Лис и цветок

1. Прощание с поселением Утро выдалось серым и ветреным. Низкое, свинцовое небо нависало над соломенными крышами, прижимая их к земле, точно тяжёлая ладонь. Влажный воздух пах снегом — тем особенным, первым запахом зимы, когда ещё нет мороза, но земля уже стынет, а трава по утрам хрустит под ногами. Казалось, что вот-вот пойдёт снег — первый в этом году. Ветер гнал по земле сухие листья, они шуршали, цеплялись за корни, кружились в маленьких смерчах. Хуа Чэн стоял у ворот, за спиной его был мешок с сушёными травами и горстью муки, а на плече, как всегда, сидел Шорох. Дух реки сегодня был бледнее обычного — его голубоватое свечение почти не пробивалось сквозь серость утра, он жался к шее лиса, прячась от ветра. — Ты уверен, что не можешь остаться? — спросил Дядя Ту, теребя в лапах край рубахи. Его толстые пальцы, покрытые короткой бурой шерстью, мяли грубую ткань, и на глаза наворачивались слезы — он украдкой смахивал их тыльной стороной лапы. — Мы бы тебя не гнали. — Уверен, — ответил лис. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Мне нужно на восток. Там ждут. Он не сказал, кто именно ждёт. Се Лянь. Император. Голос крови, который тянул его через леса и горы, звеня в ушах по ночам, как далёкий барабан. Но жители понимали: у каждого свой путь. Они не переспрашивали — только грустно кивали, опуская головы. Маленький лис, которого он спас, стоял в стороне и смотрел в землю. Его рыжая шёрстка свалялась на загривке, уши поникли, кончик хвоста вздрагивал. Он не плакал — нет, он был сильным. Но его уши дрожали, и хвост был поджат. — Ты вырастешь, — сказал ему Хуа Чэн, приседая на корточки. Он опустился так, чтобы их глаза были на одном уровне, и положил руку на взъерошенную макушку малыша. — И тогда, если захочешь, найдёшь меня. — А где тебя искать? — спросил малыш, поднимая глаза. В них — огромных, золотистых — стояли слёзы, но он мужественно сдерживал их, только нос шмыгал. — Спроси любого, где живёт лис с четырьмя хвостами, который не ест маленьких. Тебе покажут. — А ты точно не ешь маленьких? — Точно. Малыш кинулся на шею, обнял, замер на секунду, прижавшись щекой к груди Хуа Чэна, и лис почувствовал, как тонкие плечики вздрагивают в беззвучных рыданиях, потом отстранился и вытер нос рукавом. — Я запомню, — сказал он. И в голосе его прозвучала такая взрослая решимость, что у Дяди Ту перехватило дыхание. Другие жители тоже прощались. Старенькая лиса-знахарка положила ему в мешок узелок с лечебными травами — «чтобы не болел». Её сморщенные, покрытые седой шерстью руки дрожали, когда она завязывала узел, и она шептала что-то — древнее заклинание, от всех болезней и бед. Барсук-гончар подарил маленькую глиняную кружку с узором из листьев — «чтобы было из чего пить по дороге». Кружка была тёплой, ещё хранившей тепло печи, и Хуа Чэн бережно спрятал её в мешок. Хорьки сунули в лапу кусок вяленого мяса, куницы — кремень и кресало. Мясо пахло дымом и можжевельником, кремень был гладким, отполированным долгим использованием. — Мы не забудем, — сказал Дядя Ту. Он снял шапку, обнажив лысую, в коричневых пятнах макушку, и низко поклонился. — Ты дал нам надежду. Когда Хуа Чэн повернулся и пошёл к воротам, многие заплакали. В открытую, не стесняясь, вытирая слёзы лапами и рукавами. Тёплые капли падали на пожухлую траву, оставляя тёмные пятна. Старый барсук только вздыхал и смотрел в небо, чтобы скрыть влагу в глазах. Его грудь тяжело вздымалась под залатанной рубахой. Другие грустно молчали, а третьи просто смотрели с надеждой — той самой, которую лис принёс в их жизнь. Надеждой, похожей на слабый огонёк в ночи — неяркий, но достаточный, чтобы не сбиться с пути. — Прощайте, — сказал Хуа Чэн, не оборачиваясь. Он боялся, что если обернётся — увидит их лица, и тогда не сможет уйти. А уйти было надо. — Возвращайся! — крикнул малыш. Лис не ответил. Он шагнул за ворота и растворился в утреннем тумане. Туман был густым, молочным, он обволакивал тело, оседал на ресницах мелкими каплями, и вскоре за спиной осталось только белое марево — ни домов, ни деревьев, ни плачущих зверей. 2. Долгий путь Дорога на восток была долгой и однообразной. Леса сменялись холмами, холмы — редколесьем, редколесье — болотистыми низинами, где ноги вязли в мшистой жиже. Торфяная вода хлюпала под подошвами, пахло гнилью и ржавчиной, и над кочками кружились мелкие, назойливые мошки. Хуа Чэн шёл, не жалуясь, только иногда останавливался перевести дыхание. С каждым днём его тело становилось крепче — мышцы наливались силой, съеденные кабаны и медведи отдавали свою мощь, но дыхание всё ещё сбивалось после долгих переходов. — Ты грустишь? — спросил Шорох. Дух сидел на плече, сложив прозрачные ручки на груди, и смотрел вперёд. — Немного, — признался лис. В голосе его прозвучала усталая, но тёплая нотка. — Они были добрые. — Они боялись, но доверяли. Это редкость в этих краях. Ты заслужил их доверие. — Я просто делал то, что должен. — Вот именно. Поэтому они и плакали, когда ты уходил. Шорох вздохнул — тихо, едва слышно, как ветер в сухой траве. — Не каждый готов плакать о том, кому он обязан жизнью. Но они плакали. Значит, ты стал для них кем-то важным. Хуа Чэн промолчал. В горле стоял ком, и он не хотел, чтобы Шорох заметил дрожь в его голосе. Ветер нёс запахи — гниль, сырость, и иногда, очень редко, сладкий аромат диких яблок. Тогда лис останавливался, принюхивался, и в груди разгоралось короткое, острое чувство — почти счастье. Яблоки напоминали о садах Сянлэ, о белых стенах и черепичных крышах, о принце, который когда-то угощал его печёными яблоками с корицей. Встречные звери попадались редко, и все они шарахались от лиса. Хорьки, ласки, полёвки — стоило Хуа Чэну появиться на тропе, как они срывались с места и прятались в ближайшие кусты. Мех вставал дыбом, глаза расширялись от ужаса, и воздух наполнялся запахом страха — кислым, острым, ударяющим в ноздри. Кто-то шипел, кто-то просто замирал, надеясь, что его не заметят. — Я не трону, — говорил Хуа Чэн. Он говорил это спокойно, даже устало, потому что повторял уже в сотый раз. — Мне просто пройти. Ему не верили. Как можно верить лисе? Лисам не верят. Лисам бросают кость и бегут прочь. И тогда он махал рукой и шёл дальше, не оборачиваясь. Бесполезно доказывать словами. Слова не стоят ничего, когда ты — хищник, а вокруг — дичь. Те немногие, кто соглашался на помощь, делали это с большим недоверием. Старый хорёк с вывихнутой лапой сначала отбивался палкой, когда Хуа Чэн приблизился. Палка была суковатой, тяжёлой — хорёк явно нёс её издалека, волоча по земле. Лис уговаривал его почти час, пока косолапый не устал махать и не разрешил осмотреть травму. — Я не сделаю больно, — сказал Хуа Чэн, осторожно ощупывая кость. Он действовал медленно, нежно, как учила госпожа Чжао — сначала погладить, отвлечь, потом уже трогать больное место. — Вывих. Я вправлю. — Если сделаешь больно — укушу, — пригрозил хорёк. Его маленькие глазки блестели от страха и злости, усы топорщились. Хуа Чэн вправил лапу. Один рывок — и всё. Кость встала на место с тихим щелчком, почти безболезненно. Хорёк пискнул, потом пошевелил пальцами, потом встал и прошёлся. — Не болит, — удивился он. Глаза его расширились, потом сузились, и он посмотрел на лиса с подозрением, смешанным с благодарностью. — Совсем не болит. Как ты это сделал? — Учили. Хуа Чэн вытер руки о траву и поднялся. — Можете идти. Хорёк помялся, потом опустил голову. Уши его прижались к черепу, хвост повис. — Прости, — сказал он. Голос его дрожал. — Я думал, ты меня съешь. Здесь все едят. А палкой… это я со страху. — Всё хорошо, — улыбнулся Хуа Чэн. Улыбка вышла кривой — он не привык улыбаться, но старался. — Будьте осторожны. Хорёк кивнул, подобрал палку и, хромая, побрёл в лес, то и дело оглядываясь. В его глазах уже не было страха — только недоумение. Лис, который лечит? Такого не бывает. Но бывает. Такие истории повторялись раз за разом. Дрожащие звери, сжавшиеся в комок, готовые к смерти. Хуа Чэн терпеливо ждал, говорил, уговаривал, лечил. Иногда уходило полчаса, иногда — два. Страх оказался сильнее доверия, но когда страх проходил, оставалась благодарность — искренняя, немного стыдливая, но тёплая. Она грела лучше костра. 3. Лес белок На шестой день пути Хуа Чэн вышел к лесу, который отличался от предыдущих. Сосны и кедры здесь росли так тесно, что их кроны сплетались в сплошной зелёный шатёр, почти не пропускающий света. Воздух был смолянистым, густым, и ноги утопали в подушке из сухих игл. Деревья здесь были старыми, с густыми кронами, и все они были усыпаны шишками — кедровыми, еловыми, сосновыми. По веткам прыгали белки — рыжие, серые, почти чёрные, — перекликаясь звонкими голосами. Их хвосты мелькали в ветвях, как языки пламени, и лес казался живым, дышащим, полным звуков и движений. — Смотрите, лис! — крикнула одна, самая большая и пушистая, сидевшая на верхней ветке. Её щёки раздувались от возмущения, лапки тряслись. — Лис в наш лес заявился! — Прогоним его! — отозвалась другая. Она прыгала с ветки на ветку, собирая подруг. — Кидайте шишки! Хуа Чэн шёл по тропе не спеша, разглядывая высокие стволы. Тропа была звериной — узкой, извилистой, утоптанной множеством лап. Он ступал осторожно, чтобы не наступить на корни, которые выступали из земли, точно жилы. И вдруг в голову ему прилетела шишка. Удар был несильным, но неожиданным. Шишка отскочила и упала в иглы. Потом вторая. Потом третья — в плечо. — Проваливай, рыжий! — заверещали белки. — Нечего здесь делать! Мы тебя не звали! — Я просто иду мимо, — сказал Хуа Чэн, стряхивая шишки с куртки. Куртка была старой, во многих местах прожжённой — следы недавних боёв. Шишки не могли ей повредить. — Мне ничего от вас не нужно. — Лживый лис! Все лисы лживые! Маленьких едят! — Я не ем маленьких, — устало ответил Хуа Чэн. Усталость была не физической — душевной. Он уже привык к таким крикам, но каждый раз они отзывались глухой болью где-то под рёбрами. Он уже привык к таким крикам. — А мы тебе не верим! Кидайте, братья! Ещё несколько шишек просвистели в воздухе. Одна угодила в плечо, другая — в спину. Хуа Чэн не ускорил шаг, не обернулся. Он просто шёл, глядя прямо перед собой. Иногда он прибавлял шаг, чтобы очередная шишка не попала в глаз. Белки возмущённо цокали, дёргали хвостами, но постепенно их пыл угас. Первыми устали самые маленькие — они сели на ветки, тяжело дыша, и смотрели на лиса с недоумением. Лис не убегал, не рычал, не грозил. Просто шёл. Его спина была прямой, шаги — мерными, и в его походке чувствовалось что-то, чего белки не могли понять. Спокойствие. Уверенность. — Странный, — сказала самая большая белка, когда Хуа Чэн скрылся за поворотом тропы. Она почесала лапкой за ухом, прищурилась. — Совсем не такой, как другие. Другие белки зацокали в ответ, но спорить не стали. Они видели то же самое. 4. Остановка на два дня К вечеру Хуа Чэн вышел к поляне, в центре которой бил маленький родник. Родник пробивался из-под земли между двумя замшелыми камнями, образуя неглубокую, но чистую лужицу. Дно было песчаным, и в прозрачной воде виднелись мелкие ракушки. Вода была чистой, холодной, с привкусом железа — пить можно было, не боясь. Он опустился на колени, зачерпнул пригоршню, и холод обжёг ладони, а потом разлился по горлу, прозрачный и сладковатый. Вокруг росли кусты дикой смородины и ежевики, уже облетевшие, но кое-где ещё висели ягоды — мелкие, кисловатые, но съедобные. Они сморщились от первых заморозков, но на вкус были терпкими и пряными — в них чувствовалась осень. — Здесь можно остановиться, — сказал он Шороху. Он оглядел поляну — она была защищена от ветра старыми кедрами, с южной стороны грело солнце. — Наберём воды и ягод. И отдохнём. — Белки не будут мешать? — спросил дух. Он сполз с плеча, повис в воздухе, рассматривая кроны. — Не будут. Им не нравится мой запах, но я не лезу на их деревья. Хуа Чэн скинул мешок, размял плечи. — У каждой территории есть свои хозяева. Я — чужой. Они это чуют. Он разбил лагерь — маленький костёр, подстилка из сухой травы, мешок под голову. Костёр он сложил из хвороста, который нашёл под кедрами — сухие, ломкие ветки, пропитанные смолой. Огонь вспыхнул почти сразу, весело затрещал, выбрасывая вверх золотые искры. Шорох устроился на груди, поверх одеяла. Дух свернулся клубочком, его голубоватое свечение пульсировало в такт дыханию. Два дня они провели на поляне. Первое утро выдалось ясным — солнце поднялось над верхушками деревьев и залило поляну жидким золотом. Роса на траве горела тысячами огней. Хуа Чэн собирал ягоды, черпал воду из родника и рассказывал духу истории о своих путешествиях. Он говорил негромко, иногда замолкая на полуслове, глядя в огонь. Шорох слушал, не перебивая, и только иногда задавал вопросы. — Ты был когда-нибудь счастлив? — спросил однажды Шорох. - Дух сидел на колене лиса, поджав прозрачные ножки, и смотрел ему в лицо. — Был, — после долгой паузы ответил Хуа Чэн. В его голосе прозвучала такая тоска, что Шорох поёжился. — Во дворце. С принцем. Там я был счастлив почти всегда. - Он замолчал, потом добавил тише: — Каждый день. — А здесь? — Здесь я нужен. Хуа Чэн подбросил ветку в костёр. Огонь лизнул её, и она вспыхнула, зашипев. — Это тоже счастье, но другое. Он помолчал, глядя, как пламя пожирает сухую кору. — Как вода в роднике и вода в реке. И то, и другое — вода, но вкус разный. Они замолчали. Солнце садилось за кроны деревьев, окрашивая облака в розовый и золотой. Небо над головой стало прозрачным, почти зелёным, и первая звезда зажглась на востоке, одинокая и яркая. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко ухает филин. 5. Ночной шум Первую ночь прошло спокойно. Лис спал чутко, но ни звук не нарушил сон — только ветер шуршал в ветках, да редкие капли росы падали с листьев. Вторую — нет. Хуа Чэн проснулся от того, что Шорох дёргал его за ухо. Дух был встревожен — его свечение стало неровным, пульсирующим, как сердце загнанного зверя. — Вставай, — прошептал дух. Голос его был высоким, напряжённым. — Там что-то происходит. Под деревьями. Лис сел, прислушался. Уши его повернулись в сторону шума, ловя каждый звук. Рык. Вой. И — тонкий, жалобный писк. Писк был такой отчаянный, такой полный ужаса, что у Хуа Чэна сжалось сердце. — Кролики, — сказал он, поднимаясь. Он уже натягивал куртку, сунул ноги в сапоги. — Волки пришли за кроликами. Под теми деревьями, где живут белки, есть норы. Я видел входы, когда собирал ягоды. Он указал на восточный край поляны, где тёмной стеной стояли старые кедры. — И что ты сделаешь? Шорох испуганно вцепился в ворот куртки. — Схожу. Посмотрю. Хуа Чэн затянул пояс, проверил, на месте ли кресало. — Оставайся здесь. Присмотри за вещами. Он оставил Шороха на поляне — «присмотри за вещами», — сам же быстрыми шаги направился к шуму. Ноги ступали бесшумно — он научился ходить так, чтобы ни одна ветка не хрустнула, ни один камень не звякнул под подошвой. Тенью скользил между стволами, и тьма обнимала его, прятала в своих складках. 6. Волки у нор Под старыми кедрами кипела битва. Земля была изрыта, когтистые лапы выскребли глубокие ямы у корней, и в темноте нор мелькали испуганные глаза. Волков было четверо — тощие, голодные, с рёбрами, выступавшими из-под шкур. Шерсть на них висела клочьями, глаза горели лихорадочным блеском. Они давно не ели, и запах кроличьей плоти сводил их с ума. Они рыли землю у корней, пытаясь добраться до кроличьих нор. Кролики пищали, плакали, взрослые пытались защищать детей теми жалкими средствами, что у них были. Старый кролик с рваным ухом кинулся на волка, пытаясь отвлечь его от входа, но его отшвырнули, как тряпичную куклу. — Вылезайте сами! — рычал вожак, самый крупный. Пасть его была раскрыта, клыки блестели в свете луны, слюна капала на землю. — Или мы выкопаем! — Помогите! — кричала крольчиха, перекрывая собой вход в нору. Её тело дрожало, но она не отступала, зная, что за спиной — её дети. Белки метались по веткам, бросали шишки, кричали. Шишки падали вниз, щёлкали по волчьим спинам, но это было всё равно что бросать горох в каменную стену. Но шишки как оружие — просто раздражали. Волки только отмахивались хвостами, не отрываясь от раскопок. И тут одна из белок, самая смелая, прыгнула на ветку, чтобы получше прицелиться. Ветка была старой, сухой. Она качнулась, затрещала — и белка едва успела отпрянуть, когда ветка сломалась. Ветка качнулась, затряслась — и из дупла выпало гнездо. Маленькое, сплетённое из сухих травинок, а в нём — бельчата. Двое. Крошечные, беспомощные, с закрытыми глазами. Их тельца были розовыми, почти прозрачными, и они пищали — тонко, жалобно, не понимая, что происходит. Мать закричала так, что у Хуа Чэна сжалось сердце. Это был крик, в котором смешались ужас, отчаяние и бесконечная, животная любовь. — Дети! Мои дети! Лис рванул вперёд, не думая. Ноги сами понесли его, быстрее ветра. Он не видел ничего, кроме падающего гнезда. Успел подхватить гнездо за мгновение до того, как оно ударилось о землю. Пальцы сомкнулись на тёплых травинках, он прижал гнездо к груди, закрывая его собой. Бельчата запищали, но были целы. — Держи, — сказал он, протягивая гнездо бельчихе. Он говорил быстро, отрывисто, не тратя времени на лишние слова. Та не поверила своим глазам, но схватила, прижала к груди. Её лапки дрожали, по морде текли слёзы. — Ты… ты спас их? — Беги наверх. Скорее. Хуа Чэн подтолкнул её к стволу. Бельчиха юркнула на дерево, исчезнув в густой хвое, а Хуа Чэн обернулся к волкам. 7. Кролик в зубах Он опоздал. Один из волков — не вожак, молодой, но сильный — уже достал кролика. Он запустил лапу в нору и вытащил того, кто был ближе всех к выходу — молодого, почти взрослого кролика с белым пятном на лбу. Он держал его за загривок, вжав в землю, и клыки уже пробили шкуру. Кровь сочилась тонкой струйкой, падая на сухую листву, пахла сладко и тошнотворно. Кролик не кричал. Он плакал — тихо, безнадёжно, понимая, что это конец. Из его глаз текли слёзы, он перестал биться, только вздрагивал всем телом, когда зубы сжимались сильнее. — Отпусти его, — сказал Хуа Чэн. Его голос был низким, почти спокойным, но в нём звенело предупреждение, как туго натянутая тетива. Волк поднял голову. Усмехнулся. Оскал его был жёлтым, в пасти темнели сгустки запёкшейся крови. — Ещё один лис. Огневик, кажется. Он покосился на руки Хуа Чэна, где уже начинало мерцать пламя. — Падальщик. — Я сказал — отпусти. — А не то что? Поджаришь меня? Волк хрипло рассмеялся, но в смехе его не было веселья. — Ты же маленький. И тощий, как он. Он мотнул головой, показывая на кролика. Внутри Хуа Чэна зарычал Голод. Зарычал так, что лис почувствовал, как рот наполняется слюной, а зубы удлиняются, превращаясь в клыки. «Съешь их, — прошептал Голод. Голос его был вкрадчивым, масляным, как смола. — Они же едят беззащитных. Они заслужили. Съешь — и голод отступит». Хуа Чэн зажёг руки. Пламя вспыхнуло не столбом, как тогда, в деревне браконьеров, а ровными струями — синими, почти белыми. Огонь лизал пальцы, не причиняя вреда, и воздух вокруг задрожал от жара. — Последний раз говорю. Отпусти. Волк не отпустил. Он только прижал кролика сильнее, и тот заскулил, захлёбываясь кровью. Хуа Чэн взмахнул рукой — и огонь полоснул волка по боку. Синяя струя ударила точно в цель, прожигая шерсть, кожу, добираясь до мышц. Шерсть вспыхнула, запахло палёной кожей. Волк завыл — протяжно, страшно, разжал зубы, выронил кролика. Волк взвыл, разжал зубы, выронил кролика. — Свора! — закричал он, отступая. — Уходим! — Стоять, — сказал Хуа Чэн, и его голос прозвучал чужим — низким, страшным, нечеловеческим. Он шагнул вперёд, и волки попятились, прижимая уши. — Я отпускаю вас. Но запомните: в этом лесу есть тот, кто сильнее вас. И если вы вернётесь, я буду есть не кроликов. Он подошёл к каждому волку и подпалил бока, оставляя ожоги — глубокие, белые, которые никогда не заживут. Пламя касалось шкуры, волки выли, но не смели двинуться с места. Они чувствовали силу — ту, что текла в жилах этого странного, худого лиса с алыми глазами. — Это знак, — сказал он. — Расскажете остальным. Он шагнул назад, давая им дорогу. Волки, скуля и поджав хвосты, бросились прочь. Словно их ветром сдуло. Только запах палёной шерсти остался в воздухе, да чёрные пятна на земле, где капала смола с горящих веток. 8. Слюна и жалость Кролик лежал на земле и истекал кровью. Он дрожал мелкой дрожью, глаза его закатились, и казалось, что он вот-вот испустит дух. Из раны на шее она сочилась не сильно — задел клык, не прокусил до конца, но крови было достаточно, чтобы Хуа Чэн почувствовал, как рот наполняется слюной. Кислый, сладковатый запах — запах страха, боли, жизни, уходящей капля за каплей. Голод внутри взвыл от нетерпения. «Съешь его, — прошептал Голод. Его голос стал настойчивым, почти умоляющим. — Он всё равно умрёт. Ты уже спас бельчат. Теперь можешь поесть». — Нет, — сказал Хуа Чэн вслух. Он сжал кулаки, впиваясь когтями в ладони, чтобы не поддаться. «Он слабый. Умирающий. Ты сделаешь ему одолжение». — Нет. «Ты голоден. Голод заныл, заскрёбся изнутри. — Мы не ели толком. Какие-то ягоды, каша… волков упустил, хотя они заслужили. А этот кролик — маленький, но хотя бы на зуб». — Я сказал — нет. Хуа Чэн глубоко вздохнул, заставляя Голод замолчать силой воли. Это было трудно — Голод был силён, он давил, ломился, требовал, и в ушах стоял шум, похожий на вой ветра в ущелье. Но лис стиснул зубы и шагнул к кролику. Хуа Чэн присел на корточки, осторожно взял кролика в руки. Тельце его было лёгким, тёплым, и оно вздрагивало в такт сердцу — слабому, но ещё живому. Тот вздрогнул, забился, но сил не было. — Я не съем тебя, — сказал лис. Он говорил тихо, вкрадчиво, как когда-то говорила с ним госпожа Цзинь, когда он боялся. — Если бы хотел — съел бы уже. А я буду лечить. Из мешка он достал чистую тряпицу — белую, ещё пахнущую домом, тем поселением, где жили зверолюди. Разорвал на полосы. Он вспомнил уроки госпожи Чжао — как останавливать кровь, как очищать рану, как накладывать повязку. Закрыл глаза, восстанавливая в памяти каждое движение. Травы — подорожник, тысячелистник, кора дуба — нашлись тут же, под ногами. Подорожник рос у самого корня кедра, его листья были крупными, тёмно-зелёными. Тысячелистник белел в траве мелкими соцветиями. Кору дуба он наскрёб ногтем со старого пня. Он растёр их в пальцах, приложил к ране, чувствуя, как горечь трав смешивается с запахом крови, замотал чистой тряпицей. — Держись, — сказал он. — Ты сильный. Ты выжил. Он погладил кролика по уху — нежно, как гладил когда-то маленького лиса, своего друга. Кролик смотрел на него широко открытыми глазами и не верил. В его взгляде читалось: «Ты лис. Ты должен меня съесть. Почему ты не ешь?» В кроличьем мире лисы не лечат. Лисы едят. — Почему? — прошептал он. Голос его едва теплился, как уголь в золе. — Потому что меня научили, — ответил Хуа Чэн. Улыбка его была печальной. — Добру научили. Человеку. Его звали Се Лянь. Он посадил кролика в нору, осторожно, чтобы не задеть повязку, погладил по уху, засыпал вход травой, чтобы волки не вернулись сразу. Трава была сухой, она шуршала, оседая на краях норы. — Завтра утром кровь остановится окончательно. Тогда сменишь повязку. Хуа Чэн вытер руки о штаны. — Спа… спасибо, — пролепетал кролик из темноты. Голос его был полон слёз. — Не за что. Лис поднялся, отряхнул колени. Бельчата — Хуа Чэн проверил их на дереве — были целы, только напуганы. Они жались к матери, тыкаясь носами в её тёплый бок, и жалобно попискивали. Бельчиха плакала и смеялась одновременно, обнимая малышей. — Ты… ты лис, — сказала она. — Ты не должен был их спасать. Голос её дрожал. — Лисы не спасают бельчат. — Должен, — ответил Хуа Чэн. — Вы маленькие. А слабых защищают. Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то древнее, усталое. — Это я тоже усвоил. Во дворце. — Тебя не учили, что слабых едят? — Учили. Хуа Чэн усмехнулся. — Но я выбрал другое. Он вернулся на поляну. Луна уже поднялась высоко, залив всё вокруг молочным светом. Костер почти погас, только красные угли ещё тлели в золе. Шорох ждал, прижимая к себе одинокую зажигалку. — Ты опять не ел, — сказал дух. В голосе его звучала укоризна, но и облегчение. — Я лечил. — Волков отпустил. — Они были худые. Хуа Чэн опустился на подстилку, развязал мешок. — Даже на один зуб не наскребёшь. — А кролика? — Кролик — маленький. - Он достал горсть ягод — последних, собранных ещё днём, — и положил в рот. — Пусть живёт. Шорох вздохнул. — Голод тебя убьёт когда-нибудь. - Дух подлетел ближе, коснулся прохладной ладошкой щеки лиса. — Не убьёт, — ответил Хуа Чэн, глядя на тлеющие угли. Глаза его отражали красный свет. — Мы договоримся. 9. Поляна внутри Он не спал. Сидел у костра, смотрел на огонь и ждал. Знал, что разговор будет. Знал, что Голод не простит ему упущенной добычи. Знал, что придётся торговаться, убеждать, доказывать. Знал и не ошибся. Поляна внутри была тёмной. Не чёрной — сумеречной, как перед грозой, когда солнце уже село, а луна ещё не взошла. Воздух был тяжёлым, влажным, и пахло прелыми листьями. Трава примята, цветы закрылись, деревья стояли голыми. А в центре, свернувшись кольцами хвостов, лежал Голод. Десять хвостов, чёрная шерсть, алые глаза. Он был огромным — больше, чем в прошлый раз. Сила кабанов и медведей пошла в рост. Десять хвостов, чёрная шерсть, алые глаза. — Ты опять оставил меня голодным, — сказал он, не поднимая головы. Голос его был низким, вкрадчивым, как шорох змеи по траве. — Мы не ели толком. Кабаны были — и съедены. Волков ты прогнал. Кролика не тронул. — Волки были худые, — ответил Хуа Чэн, садясь напротив. Он скрестил ноги по-турецки, положил руки на колени. — Худые — но мясо. — Кожа да кости. Хуа Чэн покачал головой. — Я бы больше сил потратил на пережёвывание, чем получил энергии. — А кролик? — Голод поднял голову, его глаза сверкнули. — Кролик — жирный. Нежный. Под кожей — прослойка. Он облизнулся. — Пах он как… — Как страх, — перебил Хуа Чэн. В его голосе зазвенела сталь. — Да, я знаю. Страх пахнет сладко. - Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но кролик — маленький. Разве ты насытился бы им? Разве это была бы еда, достойная нас? Голод промолчал. Его хвосты зашевелились, мягко, как водоросли в течении. — Ты умрёшь без меня, — сказал он наконец. — Уже слышал. — Тогда зачем споришь? — Затем, что я выбираю, кого есть. Хуа Чэн выпрямил спину. — Это моё право. — А я выбираю, когда настаивать, — Голод расправил хвосты, поднялся. Он был выше лиса на голову, его чёрная шерсть струилась, как дым. — Я устал ждать. Я устал голодать. Ты обещал мне силу кабанов. А взамен — ничего. Кроме кабанов, мы никого не съели. А я хочу есть. Он шагнул вперёд, и земля под его лапами почернела. — Я знаю, — тихо сказал Хуа Чэн. Он не отступил, хотя внутри всё сжалось от страха. — Я тоже хочу. Мясо кабанов переварилось, сила вошла в кровь. А голод вернулся. Так всегда. Он поднял руку, останавливая Голода. — Так всегда было и будет. Мы никогда не будем сыты. Мы будем есть, и снова хотеть. Это наша природа. — Тогда что ты предлагаешь? Голод остановился, его глаза сузились. Хуа Чэн встал, подошёл к Голоду почти вплотную. Алые глаза в алые. Лис смотрел на свою тёмную половину без страха. Алые глаза в алые. — Договор, — сказал он. — Какой? — Ты перестанешь уговаривать меня есть маленьких и слабых. Кроликов, белок, хорьков. Тех, кто не может защитить себя. Он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Ты сам сказал: слабые не защищают — их защищают. Значит, и есть их не надо. Голод склонил голову. В его глазах загорелось любопытство. — Хитро, — сказал он. — Очень хитро. Но я не согласен. Он покачал головой, и его хвосты заструились, как чёрное знамя. — Мне всё равно, кто — главное, чтобы вкусно. Он облизнулся. — Сладкий страх, нежное мясо, хруст костей… — Вкусно? — усмехнулся Хуа Чэн. — А что вкуснее: тощий кролик, от которого один писк, или жирный кабан, который разорил три поселения? Он загнул палец. — Волк, который убивает ради забавы, или заяц, который грызёт морковку? Загнул второй. — Враг, павший в честном бою, или дичь, которая даже не пискнула? Голод задумался. Его хвосты замерли, глаза потускнели, он смотрел куда-то внутрь себя. — Кабан, — признал он. — И волк. Он кивнул, соглашаясь. — А кто питательнее? — Кабан. — А чья сила перетечёт в нас? — Тоже кабана. — Тогда зачем нам есть мелочь? — Хуа Чэн развёл руками. Жест его был широким, почти царственным. — Я предлагаю тебе сделку. Я не буду трогать тех, кто не заслужил смерти. Он говорил всё громче, увереннее. — Буду есть только тех, кто нападает, убивает, издевается, насилует. Тех, кто сам — хищник по выбору, а не по нужде. Такая еда — она и вкуснее, и полезнее, и достойнее. Он замолчал, глядя в глаза Голоду. — Достойнее? — Разве не приятнее победить сильного врага, чем задавить слабого? Хуа Чэн усмехнулся. — Разве не слаще мясо того, кто сражался до конца? Голод долго молчал. Тишина на поляне стала такой плотной, что можно было резать ножом. Потом он лизнул губу — длинным, чёрным языком. — Ты хитрый лис, — сказал он. — Очень хитрый. В его голосе прозвучало уважение. — Я расту, — ответил Хуа Чэн. — Я согласен, — Голод опустил голову, прижал хвосты к земле. Это был жест покорности, признания. — Но с условием. — Каким? — Если ты встретишь того, кто напал на беззащитного — ты его съешь. Не ранишь, не прогонишь, не предупредишь. Голос Голода стал жёстким, как сталь. — Съешь. Здесь и сейчас. Потому что предупреждения не работают. Потому что страх забывается. А память о прожорливом лисе — нет. Он замолчал, давая словам осесть. — Они должны бояться. Бояться так, чтобы никогда больше не поднять лапу на слабого. Хуа Чэн подумал. Долго. Тяжело. Где-то глубоко внутри заворочался страх — не за себя, за тех, кого он не сможет защитить, если откажется. — Хорошо, — сказал он. — Если они нападают — я их съедаю. Если просто идут мимо — пусть идут. Он протянул руку. — Договорились. Голод протянул лапу. Лапа была огромной, с чёрными когтями, как кинжалы. Хуа Чэн пожал её — не ладонью, а когтями. Коготь о коготь — звонко, как мечи на турнире. — Договорились. Поляна посветлела. Словно кто-то раздвинул тучи и впустил солнце. Трава распрямилась, цветы раскрылись, на деревьях появились почки. Жизнь возвращалась, заливая всё вокруг золотым светом. — Спи, — сказал Голод, отворачиваясь. — Завтра тебя ждёт сюрприз. Он уже растворялся во тьме, его хвосты таяли, как дым. — Какой? — Увидишь. Поляна исчезла. Хуа Чэн открыл глаза. Костер почти погас. Только красные угли ещё тлели, и от них шёл слабый, уютный жар. Шорох спал на его коленях, посапывая. Дух свернулся клубочком, его свечение стало ровным и спокойным. На востоке занимался рассвет. Первые лучи солнца коснулись верхушек кедров, окрасив их в розовый цвет. Небо над головой стало прозрачным, почти белым. --- 10. Утро с орехами и морковкой Хуа Чэн не стал будить духа. Он сидел, глядя, как солнце поднимается над кронами, окрашивая небо в золото и медь. Птицы проснулись, запели — сначала робко, потом всё громче, заполняя лес переливами голосов. Воздух был свежим, пахло хвоей и росой, и на душе у лиса было спокойно — впервые за много дней. В кустах зашуршало. Он насторожился, но не двинулся с места. Уши повернулись в сторону шума, ноздри раздулись, ловя запах. Шорох проснулся, заворочался. — Кто там? — спросил дух, протирая глаза. Из кустов вышли двое. Кролик — тот самый, с перевязанной шеей, — и бельчиха, мать спасённых бельчат. Кролик шёл медленно, опираясь на лапку, но без палки. Повязка на шее была чистой — видимо, он сменил её ночью. В лапах кролика была морковка — большая, оранжевая, блестящая от росы. Таких морковок Хуа Чэн не видел с тех пор, как покинул Сянлэ. Бельчиха тащила орехи — горсть кедровых ядрышек, ещё в скорлупе, но уже расколотых, чтобы удобнее было есть. — Это вам, — сказал кролик, кладя морковку на подстилку. Он положил её осторожно, как драгоценность. — За то, что не съели. И за то, что вылечили. — И нам, — добавила бельчиха, высыпая орехи. Ядрышки покатились по траве, блестя маслянистыми боками. — За то, что детей спасли. И не съели. Хуа Чэн смотрел на дары и не знал, что сказать. В горле встал ком. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Его никто никогда не благодарил едой. Били — да. Гнали — да. Но чтобы несли еду… Он моргнул, прогоняя предательскую влагу из глаз. — Спасибо, — выдохнул он. Голос его сел, прозвучал хрипло. — Это вам спасибо, — сказали оба и, переглянувшись, скрылись в кустах. Только хвост кролика мелькнул напоследок, да бельчиха оглянулась на миг — и исчезла. — Ну вот, — заметил Шорох. — Первые благодарности. Дух сел на плечо, смотрел на подношение. — Не кабаны, конечно. Но приятно. Он улыбнулся. — Приятно, — согласился Хуа Чэн. Он взял морковку, поднёс к носу. Она пахла землёй и солнцем — живым, настоящим запахом. Он съел морковку — хрустящую, сладкую. Сок брызнул на губы, на подбородок, и лис облизнулся. И несколько орехов. Они были маслянистыми, сытными, с чуть горьковатым привкусом. Остальные спрятал в мешок — на потом. — Ты стал мягче, — сказал дух. В его голосе не было осуждения — только любопытство. — Я стал умнее, — ответил лис, затягивая мешок. — Есть разница. Он поднялся, отряхнул штаны. — Умный понимает, когда можно съесть, а когда — поделиться. Глупый жрёт всё подряд. Он собрал лагерь, затушил костёр и отправился дальше — на восток, где ждали его тени и голоса. Утро было ясным, тропа — сухой, идти было легко. Внутри Голод урчал довольно. Не требуя — ожидая. Первый раз за долгое время он был почти счастлив. Ветер нёс запахи дальних лесов, и где-то там, за горами и реками, его ждал принц с улыбкой, которая снилась ему каждую ночь. Но до встречи было ещё далеко.