Дыхание

Меня кормит тоска, А тебя – благодать. Мне бы было где взять, А тебе – что отдать. Чувств березовый сок, Голос мой невысок. Напоишь допьяна, Занавешен стеной. Не настолько глупа Чтоб шептать – будь со мной. Диана Арбенина Александр Панжинский бесится. Его бесит абсолютно все – проигрыш оранжевой команды, неоднозначное судейство, гребаные кольца, которые он по глупой случайности просрал, и, по умолчанию – Крюков. Крюков, который так хорошо лазает по неудобным наклонным поверхностям и без которого зеленые ни за что бы не выиграли. Даже при условии, что у них есть Витя Ниндзя. Крюков, который в очередной раз купается в лучах славы. Саша, конечно, и так знает, что Никита – лучший, но непрекращающийся восторженный галдеж его сокомандников начинает быстро действовать на нервы. Объективно морковки были в этом испытании сильнее и идеально сработали командой. Но зеленым опять повезло. Александр смотрит на Никиту, который стоит к нему спиной и бурно обсуждает что-то с Геной Мальковским. Проклятый Крюков в очередной раз не сказал ему ни слова поддержки или одобрения, ограничившись лишь сухим приветствием при встрече. Как будто Саша – статист. Как будто опять ничего не было. Зато со своими зелеными он едва ли не сосется, как выразился бы Даня Регбист. Саша внезапно понимает, что почти ревнует, и это выбешивает еще больше. Он не должен испытывать таких чувств. Особенно по отношению к Никите. Но, черт возьми, испытывает. Ему хочется банального участия и поддержки. Пары искренних слов для него, не для других. Он устал от полярных колебаний в их общении – когда длинные переписки сменяются пустым молчанием, а внезапные всплески теплоты – ледяным холодом. Панжинский не понимает, почему он просто не может счесть все происходящее ошибкой и снова уйти во взаимный игнор. Почему, когда Никита сейчас начинает в этот игнор уходить, Сане становится так тяжело. Даже если он осознает, что так будет безопаснее для них обоих. Им же прекрасно жилось все эти годы друг без друга. Ведь так? Но Саша не может просто отстраниться и ничего не чувствовать, когда Никита поддерживает кого угодно, кроме него. Когда он при всех делает вид, что Панжинский для него неприкасаемый. Что он болванчик, выставленный на обочину жизни Никиты Крюкова. Если совсем скучно – можно и к себе забрать, а в остальное время – обойдется и постоит в сторонке. А Никита в это время в очередной раз победит. Зеленые празднуют свой триумф, серые опущены в воду во всех смыслах, а оранжевые просто чувствуют себя лохами. Ребята принимают поражение достойно, и Саша в очередной раз осознает, какая же у него собралась прекрасная команда, и как приятно и почетно, что роль мудрого главаря и неформального лидера в ней отдана именно ему. Прекрасная команда несомненно бы охуела, узнав, какие у их лидера проблемы с «единственным мужчиной». Панжинский заходит в раздевалку, хлопнув дверью со всей дури – так, что все находящиеся внутри поворачиваются посмотреть, кто же такой нервный. Крюков тоже там, с мокрыми волосами и без майки, проскальзывает по нему взглядом и отворачивается. Саша молча берет себе очередной комплект титанического костюма и идет в душ. Сегодня он без допов, но зато туда в компании серых отправляется Земфира – и все из-за потерянных Александром колец. Будь он повнимательнее, они бы выиграли. Он делает воду холоднее, пытаясь остудить клокочущую внутри ярость. В силу своего дружелюбного мягкого характера Саня не так часто злится на кого-то кроме себя, но не злиться на Никиту он не может. Он не понимает, как раньше мог любить этого человека. Вот дерьмо. Александр застывает под прохладными струями воды. В ушах – вакуум, а из головы ушли все мысли, кроме одной. Все-таки вырвалось, пусть и случайно. Все-таки признался. Хотя бы себе. Бесит. Оранжевый лыжник возвращается обратно в раздевалку и видит, что там остался только Крюков. Ну разумеется. Он сидит на стуле и смотрит в пространство. Не залипает в телефоне, не слушает что-то в наушниках – нет, просто смотрит. От степени концентрации в глазах Никиты в такие моменты Сане всегда становится не по себе. Кто-то из зрителей «Титанов» однажды назвал Крюкова машиной-убийцей, и кажется, был недалек от истины. Никита медленно переводит взгляд на Сашу. По лицу зеленого лыжника сложно что-то прочитать, а начинать диалог первым он, видимо, не собирается. - Ты сегодня опять крутой, - тихо говорит Александр, подходя ближе к заклятому другу. - Я когда-то был не крутым? – не моргнув глазом, отвечает Крюков, по-прежнему не меняясь в лице. - Во втором финале титанов не особо, - они словно фехтовальщики, и сейчас укол наносит Саня. - Я отыграюсь, не сомневайся. - Чем выше поднимаешься, тем больнее падать, Никит. - Что, попугать меня решил? Цитатами из контакта 2009 года? – хмыкает Никита, закидывая ногу на ногу. - Да тебя же бесполезно пугать. Пустая трата жизненной энергии. Просто надеюсь хоть немного воззвать к твоей совести. - Сань, ты чего такой нервный? – Никита пристально рассматривает его с головы до ног, периодически останавливаясь взглядом на обнаженном торсе – оранжевую майку Саша так и не надел. - Да потому что заебала меня твоя биполярка, - в голосе Панжинского проблескивает металл, от которого Крюков приподнимает брови. - Чего? Какая биполярка? - Дурачком не прикидывайся. - Сань, я мысли не читаю блять. Говори прямо чего бесишься. Панжинский крепко стискивает зубы и втягивает носом воздух. Раз, два, три, глубокий вдох и удлиненный выдох. Он не поведется. - Такая биполярка, что ты преследуешь меня и пишешь по ночам как скучаешь, а потом ржешь надо мной со своими гиенами, в остальное время делая вид, что я не существую. - Мне тебя взасос при всех целовать, Сань? - Да причем тут взасос, Крюков, - Саша понимает, что чертовски устал от их бесконечных препираний, - можно же просто уважительно относиться друг к другу. Говорить слова поддержки, радоваться чужим победам, никого не топить, не язвить и не вещать на всю страну, что я твоя бледная тень, которая не стоит внимания. - С бледной тенью я, конечно, перегнул, - вздыхает Никита, - извини. Это стервятники вынудили. - Да, конечно, вали все на них. - А ты ревнуешь, Панжинский, да? – с лица Никиты наконец спадает маска равнодушия, и он расплывается в широкой улыбке, которая, как Саша знает, не сулит ничего хорошего. – Бесишься, что я постоянно со своей командой, и на маленького бедного Панжика даже не смотрю? - Не надо меня так называть. - Ты от ответа не уходи. - Мне неприятно смотреть, как ты предаешь себя, Никит. И меня вместе с собой. Ради какого-то тупого шоу. - После этого тупого шоу твой рейтинг взлетит, не делай вид, что не понимаешь этого, Сань. - Причем тут мой блядский рейтинг? Я про другое. - В моем блядском рейтинге ты всегда на первом месте, Панжинский, даже не сомневайся, - ухмыляется Никита. До чего же непробиваемый идиот. - Сомневаюсь, ведь как только ты выйдешь из этой комнаты на балкон, сразу же начнешь себя вести как мразь. Никита поднимается со стула и начинает расхаживать по комнате, подчеркнуто не глядя на Саню. Пальцы его правой руки сжимаются и разжимаются – будто на чьем-то горле. Саша напряженно осматривается по сторонам – в раздевалке они по-прежнему одни, но в любой момент это может измениться. - Саш. Ну ты не понимаешь что ли? Ты же не маленький. Если мы будем сближаться перед камерами, все охуеют и начнутся лишние вопросы. У нас с тобой соперническая линия, и я просто ее изображаю. Может, перегибаю иногда, но ты меня знаешь. Так безопаснее для нас обоих и для наших семей. - Ну и изображал бы от начала и до конца, - фыркает Александр, испытывая странный азарт и желание забраться ржавой иглой под кожу, чтобы расковырять уже давно зажившую ранку, - зачем лезть начал? Ты же прекрасно знал, что я не смогу послать тебя нахер. - Да потому что ты меня догнал, Саш, - Никита останавливается и теперь неотрывно смотрит на Саню. Он выглядит весьма драматично, стоя посреди душной захламленной раздевалки и сверкая глазами. – Догнал и дышишь мне в спину. И я не могу бороться с собой и не повернуться к тебе, когда ты так близко. Долго уже бегаю, заебало. Вот сейчас смотрю на тебя и понимаю, что все, приехали. Все мои попытки убежать тщетны. Скажи спасибо титанам, реально легендарный проект получается. - Ага, размывающий границы шоу и жизни, - Саша не до конца осознает все сказанное Крюковым, и с бешено колотящимся сердцем отвечает первое, что пришло в голову. - Нисколько, Сань, - жестко парирует Никита, - шоу это шоу, а жизнь это жизнь. Не принимай близко к сердцу, ради бога. - Богу не понравится то, что мы делаем, - Саша потирает напряженный лоб, ощущая, как по спине бегут мурашки. - Кошмар, даже я так не шучу. Но вообще главное, чтобы тебе нравилось. - Мне не нравится. - Сука, - Никита шумно выдыхает, резко сокращает расстояние между ними и впечатывает Сашу в стену. Тот успевает почувствовать твердость поверхности, встретившейся со спиной, дребезжание какой-то стойки со шмотками, которую они задели, мятный запах Никиты и теплые ладони, скользнувшие на грудь. В следующую секунду Крюков впивается ему в губы отчаянным поцелуем, жадным, горячим, требовательным, и Саша, не сомневаясь, распахивает рот ему навстречу. Внутри себя он чувствует какое-то немного злорадное удовлетворение – Крюков не выдержал в первый раз, не выдерживает и сейчас. Трудно противостоять соблазну, имя которому – Александр Панжинский. Поцелуй длится всего несколько секунд – оба понимают, что это слишком опасно, но и этих жалких секунд хватает, чтобы практически полностью потерять контроль. - А так – нравится? – хрипит Никита, беспорядочно скользя пальцами по обнаженной груди Саши, соскальзывая на живот, задевая пояс шорт. Саша хватает его за руки и крепко сжимает в своих. Крюков с потемневшими от вожделения глазами прекрасен, как внезапная гроза, заставшая в цветущем июльском поле. - Успокойся, Никит. Не здесь. - Нравится? - Нравится. У Панжинского кружится голова. Он лег на рельсы, оголил провод, снял предохранитель. Он не может ненавидеть Никиту, когда тот на него так смотрит. Не в этом сраном шоу – в жизни. Бездушный голос сверху объявляет, что дополнительные испытания начнутся через 10 минут. Никита, сумев взять себя в руки, отходит от Сани, а тот тем временем наконец натягивает майку. Ему нужно поддержать Земфиру на допах. Настроить ее на победу. Если победа передается воздушно-капельным путем, у него есть небольшой шанс поделиться ею – пока на губах еще пляшут искорки от поцелуев «единственного мужчины». - Сань, - тихо зовет Никита. Саша поворачивается и видит у того в глазах тоску – ту, что душит, скручивает и лишает сна. - Что? – так же тихо отвечает он. - У меня есть хата. Она пустует, типа как склад используем… Можем там встретиться сегодня. Скажем дома, что завал на съемках, переигрывали полночи. Я знаю, у тебя дел дохуя, да и у меня тоже, но я скоро сдохну, если не побуду с тобой. Панжинский с трудом проталкивает в горло вязкую слюну. Он не может отказаться. Не хочет. Никита перед ним – живой, настоящий, податливый, такого Крюкова мало кто видит, знает, а тем более – смеет трогать. Саша посмеет. - Да, давай. Я тоже хочу, - он обалдело трясет головой, не веря, что это происходит на самом деле. Только они вдвоем. Вокруг никого, в замке ключ. Совсем как раньше, в прошлой жизни, той, что так давно и почти неправда. - Водку брать? – Никита смеется и кажется совсем не изменившимся – такой же, что и пятнадцать лет назад. - Бери. Плохо выношу тебя на трезвую. - Ага. Я вижу. Ладно, пошли, пора. - Никит? - Что? - Успокой своих зеленых на допы. Пусть сильно не орут. Там Зема, она должна выиграть. - Слушаюсь и повинуюсь, - Никита картинно склоняет голову. - Запиши этот день в историю. - Слишком много чести. Крюков, широко улыбаясь, пихает его напоследок в плечо, и они наконец уходят из раздевалки, которая так ненадолго стала их тайным убежищем. Земфира единственная из всех пробегает над водой и выигрывает допы. Саня рад до безумия и горд ей, как отец. Никита тем временем скидывает ему адрес квартиры. Как будто все складывается так, чтобы Александр Панжинский больше не бесился.

***

У них была странная традиция пить на свиданиях водку. Это пошло с самого первого раза – оба очень боялись начинать на трезвую и не придумали ничего лучше. Тогда они не допили бутылку даже до середины, растворившись в объятиях друг друга, да и в другие разы не допивали до конца почти никогда – мешали спорт, режим и взаимная тяга, которая сильнее любой интоксикации. Но традиция осталась и не изменилась даже когда у них появилась возможность покупать более дорогие и благородные напитки. Если хотелось выпить что-либо еще, помимо друг друга, неизменно выбиралась водка, с минимальной закуской или вообще без нее. «Российские спортсмены такие ебанутые» - как-то сказал Крюков после очередной такой встречи, и Саша не нашел, что ему ответить, и просто кивнул. Никита и в этот раз притащил бутылку «Белуги» и гордо поставил ее на стол в своей заставленной вещами однушке. Коробки, лыжи, детские и взрослые велосипеды, шины и прочие громоздкие и не очень вещи оставляли мало пространства для людей, но лыжникам было абсолютно все равно. Они остались бы довольны и голыми стенами – лишь бы спрятаться вдвоем от всех любопытных глаз. Они разделились, чтобы их не застукали вместе, и Александр пришел на полчаса позже, чем Никита. Тот, тем временем, успел застелить кровать со слишком узким для двоих ортопедическим матрасом какой-то детской простыней, которую смог найти среди упакованных вещей – с белыми медведями на голубом фоне. Саня сказал, что эти медведи – это они, и ржал до слез, а Никита шикал на него, чтобы вел себя потише и не будоражил соседей. Он очень не хотел, чтобы они заметили, как весело отдыхают олимпийские чемпионы. Саня никак не мог успокоиться, и Крюков просто прижал его к стене и заткнул рот поцелуем. «Белуга» так и осталась стоять на столе. В последний раз они были близки почти десять лет назад, но каждое прикосновение было знакомо так, словно это происходило вчера. Они прекрасно помнили, как касаться партнера так, чтобы чувствовался разряд тока. Они идеально подходили друг другу в сексе, и за все время существования порознь так и не смогли найти что-то равноценное по ощущениям. Как будто кто-то создал их, чтобы связать тонкой, но прочной нитью, разорвать которую сможет только смерть. Как будто им всю жизнь суждено кружить друг возле друга, сталкиваясь и расходясь, и, возможно, где-то на другом конце земли от силы этих столкновений у нежных бабочек будут вздрагивать крылья. Они не придерживались каких-то определенных ролей, беря и отдавая с одинаковой силой. Чаще сверху был Никита, но иногда Саша испытывал желание перехватить инициативу и затрахать золотого мальчика до всполохов под закрытыми веками. Крюкову это нравилось, ему вообще все нравилось в Александре, когда тот попадал к нему в руки. Как и Саше нравилось все в Никите – особенно когда у того был занят рот, и он не мог шутить свои шуточки. И не надо было соревноваться, что-то доказывать, делать вид перед журналистами – можно было дышать и двигаться в унисон, сливаясь на физическом уровне и становясь единым целым. Совершенным существом, окутанным солнечным светом, которое не помнит зла и обид. Никита вбивал Саню в кровать жестко, ритмично, скользя пальцами по очерченным под кожей мышцам. Оба молчали – привычка, сформированная отелями и олимпийскими деревнями, где через стенку могут жить любопытные коллеги, или, хуже того, тренера. Не кричать, не стонать, не ломать мебель – просто касаться и дышать. Иногда, в свободное от работы время, они снимали квартиру где-то далеко или арендовали дом, и там давали себе полную волю, отдавались страсти без всяких ограничений, но это случалось нечасто. А в нынешних условиях – скорее всего не случится никогда. - Саня блять, - шипел Никита на ухо оранжевому лыжнику, прижимаясь к нему своим ловким гибким телом, - ты лучший. Ты просто самый лучший. - Расценить это как признание в любви? – провоцировал Саша, до боли вжимаясь ногтями в чужую ладонь. - Сам знаешь, - Крюков слизывал пот с его кожи и жалел, что не может поглотить Саню без остатка. Без остатка, но с возвратом – и только для него. Никита Крюков всегда был диким собственником.

***

- Ты тоже для меня лучший, - стеснительно говорит Саня, целуя Никиту в локтевой сгиб.  Уставшие и на время насытившиеся друг другом, лыжники устроились на узкой кровати, вжавшись в партнера максимально тесно. Никита -  спиной к стене, а Саша впереди, усевшись у него между ног и прижимаясь спиной к его груди.  - Какие-то запоздалые у тебя реакции, Сань, - Крюков мягко выцеловывает ему линию виска, щекоча дыханием.  - Это все ты виноват.  - Замедляю тебе реакции? - Быстрый сильно. - Так это ж хорошо.  - Смотря где, - хихикает Александр, вырисовывая Никите на коленке хаотичные круги. - Чего? Напрашиваешься, Панжинский? - Крюков обвивает рукой его шею, шутливо грозясь задушить.  - Да я шучу же, Никит. Нравится, когда ты бесишься.  - Негодяй. - Учился у лучших, как известно.  Никита тихо смеется, утыкается носом Саше в макушку и они сидят так, наслаждаясь покоем и близким взаимным присутствием. Периодически лыжники тихо шепчутся, о чем-то одновременно важном и несущественном, понимая друг с друга с полувздоха, с полуслова, как будто и не было этих гребаных десяти лет, но текущее время неумолимо идет вперед - даже для них оно не в силах остановиться.  - Давай поспим, Саш, - наконец, говорит старший, когда обнаруживается, что на часах перевалило за три ночи, - иначе хреново будет завтра. - Блин, надо. Но я только сейчас понимаю, как сильно по тебе скучал, - Александр цепляется за руку Крюкова, как выживший в кораблекрушении за спасительную мачту.  - Ну я же здесь.  - Только до утра.  - И дальше буду. Может, не так, как раньше, но буду, - голос Крюкова непривычно тонкий и ломкий, но Саня почему-то ему верит.  - И что делать будем? - Давай подумаем завтра. Или послезавтра. У меня сегодня были потрясающе прекрасные вечер и ночь, и я не хочу их портить.  - Я тоже, - шепчет Саша и разворачивается к другу, чтобы вовлечь его в долгий поцелуй. Они засыпают в объятиях друг друга, и этой ночью им не снится никаких снов. Сны не нужны - потому что в этот раз в кои-то веки реальность их превзошла.