Лис и цветок

1. Старый барсук с вязанкой дров Они шли уже второй день после того, как Хуа Чэн прогнал волков и поговорил с Голодом во сне. Земля вокруг стала чуть более живой — кое-где пробивалась жёсткая трава, на ветках кое-каких деревьев набухали почки. Не живица, не зелень, но хотя бы намёк на то, что здесь когда-то цвела жизнь. — Слышишь? — спросил Шорох, насторожив уши. — Что? — Хуа Чэн остановился. — Ворчание. И тяжёлое дыхание. Лис повернул за валун и увидел барсука. Зверь был старым — седая шерсть клочьями, морщинистая морда с длинными усами, лапы дрожат. Он тащил за спиной огромную вязанку хвороста — сухие ветки, коряги, щепки — и спотыкался на каждом шагу. — Помогите… — прохрипел барсук, когда нога подвернулась, и он рухнул на колени. Вязанка с грохотом рассыпалась. — Ох, старая спина… Хуа Чэн подошёл, протянул руку. — Давайте помогу. Барсук поднял голову, и его глаза расширились от ужаса. Он попытался отползти, но сил не было. — Лис, — прохрипел он. — Лис-демон. Уходи, уходи! Я невкусный! Старый, жёсткий! — Успокойтесь, — сказал Хуа Чэн, опускаясь на корточки. — Я не ем старых. И вообще — я не ем зверолюдей. — Тогда что ты здесь делаешь? — не поверил барсук. — Здесь все едят друг друга. Если ты не ешь — значит, тебя съедят. — Меня уже пытались. Волки. Я их прогнал огнём. — Огнём? — барсук принюхался. — Пахнет от тебя гарью. Но не страшной, а… как от печки. Тёплой. — Я могу согреть, если холодно. И могу натаскать дров. Вот, смотрите. Хуа Чэн поднял вязанку — для барсука неподъёмную, но для него самую обычную — и взвалил на плечо. — Куда нести? Барсук стоял, открыв рот. Потом заморгал, пошевелил усами. — Ты… ты правда не съешь меня? — Я правда не ем тех, кто меньше меня. — А я меньше. Гораздо. — Но я вас уважаю, — нашёлся лисёнок. — Старость надо уважать. Идёмте, покажете дорогу. Барсук долго колебался, потом вздохнул — тяжело, с хрипом — и заковылял вперёд. — Идём. Только предупреждаю: в деревне все… настороженные. Не обижайся, если испугаются. — Не обижусь, — ответил Хуа Чэн. Шорох сидел на плече и молчал. Только крепче вцепился в воротник. 2. Поселение среди камней Деревня пряталась в ложбине между двумя скалистыми грядами. Маленькая, в десяток домов — сложенных из камня и глины, крытых дранкой и хворостом. Вокруг были разбросаны капканы и ловушки, на верёвках сушилась рыба, в загонах копошились тощие куры. Когда Хуа Чэн вошёл в ворота, все замерли. Лисы, ласки, хорьки, кролики — кто-то забился в щели, кто-то схватил палки и вилы, кто-то прижал к себе детей. Глаза — круглые от ужаса, ноздри раздуваются. — Лис! Лис пришёл! — закричал кто-то. — Берегитесь! — Спокойно! — рявкнул старый барсук, который шёл впереди. — Он не тронет. Он помог мне дрова донести. Три хвоста, а добрый. — Добрых лисов не бывает, — прошептала молодая ласка, пятясь. — Бывает один, — сказал барсук. — Назло всем. Хуа Чэн опустил вязанку у поленницы, выпрямился, поднял руки — пустые, без оружия, без огня. — Я пришёл с миром, — сказал он. — Не бойтесь. Я не съем никого. Слово лиса. — Слово лиса? — усмехнулся старый хорёк. — Слово лиса ничего не стоит. — Это слово Се Ляня, — сказал Хуа Чэн. — Принца Сянлэ, который дал мне кров и защиту. Если вы знаете такие земли — то знаете, что там люди и звери живут в мире. — Сянлэ… — зашептались жители. — Слышали? Там, за горами. Говорят, принц-омега построил заповедник. — Он, — кивнул Хуа Чэн. — И я оттуда. Барсук обвёл глазами жителей. — Я за него ручаюсь, — сказал он. — Старая шкура, но не дура. Лис не врёт. Чую. После долгой паузы ласки и хорьки начали опускать палки и камни. Лисы, стоявшие в стороне, переглядывались. А маленький кролик, который прятался за бочкой, вдруг пискнул: — Это он! Это тот, кто спас меня от волков! И из-за бочки выглянул знакомый рыжий комочек — маленький лис, с перевязанной лапкой и уже не таким затуманенным взглядом. Он узнал Хуа Чэна и, припадая на больную лапу, побежал к нему. — Ты! — повис лисёнок на ноге. — Ты дал мне ягоды! И не съел! — Я же обещал, — улыбнулся Хуа Чэн, погладив его по голове. — Видишь, я держу слово. Жители зашептались громче. И постепенно страх начал уходить — не весь, но достаточно, чтобы Хуа Чэна пустили внутрь. 3. Вечер в поселении Старый барсук — его звали Дядя Ту, как позже узнал Хуа Чэн — предложил гостю переночевать в его доме. — Места мало, но тепло, — сказал он. — Пол земляной, подстилка из соломы, крыша не течёт. Лучше, чем в лесу. — Спасибо, — ответил Хуа Чэн. Он устроился в углу, положил меч рядом, снял мешочек с травами. Шорох спустился с плеча и улёгся на его коленях. Вечером жители принесли еду. Немного — жидкую кашу из кореньев, сушёную рыбу, какие-то пресные лепёшки. Дядя Ту налил в миску каши и пододвинул к Хуа Чэну. — Ешь, — сказал он. — Ты гость. — А вы? — Мы поедим завтра. Сегодня вы не ели. — Я не могу взять вашу еду, — покачал головой Хуа Чэн. — Вы и так скудно живёте. — Ты помог нам дрова принести. И прогнал волков? — Дядя Ту прищурился. — Мы слышали, что ты сжёг волчью стаю. В округе только об этом и говорят. — Не сжёг, — сказал Хуа Чэн. — Прогнал. — Всё равно подвиг. Ешь. Лисёнок взял ложку, зачерпнул кашу. Она была пресной, комковатой, почти без соли. Как в лесу, много лет назад. Как тогда, когда он сам был таким же голодным и маленьким. Он, не удержавшись, посмотрел на малыша, который жался к столбу у входа. Тот смотрел на его миску с кашей — и сглатывал. — Пусть ест, — сказал Хуа Чэн, пододвигая миску к лисёнку. — Я не голоден. — Ты вчера ничего не ел, — сказал Шорох. — Я помню. Но он моложе. Маленький лис подбежал, схватил миску и начал есть — быстро, жадно, не прожёвывая. Хуа Чэн смотрел на него и думал: когда-то Се Лянь отдал ему свой суп. Тоже не голодный. Тоже добрый. — Завтра я помогу вам с дровами и починю забор, — сказал он. — У вас дыры в ограде. Любой зверь пролезет. — А ты не уйдёшь? — удивился Дядя Ту. — Не сразу. Я иду на восток, но могу задержаться на несколько дней. Отдохнуть. — Отдыхай, — кивнул барсук. — И помогай. Хоть в старости увижу, что среди демонов есть толк. 4. Новые заботы Хуа Чэн остался в поселении на несколько дней. Он чинил дыры в стенах, утеплял земляные полы — клал сверху сухую траву, потом плотную ткань, потом ещё слой травы. Он рубил дрова, носил воду, помогал ремонтировать ловушки. Жители сначала смотрели с опаской, потом — с любопытством, потом — с уважением. — А правда, ты огонь пускаешь? — спросил маленький хорёк. — Правда, — ответил Хуа Чэн. Он поднёс руку к погасшему очагу и пальцем зажёг искру. Золотую, тёплую. Хорёк ахнул, а бабушка-ласка, которая стояла рядом, перекрестилась — по-своему, по-звериному. — Согрей дом, — попросила она. — У меня старые кости, ноют к зиме. Хуа Чэн заходил в дома и согревал их своим огнём. Он делал так, чтобы тепло было ровным, не обжигающим, и дрова горели долго и без дыма. — Ты колдун, — сказал Дядя Ту, когда Хуа Чэн закончил. — Я лис, — ответил тот. — Одно и то же. Все вместе они ходили в лес — за ягодами, грибами, съедобными кореньями. Хуа Чэн показывал, какие грибы не ядовиты (его научили в Сянлэ), какие коренья лечат, какие ягоды слаще. — Откуда ты знаешь? — спросила молодая лиса. — Меня учили. И я сам голодал. Голод — хороший учитель. Маленький лис, которого он спас, теперь всё время ходил за ним — как хвостик. Он помогал таскать ветки, держал мешок для грибов и молчал. Но когда Хуа Чэн присаживался отдохнуть, малыш прижимался к его боку и закрывал глаза. — Ты не боишься, что я съем тебя? — спросил однажды Хуа Чэн. — Нет, — ответил лисёнок. — Ты добрый. У тебя глаза не как у едоков. У тебя глаза как у неба. — У неба нет глаз, — усмехнулся Хуа Чэн. — Есть. Я видел. Утром, на рассвете. Синие, большие. Хуа Чэн промолчал. Погладил малыша по голове. 5. Кабаны На пятый день, когда Хуа Чэн уже собрался было уходить, случилась беда. — Беда! — крикнул дозорный, куница, слетевшая с дерева. — Кабаны! — Кабаны? — переспросил Дядя Ту. — Огромные? Чёрные? С клыками? — Да! Трое! Идут со стороны болота! — Загоны! — закричал старый барсук. — Все в загоны! Детей в погреб! Мужчин — с палками к воротам! Суета была страшной и бестолковой. Обороняться палками от кабанов было бесполезно, но другого оружия у них не было. Хуа Чэн схватил меч. — Я пойду, — сказал он. — Вы уводите всех. — Ты один против троих? — Дядя Ту схватил его за рукав. — Ты с ума сошёл? Они тебя раздавят! — Я лис. Я быстрый. И у меня есть огонь. Он вышел за ворота. Кабаны были огромными — размером с быка, с чёрной щетиной и жёлтыми клыками, торчащими изо рта, как кинжалы. Их глаза были маленькими и злыми, из пасти шла пена. — Свежее мясо, — сказал самый большой, вожак, облизываясь. — Давно мы не ели лис. — А я давно не ел кабанов, — ответил Хуа Чэн, хотя в животе у него всё сжалось от страха. Кабаны заржали — грубо, хрюкающе. — Маленький, — сказал второй. — Худой. Одно ухо закусим — всё. — Попробуйте, — бросил лис и кинулся вперёд. Он владел мечом отлично. Фэн Синь и Му Цин научили его всему, что знали сами. Но меч скользил по толстой жировой прослойке, не пробивая кожу. Удары, которые убили бы человека, только раззадоривали кабанов. — Не берёт! — крикнул Шорох, прячась за камнем. — Вижу! — прохрипел Хуа Чэн, уворачиваясь от клыка. Он взмахнул рукой — и выпустил огонь. Алую струю, обжигающую, как бывало. Кабаны взвизгнули, но шкура только закоптилась. — Щекотно, — усмехнулся вожак. — А где твоя сила, огневик? Он ударил лапой, и Хуа Чэн отлетел к забору. Спина треснула, в глазах потемнело. — Хуа Чэн! — крикнул Шорох. — Я жив, — прохрипел лисёнок, поднимаясь на ноги. — Ещё живой. Кабаны шли к воротам. За воротами — жители. Дети. Тот самый маленький лис, который смотрел на него с надеждой. — Не дам, — прошептал Хуа Чэн. Он зажмурился, закричал — не от боли, а от ярости — и позвал Голод. 6. Обращение Мир перевернулся. Хуа Чэн почувствовал, как кости ломаются и складываются заново, как кожа покрывается шерстью, как уши вытягиваются, а хвосты — все три — становятся длинными, толстыми, сильными. Он вырос — нет, он вымахал. Ростом с двух сильных лошадей, не меньше. Лапы — как столбы, пасть — в которую войдёт взрослый человек. Он стоял на четырёх лапах, огромный, рыжий, с алыми глазами и тремя хвостами, которые развевались за спиной, как пламя. — Шевелитесь, — рыкнул он, и в его рыке слышались два голоса: его собственный и Голода. — Шевелитесь, кабанье отродье. Кабаны отшатнулись. Потом вожак засмеялся — нервно, неспокойно. — Большой, — сказал он. — Но один. А нас трое. — Тогда вы не умеете считать, — ответил Хуа Чэн и прыгнул. Он сбил первого кабана плечом — тот покатился по земле, поднял пыль. Второго ударил хвостом — тот отлетел к камню. Третьего, самого маленького, прижал лапой к земле. — Что ты сделаешь? — кабан лягался, пытался укусить. — Проглотишь? Так не пролезешь! Хуа Чэн наклонил голову, раскрыл пасть — и взял кабана зубами. Тот заверещал, забился. Но лис перехватил его, подбросил вверх, подставил глотку — и кабан провалился внутрь. Это было странное чувство. Горячий комок скользнул по пищеводу, упал в желудок — и там расправился. Хуа Чэн почувствовал тяжесть. Не боль, нет — тяжесть. Как если бы на плечи положили мешок с камнями. Живот надулся, стал твёрдым, круглым. — Тяжело, — прорычал он, но устоял. Сытость разливалась по телу вместе с теплом. Сила. Ему показалось, что он стал больше. С каждой секундой — больше. Кабаны смотрели на него с ужасом. — Ещё? — спросил Хуа Чэн, облизываясь. Кровь на языке была солёной, горячей. И он хотел ещё. Второй кабан бросился на него сзади. Хуа Чэн развернулся быстрее ветра — и проглотил его, не подбрасывая, просто втянув в пасть, как змея. Живот надулся ещё сильнее. Хуа Чэн покачнулся, сделал шаг, опираясь на все четыре лапы. Внутри кто-то шевелился — кабаны бились, но их сила уже перетекала в него, впитывалась в мышцы, в кости, в шерсть. — Последний, — сказал он, глядя на вожака. Тот не побежал. Он стоял, дрожал, но не побежал. — Ты не посмеешь меня съесть! — закричал он. — Я — вожак! Я — сила! — А я — Голод, — ответил Хуа Чэн. Он не стал проглатывать целиком. Он откусил кусок — сначала клык, потом ухо, потом ногу. Кабан визжал, кровь лилась на землю, а лис жевал, смакуя, наслаждаясь, чувствуя, как каждый кусок делает его тяжелее, сильнее, больше. — Вкусно, — сказал он, облизываясь, и съел последний кусок. Живот его был огромным — как бочка. Он едва держался на ногах, пошатывался, дышал тяжело, часто. Во рту — вкус крови и жира. Во всём теле — новая сила, которая жгла изнутри. — Хорошо… — прошептал Голод изнутри. — Очень хорошо… И Хуа Чэн потерял сознание. 7. Поляна. Голод и сытость Он пришёл в себя на своей внутренней поляне. Трава была зелёной, цветы распустились, луна светила ярко. Рядом сидел Голод — большой лис с десятью хвостами, довольный, облизывающийся. Его брюхо было раздуто — как и у самого Хуа Чэна. Твёрдое, круглое, и внутри кто-то шевелился. Кабаны ещё не до конца переварились. — Не так долго я и продержался, — сказал Голод, поглаживая свой живот хвостом. — Но я в целом впечатлён. Ты сразу полез на кабана. Без разведки. Без плана. Просто — в пасть. — Я монстр, — прошептал Хуа Чэн, глядя на свои лапы — огромные, страшные, в крови. — Я съел их. Я убил и съел. — Не всё так плохо, — ответил Голод. — Тебе нужно это услышать. Он взмахнул хвостом, и поляна наполнилась голосами. Голоса жителей поселения: — Он спас нас! — это был молодой хорёк. — Я думал, конец! А он вырос и всех кабанов съел! Один! Представляете? — Как он это сделал? — удивлялась ласка. — Не знаю. Но кабаны больше не придут. Мы можем спокойно жить хоть несколько дней. — Герой, — сказал старый барсук, Дядя Ту. — Никогда не думал, что назову лиса героем. Но он — герой. А потом голос маленького лиса, которого он спас: — Он не умер? Он дышит? Пожалуйста, пусть он не умирает. Он самый лучший лис на свете. Он дал мне ягоды. И не съел. — Надо перенести его в тепло, — сказала бабушка-ласка. — Иначе замёрзнет. У него шерсть мокрая, бока тяжело дышат. — Оттащим в дом Дяди Ту. Там печка. Хуа Чэн слушал и не верил. — Они… они не боятся меня? — спросил он у Голода. — Они благодарят тебя, — ответил Голод. — Ты спас их. А то, что ты съел кабанов… — Я чудовище. — Ты хищник. Как и все мы. Но ты использовал свою силу для защиты. Это уже не чудовище. Это — воин. — Я не хотел. — Но сделал. И они живы. Ты жив. Кабаны — нет. И никто, кроме тебя, не смог бы их остановить, — Голод придвинулся ближе, лизнул ухо Хуа Чэна. — Отдохни. Сила кабанов перетечёт в тебя. Когда ты проснёшься, ты станешь ещё сильнее. — Я не хочу быть сильным такой ценой. — Ты хочешь защищать? Защищать надо силой. Слабые не защищают. Их самих защищают, — Голод зевнул. — Спи. Я посторожу. Здесь, внутри. И тяжёлые, тёплые веки Хуа Чэна сомкнулись. Палаяна растворилась, голоса затихли, осталась только сытость, тяжесть и сон. Глубокий, без сновидений. 8. Утро в доме барсука Он проснулся от того, что кто-то лизал его в щеку. Маленький лис стоял на его груди — там, где раньше была только впадина, теперь лежала огромная, тяжёлая туша, не помещавшаяся на одной подстилке. Хуа Чэн лежал в лисьей форме — огромный, рыжий, с тремя хвостами, и живот его был всё ещё раздут, но не так сильно, как ночью. — Ты живой! — запищал малыш. — Я знал, что ты живой! Хуа Чэн попытался сесть — и не смог. Тело было тяжёлым, как налитое свинцом. Внутри что-то переливалось — сила кабанов впитывалась в мышцы, делая их плотнее, крепче. — Лежи, — сказал Дядя Ту, подходя с кружкой тёплого отвара. — Лежи, не вставай. Ты съел троих кабанов. Такое не переваривается за одну ночь. — Я их… проглотил… — прохрипел Хуа Чэн. — Я чудовище. — Ты герой, — поправил барсук. — Мы уж тут посовещались. Решили: ты наш спаситель. Пока не оклемаешься — не выгоняем. А когда оклемаешься — можешь остаться. Насовсем. — Мне нужно на восток… — На восток успеешь. А сейчас — ешь. Кашу из кореньев. Легче для желудка. Хуа Чэн вздохнул, взял миску, поднёс к носу. Каша пахла травами и пресным теплом. Он съел её до дна. Шорох сидел у его лапы и мурлыкал — впервые с того дня, как они встретились. — Ты сильный, — сказал дух. — Очень сильный. Добрее, чем надо. Но сильный. — Это плохо? — Это надежда, — Шорох прищурился. — Для тех, кто её уже потерял. Хуа Чэн откинулся на подстилку, положил морду на лапы и закрыл глаза. Внутри, на самой глубине, Голод довольно ворочался и сыто урчал.