когда стану сильнее. Когда смогу защитить тебя от всего мира. Храни мою подвеску. Она напомнит тебе, что я всегда рядом. Люблю тебя. Твой Хуа Чэн». Он вырвал из одного из своих хвостов маленький клочок шерсти — золотистой, как утреннее солнце, — и положил на записку. Нефритовую подвеску в виде лисы, ту самую, что Се Лянь подарил ему много лет назад, он снял взял с собой. Он будет хранить его. Будет помнить. Потом встал, оделся, взял меч, который дал ему ещё в детстве Лорд Серебряный Хвост, и туго набитый мешочек с монетами. Проверил, что в ножнах не заржавело, поправил три хвоста, подвязав их лентой, чтобы не мешали. У дверей его никто не встретил. Хуа Чэн знал все лазейки и тайные ходы — за эти годы он изучил дворец не хуже любого стража. Он вышел через старую прачечную, потом через пролом в стене, заросший плющом, потом через задние ворота, которые никогда не запирались. Холодный ветер ударил в лицо. Небо было чёрным, звёздным, и луна всё ещё пряталась. Хуа Чэн оглянулся на дворец. В окне их комнаты горел слабый свет — ночник. Он представил, как принц проснётся утром, не найдёт его рядом, прочитает записку. Заплачет? Наверное. Но он обещал вернуться. И он вернётся. Он повернулся и пошёл — в лес, в горы, в неизвестность. На прощание он выпустил в небо маленькую розовую искру. Она взлетела высоко-высоко и погасла, как упавшая звезда. 9. Утро в покоях принца Се Лянь проснулся от холода. Рядом — на другой кровати — было пусто. Он сел, протёр глаза. Подушка Хуа Чэна была смята, но одеяло аккуратно сложено. На ней — записка и клок золотистой шерсти. Се Лянь прочитал записку. Перечитал. Потом перечитал в третий раз. — Глупый, — прошептал он, и слёзы потекли по щекам. — Какой же ты глупый. Я бы пошёл с тобой. Я бы бросил всё. Он сжал в кулаке шерсть и записку. Поднёс к лицу — запах Хуа Чэна всё ещё оставался на них. Лес, дым, мёд и что-то ещё — то, что он знал лучше любого аромата. — Возвращайся, — сказал он в пустоту. — Я буду ждать. Обещаю. Он не пошёл к отцу. Не позвал советников. Не сказал Фэн Синю и Му Цину. Он просто сидел на кровати, сжимая пучок шерсти, и смотрел в окно, за которым занимался рассвет. 10. Эпилог. Три взгляда В гостевом флигеле, где остановился императорский племянник, Цзин Жэнь не спал. Он стоял у окна и смотрел на розовую искру, улетевшую в небо. Когда она погасла, он усмехнулся — не зло, а скорее грустно. — Ушёл, — сказал он в темноту. — Не попрощавшись. Как и положено лисе. Он знал, что теперь борьба за сердце принца становится нешуточной. Но в глубине души он уважал выбор Хуа Чэна. В другом крыле, в покоях императорского наследника, принц Чжао Линь спал безмятежным сном. Он не заметил ни искры, ни ухода. Его интересовали только протокол и выгода. Князь Цзунь У тоже видел искру. Но он только пожевал губами, подумал: «Демоническое отродье убирается восвояси — и хорошо», — и повернулся на другой бок. А Хуа Чэн уже был в лесу. Бежал — переходя на лисью побежку, когда никто не видит, — между стволами, через ручьи, по мшистым кочкам. Зов предков пел в его крови, и он не мог его заглушить. — Я вернусь, — шептал он, перепрыгивая через упавшее дерево. — Я обязательно вернусь. И лес шептал ему в ответ.