Дыхание

В девятой серии победители выбирают команды для эстафеты. Саша неожиданно для себя легко проходит накручивание каната, и на следующем этапе вновь освобождается от основного испытания. Это, безусловно, приятно, но картину омрачает то, что рядом стоит Крюков, который тоже попал в фавориты, хоть Саня и был быстрее. Его очередная маленькая победа в их соперническом зачете. На канатах они снова стояли рядом, но Никита вел себя холодно, подчеркнуто не смотрел на соседа и ничего не сказал ему после испытания. Как будто взвесил все за и против, и решил не обострять. Саша одновременно и радовался этому, и огорчался. В глубине души он скучал по Никите, но не собирался в этом признаваться – в первую очередь, себе. Или он просто привык каждую серию кататься на крюковских эмоциональных качелях, и их внезапное отсутствие оказалось непривычным. Никиту всегда было непросто понять. В последний раз они общались в телеге после этапа, где участники сначала коллективно тягали вертолет, а потом коллективно качали шары. Это было форменным издевательством, но все почему-то веселились. Даня в духе лучших школьных подъебов шутил про акт массовой мастурбации, Акимбо не выдержал и лопнул свой шарик руками, заработав дисквалификацию, а Далалоян чуть не умер во всех смыслах, но в конце серии воскрес. Саня тоже стал звездой допов, продолжив яростно качать свой шар уже после того, как тот лопнул. «Все, Панжинский, все!» - под ржач сокомандников весело вопил с балкона Крюков, но он не слышал, а продолжал терзать насос, будто вкладывая в эти движения всю свою ярость. Они переписывались часа три, жертвуя сном, и это было как-то… по-другому. Без затаенного напряжения, без ожидания удара, без очередного перетирания своего уже опостылевшего поединка. Просто как два давно знакомых друг другу человека, которых связывает много общих тем и воспоминаний. Саша, наконец, вспомнил, каким может быть Никита, когда оставляет в стороне свое олимпийское эго. Но сейчас он ведет себя так, как будто ничего этого не было. Когда к Никите подходит Даня и начинает втирать ему свой план-капкан, Панжинскому хочется в очередной раз надавать Крюкову по щам и заорать: «Очнись, ты не такой!» Но он, конечно же, ничего не делает, ограничиваясь несколькими возмущенными комментариями, а Никита при поддержке Регбиста начинает собирать команду под кодовым названием «Хлам говна». Саня понимает, что Даня, в общем-то, неплохой пацан. И Крюков, в общем-то, тоже далеко не злодей и как обычно нацелен на то, чтобы вытащить своих зеленых. Но его справедливой душе претит собирать команды для слива. Они с Чайкой быстро объединяются в миссии по спасению девочек, и в итоге десятая команда получается, конечно, послабее, но имеющей все шансы. Никита упорно избегает его взглядов. По всем законом драматического жанра, команда для слива проходит испытание не хуже всех, и вылетают другие, сильные ребята, которые вполне могли бы претендовать на финал. Света, Леша, Артур. Панжинскому обидно вдвойне, ведь эту команду собирал именно он. В один момент он все же встречается взглядом с Крюковым, и тот, поймав в его глазах растерянность, разочарованно поджимает губы и едва заметно кивает. Спасибо и на этом. А вечером, после съемок, его ожидает сюрприз. Когда он идет на парковку к машине, надвинув на лицо капюшон, чтобы спрятаться от холодного противного дождя, его догоняет Никита. - Сань! Саня, подожди! Панжинский останавливается. Подбежавший к нему Крюков похож на мокрую грустную гончую. - Я, конечно, понимаю, что обнаглел, но не мог бы ты меня подбросить до куда-нибудь? Я сегодня без машины, - он растирает плечи, обтянутые тонкой олимпийкой, и переминается с ноги на ногу. - Че, на такси денег нет? – фыркает Саша, оглядывая своего замерзшего заклятого друга. Он не спрашивает, что случилось с его машиной – скорее всего, тот специально на ней не поехал, чтобы напроситься к нему в попутчики. Это уже неважно. - Да блин, Сань… - Просто возьми и скажи, что хочешь поговорить. Не надо тут спектакль устраивать. - Ладно, говорю. Хочу с тобой поговорить, и желательно там, где потеплее. - Давишь на жалость, Крюков? – усмехается Александр. - Эксплуатирую твою доброту. - Ну хоть честно. Что с тобой делать, садись давай. - Спасибо, - буркает тот, и быстро забирается на переднее сиденье, как будто всегда так делает. Саша садится рядом, щелкает ремнем безопасности и заводит машину, сразу включая обогрев на полную. Он выезжает с парковки «Главкино» и неожиданно поворачивает не в сторону Москвы, а в противоположную. - Э, Сань, нам не туда, - моментально активизируется Крюков. - Да успокойся. Хочу где-нибудь притормозить, чтобы спокойно поговорить. Если мы будем делать это на ходу, есть риск попасть в аварию и умереть рука об руку и в один день. Вот все ржать-то будут. - Ничего себе ты шутки шутить начал, - поднимает брови Никита. - Не все же тебе блистать остроумием. - Пока похоже, что ты маньяк и везешь меня в лес, чтобы закопать. - А ты и не думаешь сбегать, - улыбается Саша. - Представим, что ты меня связал. - Как будто это так просто. - Тебе проще, чем остальным, - тихо говорит Никита, глядя в расплывающуюся за окном черноту. Панжинский не комментирует, хотя фраза отзывается легким уколом где-то в животе. Наконец, он находит какой-то неприметный съезд с шоссе и сворачивает в него, действительно въезжая в лесополосу. Останавливает машину на обочине узкой дороги и смотрит на Никиту. Молчание между ними не напряженное, а какое-то… уютное что ли, несмотря на недосказанность. - И как тебе соревнования сегодня? – спрашивает Крюков, нарушая его и разбивая атмосферу уюта. - Просто пиздец, хоть я в них и не участвовал. - Фу, Панжинский, какой ты матерщинник. Но в целом, я согласен. - Представляешь, как тебя будут хейтить, когда выйдет в эфир? - За что? – дергает плечом Никита. - За хлам говна, конечно же. - Да блять. Мне похер, веришь? Пару серий назад я был охуенным молодцом, когда вышел за тяжей на допах и сам там чуть не сдох. Тогда я был хорошим, да, спасал команду? А сейчас я злодей на пару с Даней, хотя мы с ним тоже спасали команду. Они еще смонтируют грамотно, я уверен. Все для шоу. Это же шоу, не забывай. Я, конечно, мог бы стоять там с постным ебалом и резать салат, как делал это ты. Но тогда не было бы никакой интриги. - Но ты стоял там с постным ебалом и сливал слабых. Для интриги. - Что ж ты тогда не вышел их спасать, когда была возможность? Зассал? Прикинь, какая тогда была бы интрига? Даже я над этим думал. - Но не додумал. - Сань, - Никита тяжело вздыхает, - я не стараюсь показаться лучше, чем я есть на самом деле. Я не надеваю маску героя. Я делаю так, как считаю нужным для команды, раз уж я ее часть. И это не большой спорт, а всего лишь гребаное тнтшное шоу. Адекватные люди должны это понимать. А зрители всегда найдут, к чему придраться. Сегодня они возводят тебя на пьедестал, завтра свергают. Сам знаешь. - Да знаю, конечно. Просто… - Просто ты слишком добрый и справедливый. - Наверно, поэтому я и не чемпион, - Саша стискивает зубы и прикрывает глаза, вжимаясь затылком в подголовник. Старый шрам зудит и дергает, как будто хочет раскрыться и вылиться кровью. Но внезапно он ощущает прикосновение. Тонкие пальцы Никиты обхватывают его ладонь и мягко сжимают. Рука теплая, сухая и такая до боли знакомая. Крюков осторожно переплетает их пальцы, аккуратно, невесомо, словно трогает бабочку. - Саш, расслабься. Не думай об этом. Зато тебя полюбят зрители. Вся страна. Я буду черным, а ты белым. - Но ты же не черный. - А ты не белый. Это просто шоу. Повтори за мной. Просто шоу. - Просто шоу, - тихо шепчет Саша, цепляясь за руку Никиты и словно пытаясь найти в ней опору. - Молодец, - Никита тоже понижает голос до шепота, - дыши глубоко. - А то, что сейчас – это тоже шоу? – кривит губы Александр, не сдерживая вопрос, хотя пытался это сделать. - Панжинский, ты дурак, - шипит Крюков, - еще одна такая фраза и я обижусь. - Скажи вслух ответ. - Ну дурак же. Ответ – нет. Здесь нет камер, и никогда не было. И не будет. Их руки сплетены между кресел. Дождь снаружи закончился и больше не стучит о крышу. Александр разворачивается всем телом и склоняет голову, упираясь лбом в плечо Никиты. Зеленый лыжник в ответ пододвигается ближе и утыкается носом в макушку оранжевого. Они застывают так на пару минут, слушая сбивчивое дыхание друг друга, вдыхая знакомый запах, растворяясь в ощущениях. - Ты такой комфортный, Саш… - бормочет Никита ему в голову, - неудивительно, что все титаны тебя любят. - У всех спрашивал? – хмыкает тот, чувствуя, как начинает таять напряжение в мышцах. - Конечно. Особенно у девочек. - Зато я не такой фартовый, как некоторые. - Фарт капризен. Сегодня ты на коне, а завтра удача тебе изменяет. Зато люди остаются. - Ты же не остался. - Тогда что я здесь делаю? Саша, будто очнувшись, отрывает лоб от крюковского плеча и расцепляет их пальцы. Выпрямляется и внимательно смотрит на Никиту. В темноте салона глаза у того ярко блестят, а на губы то и дело выползает улыбка. - И что ты здесь делаешь? – спрашивает он, отчаянно желая и одновременно боясь ответа. - Дышу вместе с тобой. - С возрастом ты стал таким неожиданно поэтичным, Никит. - Если бы здесь было светло, и я бы видел цвет твоих глаз, заговорил бы стихами, поверь. - Ну и кто из нас дурак? - Да оба. Они смеются, ощущая удивительную легкость. Как будто прорвало плотину, и река звонко влилась в давно желаемое полузабытое русло. Александр много раз представлял, как они встретятся наедине впервые – совсем наедине, без постоянного риска столкнуться со своими любопытными сокомандниками. Он почему-то думал, что их будет ломать, они будут кидаться язвительными фразами, и в конце концов набросятся друг на друга. Но он даже боялся представлять, что сразу станет так тепло. Никита рядом ощущался надежной стеной, не той, что непроходима и отталкивает, а той, на которую можно опереться. Как когда-то совсем давно – так давно, что почти неправда. Может быть, они все-таки повзрослели. Мимо проезжает машина, на миг ослепляя фарами, и как будто возвращает их в реальность. Саша смотрит на острый профиль Никиты, который сосредоточенно уставился в темный пейзаж за окном, останавливая взгляд на чем угодно, только не на нем. - Никит? – осторожно нарушает он тишину. - М? - Спасибо, что поддержал. - Обращайся. Ты иногда сильно загоняешься, мне кажется. - А ты иногда слишком выпендриваешься. - И ты потом загоняешься, да, - усмехается Крюков, наконец, отрываясь от созерцания леса. - Ну, ты умеешь подбирать слова. - Записал все в свою черную тетрадочку? - Она уже давно закончилась. - Подарю тебе новую. Они снова смеются. У Никиты вибрирует телефон. Он достает его из кармана и устало смотрит на экран. - Блин, поздно уже… Домой надо, у меня дела завтра. - Да у меня тоже. Иногда завидуешь тем, кто приехал просто на соревнования, живет в гостинице и не парится. - Опять гостиница. Все представляешь, как бы ты жил в одной комнате с Никитой Крюковым? - Да лучше не представлять. - Почему же? Мне вот нравится. Теперь они не отрываются взглядами друг от друга. Александр думает, что было бы так просто протянуть руку и дотронуться до щеки Никиты, провести по скуле, по волосам, перейти на грудь… Совершить маленькое движение, податься вперед и поцеловать его. Послать все к чертям и сорваться в пропасть. Но он боится того, к чему это приведет. Они уже давно не подростки, чтобы зажиматься в машинах. Или ему просто нравится сладостное ощущение ожидания срыва. Представить, что у тебя есть крылья, и ухнуть в свободное падение. Потом придется подниматься обратно, тяжело, сглатывая горечь, но чувство полета этого ведь стоит. Или нет? В пристальном взгляде напротив он читает отражение своих мыслей – даже в темноте. Они оба стоят на краю. - Поехали, Сань, - наконец, хрипло говорит Никита и сразу же нервно откашливается. – Еще пара минут, и я сделаю то, чего не стоит делать. - По-моему, эта битва уже заведомо проиграна, - смеется Саша. Сердце гулко колотится, и он испытывает странный восторг действуя Крюкову на нервы. - Твоя честность иногда бесит. Но отмечать поражение сегодня будет глупо. - Согласен, - разочарованно вздыхает Панжинский и аккуратно выезжает обратно на дорогу. В пути они разговаривают на нейтральные темы – семья, работа, дети. О чем угодно, только не о них двоих. Ни одному не хочется прощаться, но обстоятельства против. Надо хотя бы попытаться сделать вид, что все нормально. Он довозит Никиту до указанного им адреса и останавливается. Теперь снаружи не спящий лес, а никогда не засыпающий город, и становится тоскливо. - Давай, отдыхай, - говорит Крюков, вновь нацепивший обычное спокойное выражение лица. – В следующей серии у нас не будет приоритета, и придется опять зарубаться. Надо будет постараться, чтобы снова меня выиграть. - Только не надо снова орать при всех про фотофиниш. - Обязательно так и сделаю. - А если я обижусь? – Саня делает умильное лицо, одно из десятков тех, что умеет. На людей обычно это действует безотказно, но Крюков – это всегда отдельная история. - Я извинюсь. Потом. - Ну ты черт. - Спасибо что подвез. Спокойной ночи, Сань. Он тянется к ручке двери, но Саша успевает повернуться к нему и быстро чмокнуть в щеку. Легкое прикосновение, почти невесомое, но от него внизу живота сворачивается тугой ком. Один из запрещенных приемов Александра Панжинского, но ему совершенно не стыдно. - Спокойной ночи, - улыбается он, делая вид, что ничего не произошло. - Ну и кто из нас черт? – бросает на прощание Крюков, у которого от напряжения дергается кадык. Он вылезает из машины и быстрым шагом уходит к дому. Довольный собой Саня некоторое время смотрит ему вслед, все еще чувствуя жжение на губах, затем трогается с места и уезжает. Он, конечно, совсем не монстр, в отличии от Никиты, но ему иногда удается их приручать.