Лис и цветок

1. Решение остаться Хуа Чэн проснулся на шестой день с твёрдым намерением уходить. Солнце только вставало, окрашивая серые камни в розовый и золотой. Шорох, как обычно, спал на его коленях, свернувшись калачиком. Новый, четвёртый хвост серебристо поблёскивал в утренних лучах. Но когда лис вышел из дома Дяди Ту, его остановили. Маленький лис, которого он спас, сидел на пороге и ждал. В лапках он держал глиняную миску с овсяным киселём. — Ты уходишь? — спросил малыш, и в его глазах стояли слёзы. — Думал уйти, — ответил Хуа Чэн. — Мне нужно на восток. — А мы без тебя пропадём. — Лисёнок поставил миску на землю. — Кабаны могут вернуться. А мы… мы не сильные. Ты сильный. Хуа Чэн присел на корточки, поравнявшись с малышом. — Я не могу остаться навсегда. — Останься хоть немного. Пока мы… пока мы не станем сильнее сами. Дядя Ту говорит, что ты можешь научить нас. Как огонь добывать, как стены строить, как мечом махать. Хуа Чэн посмотрел на поселение — на покосившиеся заборы, на дырявые крыши, на тощих кур, на жителей, которые смотрели на него из-за углов с надеждой и страхом. Они ждали. Они верили. Так же, как он когда-то верил Се Ляню. — Два месяца, — сказал он. — Я останусь на два месяца. И помогу. А потом — уйду. Но если кто захочет идти со мной — возьму. — Я пойду! — выпалил малыш. — Я сильный. — Ты маленький, — улыбнулся Хуа Чэн. — Подрасти сначала. — Вырасту! 2. Родник под камнями В первый же день Хуа Чэн отправился на поиски воды. Жители говорили, что раньше у них был колодец, но он засох, а речка пересохла ещё год назад. Воду брали из лужиц после дождя и с болота — мутную, с привкусом тины. — Слышишь? — спросил Шорох, когда они отошли от поселения к скалистому склону. Дух принюхался, прислушался. — Вода. Живая вода. Где-то близко. Хуа Чэн пошёл на голос — так, как его учили в лесах Сянлэ. Он слушал не ушами, а нутром. Где-то под землёй, за толщей камней, журчала влага. Он начал разгребать камни — большие, тяжелые, вросшие в землю. На это ушёл почти весь день. К вечеру он докопался до углубления, в котором пузырилась вода. Чистая, прозрачная, она била из расщелины тонкой струйкой, собиралась в маленькое озерцо, пахла мятой и лесом. — Родник, — выдохнул Шорох. — Настоящий, живой. Давно я такого не видел. — Нужно сделать желоб, — сказал Хуа Чэн. — Чтобы вода шла прямо в поселение. Следующие несколько дней он долбил камень, выравнивал русло, подгонял доски. Жители помогали кто чем мог — хорьки носили мелкие камни, лисы месили глину для замазки, кролики плели верёвки из лыка. К концу третьего дня от родника к центральной площади потянулся деревянный жёлоб, и вода побежала по нему, журча и сверкая на солнце. — Вода! — закричали дети, подставляя ладошки. — Сладкая! Дядя Ту выпил кружку, потом вторую, потом заплакал — тихо, по-стариковски, вытирая слёзы рукавом. — Сколько лет мы мучились, — сказал он. — А ты за три дня всё сделал. — Вы не умели искать воду, — ответил Хуа Чэн. — А я умею. Это не подвиг. — Для нас — подвиг. 3. Строительство и новые дома Вода появилась — и жизнь в поселении начала меняться. Хуа Чэн не останавливался. Он ходил по лесу, собирал камни, подходящие для кладки, и таскал их на себе — по несколько за раз, несмотря на протесты Шороха, который боялся, что лис надорвётся. Из этих камней он сложил печи в домах — не простые очаги, а настоящие кирпичные печи с дымоходами, аккумуляторами тепла. Он научил жителей класть их самим, показывал на примере. — Глина — вот основа, — говорил он, мешая раствор. — Если глина хорошая — печь будет держать тепло сутками. Если плохая — рассыплется через месяц. — Откуда ты знаешь про печи? — спросила молодая ласка. — Во дворце у меня был учитель-строитель. Мастер Вэй. Он говорил: «Главное — фундамент». Как в строительстве, так и в жизни. Одиноких оборотней, бродивших по лесу, Хуа Чэн находил по запаху и звуку. Две ласки, брат и сестра, ютились под корнями старой сосны. Трое хорьков прятались в заброшенной норе барсука. Пару зайцев он заметил, когда те пытались удрать — перепуганные, тощие, с облезлой шерстью. Енота нашёл в дупле — тот спал днём, а по ночам шастал по окрестностям в поисках еды. — Идёмте со мной, — говорил он каждому. — Там есть поселение. Там безопасно. Хорошая вода, печи, забор. И никто никого не ест. — А ты лис, — сомневались хорьки. — Лисы — едоки. — Этот лис — нет. — Почему? — Потому что я сыт. Это было не совсем правдой. Голод внутри не исчез — он притаился, урчал в минуты слабости, но Хуа Чэн научился его заглушать. Он ел кашу, коренья, ягоды, рыбу — всё, что не было разумным существом. Жители прибывали. Вскоре в поселении стало не десять домов, а пятнадцать. Потом двадцать. Хуа Чэн рубил лес, обтёсывал брёвна, ставил стропила вместе с новосёлами. — Ты как будто строил всю жизнь, — заметил Дядя Ту. — Я смотрел, как это делают профессионалы, — ответил Хуа Чэн. — И у меня была цель. — Какая? — Выжить. И помочь другим выжить. 4. Злаки и лапша Через две недели, обходя лес в поисках съедобных растений, Хуа Чэн наткнулся на поляну, заросшую странными колосьями. Они были сухими, жёлтыми, похожими на одичавшую пшеницу — мелкие зёрна в тонких чешуйках. — Злаки, — сказал он, разминая колос в пальцах. — Дикие, но похоже на то, что сеяли тут когда-то давно. — Это старая пашня, — пояснил Шорох, сидя на его плече. — Лет двадцать назад тут росло просо. Потом люди ушли, земля одичала. Хуа Чэн собрал колосья — много, целую охапку, — вернулся в поселение и принялся отделять зёрна от шелухи. Работа была кропотливой, но жители помогли — кто руками, кто зубами, кто камешками. К вечеру у них была миска зёрен — мелких, твёрдых, пахнущих пылью и солнцем. — Муку можно сделать, — сказал Хуа Чэн, оглядывая камни. — Если найти плоский и круглый. Жёрнов. Он нашёл два камня — большой плоский и маленький круглый — и принялся молоть зерно. Руки болели, пот заливал глаза, но он не останавливался. К полуночи мука была готова — грубая, серая, но пахнущая хлебом. Из муки он замесил тесто, раскатал тонкие лепёшки и нарезал их полосками. Получилась лапша — странная, непривычная, но когда он бросил её в кипящую воду и добавил соли и сушёных трав, запах пошёл такой, что жители повысовывались из домов. — Вкусно! — сказал малыш, хлебая лапшу из глиняной миски. — Очень вкусно! — Ешь, — улыбнулся Хуа Чэн. — Здесь ещё много. Он показал жителям поляну со злаками, объяснил, когда собирать колосья, как сушить, как молоть, как хранить. Потом нашёл ещё несколько полян — с разными травами, которые можно было использовать как приправы. — Вы сможете сами, — сказал он. — Я только показал. — Мы не забудем, — ответила старая лиса. 5. Перепела и курятник В лесу, на болотистой низине, Хуа Чэн наткнулся на стайку перепелов. Маленькие, пёстрые, они испуганно разбегались, но он успел поймать троих — петуха и двух курочек. — Будет мясо, — сказал Дядя Ту, глядя на птиц с голодными глазами. — Будет больше мяса, — поправил Хуа Чэн. — Если мы их разведём. Он построил курятник — маленький, но тёплый, из досок и глины, с насестами и гнёздами. На крыше положил камыш, чтобы не дуло. Внутри поставил корытце для зерна и глиняную плошку для воды. — Это надо сейчас? — спросил он, показывая на яйцо, которое перепелка снесла в первый же день. — Давай высидим, — сказал малыш, который увязался за ним. — Я буду смотреть, чтобы никто не украл. Перепела прижились. Через неделю уже было пять птиц, через две — двенадцать. Яйца перепелов оказались вкусными и питательными. Хуа Чэн учил жителей ухаживать за птицей, чистить курятник, менять воду. — У вас теперь будет своё мясо и свои яйца, — сказал он. — Не нужно будет рисковать в лесу. 6. Огонь, который вышел из-под контроля Когда поселение уже почти отстроилось, Хуа Чэн решил попробовать свой огонь. Не для боя — для мира. Он вышел на пустырь за забором, развёл руки и позвал пламя. Огонь вырвался наружу, как огромный столб. Красный, багровый, с искрами, которые улетали в небо как маленькие звёзды. Хуа Чэн испугался — такой силы не было даже тогда, когда он сжёг браконьеров. Пламя рвалось вверх, и он с трудом загасил его, вбирая обратно в себя, в меридианы, в самое нутро. — Что это было? — спросил Шорох из-за камня, куда он спрятался от греха подальше. — Сила, — ответил Хуа Чэн, тяжело дыша. — Сила кабанов. Она сделала мой огонь сильнее. Гораздо сильнее. — Это плохо? — Это опасно. Если я не смогу контролировать — сожгу всё. Он решил построить отдельную печь — закрытую, из толстых камней, с дверцей и заслонкой. Внутри он зажёг свой огонь — маленький, ручной, и оставил гореть постоянно. — Теперь каждый может прийти и зажечь свечу или спичку от этого огня, — объяснил он. — И никто не обожжётся, потому что пламя будет не моим, а печным. — Он не погаснет? — спросил Дядя Ту. — Я буду приходить и подкармливать, — ответил Хуа Чэн. — Пока я здесь. — А когда ты уйдёшь? — Научу вас разводить огонь самим. Терпением и трутом. 7. Мёд и воск О пчелином улье Хуа Чэн узнал от старой лисы. Она показала ему дупло в старом дубе, где гудели пчёлы. — Не подходи, — прошептала она. — Они злые. Жалят больно. — Мне нужен мёд, — сказал Хуа Чэн. — И воск. — Зачем воск? — Свечи. Если у нас будет воск, мы сможем делать свечи. Тогда ночью будет светло. Он обмотал лицо тканью, натянул перчатки (единственную пару, которую нашёл в поселении) и полез к дуплу. Пчёлы напали сразу — тучами, с яростным жужжанием. Но Хуа Чэн выпустил маленькое огненное кольцо вокруг себя, и пчёлы отступили — дым и жар отгонял их, не убивая. Он отковырнул кусок сота, потом другой. Мёд стекал по рукам, пах цветами и летом. Воск был тёмным, но мягким. — Достаточно, — сказал он, спускаясь на землю. — Пчёлы не любят, когда их грабят. Я вернусь через месяц, когда они восстановят запасы. Из воска он сделал несколько маленьких свечей — фитилём служила высушенная трава. Когда стемнело, он зажёг одну свечу в доме Дяди Ту, и старый барсук заплакал снова. — Свет, — прошептал он. — Настоящий свет. Как до того, как всё рухнуло. 8. Забор и кабаны Новый забор жители ставили всем миром. Хуа Чэн нашёл в лесу молодые деревья — прямые, крепкие, — нарубил колья, заострил их и вкопал по периметру, в три слоя. Между кольями положил камни, залил глиной, сверху натянул верёвки из лыка. — Теперь не проломить, — сказал Дядя Ту, проверяя крепость. Но кабаны пришли снова. Их было пятеро. Огромные, чёрные, с красными глазами. Они притащили большое бревно — вывороченное с корнями, тяжёлое, и начали бить им в ворота. — Выходи, лис! — кричал вожак. — Мы знаем, ты там! Мы заберём наше! Ты съел наших братьев! Хуа Чэн вышел. За ним — никто. Жители спрятались. — Я не хочу вас есть, — сказал лис, стоя перед воротами. — Уходите. Найдите другую землю. — Нет, — кабан ударил бревном. Ворота затрещали. — Я предупредил, — Хуа Чэн вздохнул. Он не стал дожидаться, когда они проломят забор. Он прыгнул вперёд — быстрее ветра, сильнее камня. Первого кабана он проглотил целиком, даже не жуя — тот провалился в желудок, тяжело, горячо. — Магия, — закричал вожак. — Это магия! — Нет, — ответил Хуа Чэн. — Это голод. Второй кабан побежал. Хуа Чэн настиг его в два прыжка, схватил за шею, подбросил, проглотил. Третий и четвёртый пытались драться — он откусывал куски, жевал, наслаждался, чувствуя, как сила переливается в него, как огонь внутри становится ярче и послушнее. Вожак стоял, дрожал, но не бежал. — Ты… ты чудовище, — прошептал он. — Да, — согласился Хуа Чэн, подходя ближе. — Я чудовище. Но я чудовище, которое защищает. А вы — чудовища, которые убивают беззащитных. Он прижал кабана к земле, наступил лапой на грудь и начал откусывать кусочки. Одно ухо, потом второе. Кусок с шеи. Кусок с бока. Кабан визжал, кровь текла ручьём, но Хуа Чэн не испытывал жалости. — Я мог бы съесть тебя целиком, — сказал он, облизываясь. — И хочу. Но я отпущу тебя. Ты расскажешь остальным, что здесь есть островок безопасности. И если кто-то посмеет его тронуть — я приду. И съем всех. До одного. Он отступил. Кабан вскочил, не веря своему счастью, и побежал, припадая на перекусанную ногу, оставляя кровавые отпечатки на земле. — Ты отпустил его, — удивился Шорох. — Почему? — Потому что если я убью всех, другие не узнают, что здесь опасно, — ответил Хуа Чэн. — А если он расскажет — страх будет работать лучше, чем колья. — Ты жесток, — прошептал дух. — Я защитник, — ответил лис. — Иногда это одно и то же. 9. Пир и страшная сказка В ту ночь в поселении был пир. Жители не боялись — они привыкли, что лис на их стороне. Они жарили мясо, доставшееся от кабанов (Хуа Чэн не стал есть всё, оставил часть жителям), пили травяной отвар, плясали под балалайку, которую кто-то смастерил из тыквы и трёх струн. Маленький лис сидел на коленях у Хуа Чэна и кушал перепелиное яйцо, разжёвывая его с большим старанием. — Расскажи сказку, — попросил он. — Какую? — Про лиса, который не ест других. Хуа Чэн подумал и начал: — Жил-был лис. Он был демоном, и внутри него жил Голод. Голод был огромным, с десятью хвостами, и он всё время хотел есть. Но лис не хотел есть разумных существ. Он помнил, как сам был маленьким и голодным. И он боролся с Голодом. Кормил его кашей, ягодами, рыбой. Голод злился, рычал, давил на него. Но лис стоял. Стоял и говорил: «Я — твой хозяин. Ты — не мой». И однажды Голод понял, что ему не победить. И они заключили мир. — И что стало? — Они стали жить вместе. Лис использовал Голод, чтобы защищать слабых. А Голод получал силу, когда лис спасал других. И им стало легче. Не легко, но легче. — Он же не ел тех кабанов, — сказал малыш. — Он ел, — Хуа Чэн посмотрел на свои руки. — Но только тех, кто сам хотел есть других. Это был их выбор. — А у тебя внутри есть Голод? — Есть, — тихо сказал Хуа Чэн. — Есть. И он сильный. — Ты его победил? — Я с ним договорился. Малыш задумался, потом обнял Хуа Чэна за шею. — Ты хороший, — сказал он. — Самый хороший лис на свете. — Спасибо, — ответил лис. 10. Новые жители и ремёсла Слухи о безопасном поселении разлетелись быстро. Зверьки-одиночки, которые прятались по норам и пещерам, начали стягиваться к забору — сначала по одному, потом семьями, потом группами. Хорьки, куницы, ласки, зайцы, две семьи енотов и даже старая лиса с пятью хвостами, которая была знахаркой в своём племени до того, как его разорили. — Труды не пропадут даром, — сказал Дядя Ту, глядя, как новоприбывшие обустраиваются, строят новые дома, копают огороды. — Я ухожу скоро, — ответил Хуа Чэн. — Но они останутся. — Они знают, кому обязаны. Среди прибывших оказались умельцы. Один барсук умел обжигать глину и делал горшки, миски, кувшины. Хуа Чэн нашёл залежи хорошей глины в низине, у ручья, и показал мастеру. — Делай, — сказал он. — Посуда нужна всем. Глины много. Барсук взялся за работу и к концу недели выдал десяток мисок, кувшины для воды и три больших горшка для хранения зерна. Другая семья — куницы — оказалась знатоками камней. Они нашли в окрестностях кремень, кварц и даже кусочек нефрита. — Можно делать наконечники для стрел, — сказал старший. — И лезвия для ножей. А из нефрита — украшения? Зачем? — спросил Хуа Чэн. — Чтобы обменивать на еду и ткани, — ответила куница. — В других поселениях ценят красивое. Старая лиса-знахарка, та самая с пятью хвостами, осмотрела запасы трав, которые собрали жители, и покачала головой. — Мало, — сказала она. — И многие не те. Хуа Чэн привёл её на поляны, где росли лечебные растения, которые он нашёл. Она ахнула, пощупала листья, понюхала коренья. — Это же… это же ценнейшие травы! Корень жизни, трава от лихорадки, лист, снимающий боль. Где ты их нашёл? — В лесу, — ответил Хуа Чэн. — Там, куда не ступала нога едоков. Они ждали, когда их соберут. Знахарка принялась учить жителей — как сушить травы, как заваривать, какие сбора от какой хвори. — С такими запасами мы и эпидемию переживём, — сказала она. 11. Конец чёрной полосы В том клочке леса стало спокойнее. Крики и плач, раздававшиеся по ночам, стихли. Кабаны больше не появлялись — главарь, которого Хуа Чэн отпустил, видимо, хорошо рассказал о встрече. Волки обходили поселение стороной. Хуа Чэн ходил по домам, проверял новые печи, подсказывал, как лучше утеплить крыши. Он помогал таскать брёвна, рубить дрова, мастерить ловушки. Никто не смел его трогать — не потому, что боялись, а потому, что уважали. — Ты бы остался, — сказал Дядя Ту, когда они сидели вечером у общей печи. — Не могу, — ответил Хуа Чэн. — Меня ждут на востоке. Отец, которого я не знаю, и земли, которые нужно спасать. — Тогда возьми с собой кого-нибудь. Сильного. Чтобы помог. — Сильных нет. Есть маленькие, но смелые, — Хуа Чэн посмотрел на малыша, который что-то строил из камешков в углу. — Но он ещё не вырос. — Он вырастет, — сказал барсук. — И запомнит тебя. Мы все запомним. Шорох сидел на плече Хуа Чэна и молчал. Но иногда, когда никто не видел, он утыкался носом в его щеку и замирал. — Не бойся, — шептал Хуа Чэн. — Я не брошу тебя, когда уйду. Ты пойдёшь со мной. — А если я умру без реки? — Я найду тебе новую реку. Или новую жизнь. — Ты обещаешь? — Обещаю. Внутри, глубоко-глубоко, Голод урчал довольно. Не требуя еды — просто чувствуя, что его хозяин сделал всё правильно.