Where shadows watch

      Весна никогда меня не радовала. Пробуждение жизни после долго сна знаменовали празднества. Слуги на воротах дома вывешивали изысканную каллиграфию — рука хён-нима элегантна и тверда — с пожеланиями процветания; с кухни доносились ароматы блюда из пяти весенних трав — готовился так любимый отцом осинбан. Утро наполнялось пением птиц, ветра, светом нового дня. Для человека, вечно живущего во мраке дальних комнат мужской половины дома, подобная суета была мне ненавистна.       Солнечные лучи скользили сквозь ханджи. Свет мягко рассеивался, заливая некоторые участки комнаты. Весь мой мир заключался в её стенах. Нередко после омовения лица и рук, — но до того, как мне принесут одежду — я садился на чхан у окна, распахивая створки настежь. Мне хотелось вдохнуть воздуха, ощутить тепло дня на бледной коже. Я заставлял себя рассматривать танец облаков до тех пор, пока слёзы не скатывались по щекам. Тянулся руками к ветвям ранней сливы, дабы ощутить нежность ещё нераскрывшихся бутонов и ласковое касание ветра, играющего с прядями белоснежных волос.       За подобные выходки плата была болезненной: ожоги и временная потеря зрения. В такие дни Бо Рам денно и нощно причитал. Себя он ругал за слишком долгую отлучку, меня же за излишнее любопытство. Каждый раз юноша грозился поведать о происходящем матушке. Губы трогала усмешка. Недалёкий слуга не замечал, что его господин поступал так намеренно. От слепого с рождения ребёнка не ожидают злого умысла или поступков. Их поведение списывают на неспособность понять последствия своих действий. Вот только никто не знал, что моя «слепота» — по вине всего клана Хванов — стала самой изощренной ложью.       Улыбки сияли на лицах. К вечеру дом наполнится яркими огнями фонарей в честь дня рождения старшего брата. Словно насмешливая противоположность мне — родившемуся в бушующую зимнюю метель. Прибудут высокопоставленные гости, дальние родственники, ученые из академии и друзья, что учились вместе с ним. Сегодня ночью ускользнуть из дома не получится. Бо Рам особо тщательно станет следить за каждым моим — чересчур уверенным — шагом.        — Торэним, вы слушаете меня?       Поворачиваю голову к Бо Раму. Чуть наклоняю на бок, показывая заинтересованность.       — Я спрашивал, подготовить ли мне подарок для вашего брата. Молча киваю. Беру гребень пальцами, окунаю зубья в сливовое масло. Медленно расчесываю каждую прядь. После формирую два тугих пучка по бокам головы. Бо Рам услужливо подаёт пинё из серебра. Он терпеливо ожидает ответа, с которым не спешу. Во мне до сих пор сомнения: примет ли Хан Джун мой подарок к своему совершеннолетию? Придётся ли по душе или мой вкус покажется ему оскорбительным? — Да, Бо Рам. Подготовь. Только… Слуга перебивает ворчанием. Притворно хмурюсь. За подобное поведение обычно следует наказание, однако, когда мы были наедине, позволял юноше небольшие вольности. — «Только осторожно, не повреди!» — Передразнивает, фыркая. Убирает гребень с маслом со столика. — Вы повторяете эти слова уже неделю! С тех самых пор как свиток оказался в доме. Неужели он так ценен? Позволяю себе улыбнуться. — Искусство, не несущее послания, подобно пустому конверту. — Как всегда загадками говорите, господин. Впрочем, не переживайте так сильно. Ваш брат любит вас как никто другой. Уверен, подарок отзовётся в его сердце так, как вы того желаете. — Тон голоса звучит мягче. — Вам пора одеваться, торэним. Сказать какой цвет ханбока выбрали для вас сегодня? — Не стоит. Всё равно у меня нет представлений о том, как выглядит тот или иной оттенок. — Ложь слетает с губ слишком легко. — Как скажете. Давайте помогу вам одеться и немного подправлю причёску.

「✿」

Луна освещает небосвод. Тьма дарует умиротворение. Хочется вдохнуть полной грудью весенний воздух. Теперь же, оглядываясь вокруг, мне удаётся увидеть красоту просыпающейся земли. Обнаженные ветви слив и абрикосов покрыты инеем. Пробивающаяся сквозь тонкий слой снега зелень трав хрустит, стоит сделать неосторожный шаг. Лёд на реке Ханган стал покрываться трещинами под влиянием сильного течения. Среди простого народа всё больше слышны взволнованные речи и опасения: вода грозилась разлиться за пределы берегов. Хан Джун появился на свет на стыке времён года: днём зима отступала, а по ночам возвращалась лёгкой изморозью.       Как человек, старший брат сочетал в себе спокойствие, холодный ум, излишнюю строгость к окружающим, жесткость соблюдения правил. Хён-ним следовал конфуцианским нормам «Самган Орюн» сильнее, чем кто-либо другой на моей памяти.       Среди слуг брат пользовался славой праведного сына и надёжного наследника рода: они боялись, но боготворили. Учащиеся Сонгюнгва́на старались всячески дотянуться до его уровня знаний и успехов в обучении — одни завидовали, другие пророчили место чиновника при дворе короля. Отец же с матушкой крайне гордились старшим сыном, оказывая всяческую поддержку будущему, которое видели в нём.       Моё к нему отношение отличалось. Когда мой взор падал на брата, я не видел ни наследника, ни великого учёного, ни чиновника. Передо мной стоял человек со своими собственными желаниями — отодвигаемыми на второй план; чувствами — запертыми на тысячу замков; мыслями — запутанными клубками, конца которых не найти даже ему самому. Для меня хён-ним был похож на дом, где во всех комнатах погашен свет, но из-за дверей доносится дыхание. Эта тьма не пугала меня — она дарила чувство безопасности и покоя.       Стоя напротив, глядя, как Хан Джун — отныне Йонджэ — принимает подарки и вежливо кланяется в такт поздравлениям — порой выпивая чашу с чхончжу — я понимал: чтобы разглядеть в нём настоящее — не роль, не маску — придётся убрать отражения своих собственных ожиданий из его глаз. Научиться ждать. Не требовать, не торопить. Просто быть рядом. Быть в тишине, где замки отпираются сами и понемногу приоткрываются завесы тайн.       Однако сегодня мне, как и другим членам семьи, хотелось разделить торжество с близким человеком. Бо Рам, заметив перемену моих движений, тут же послал другого служку за подарком. Его помощь не требовалась — я вырос в этом доме, знал каждый порог и угол. Мои шаги были уверенными. Шёлковые одеяния не издавали лишнего шума. Взгляды окружающих вонзались в спину: холодные, оценивающие, вежливо-безучастные.       Повисло напряжение — то особое, с которым провожают преступника, нарушившего неписаные законы. Слепой, идущий слишком ровно, вызывает неосознанную тревогу вперемешку со страхом и неловкостью. Замедляю шаг, позволяю себе на мгновение запнуться о порог. Рука хёна подхватила за плечо. Выровняла. На лице отразилась вежливо-нейтральная улыбка. Однако тёплый взгляд, смотрящий с беспокойством, выдавал Йонджэ с головой. И если быть откровенным, мне бы не хотелось, чтобы он смотрел так на кого-то ещё.       — Рад тебя видеть, Ха Миль-а.       Отстраняюсь. Одними губами благодарю брата за поддержку. Жест, заставивший занудных стариков закашлять в кулаки. Мать улыбнулась. Она всегда испытывала радость, видя, как её сыновья ладят между собой. Отец же неодобрительно качнул головой, хмуря густые брови. По правилам следовало поприветствовать их первыми. Неловко киваю ему.       — Прости, хён. — Я мягко убираю руку со своего плеча. Мне всегда было любопытно: возненавидишь ли ты меня за ложь или посчитаешь жертвой обстоятельств? — Мне следовало поздравить тебя сразу после отца с матушкой.       — Не извиняйся, Ха Миль-а. — Он чуть сжимает моё плечо на прощание. — Учёные мужи учат: важен не первый шаг, а чистота намерения. Твой дар чист, и этого довольно.       — Вы ведь его ещё даже не получили! — Лёгкий смех вырывается наружу. Прикрываю губы рукавом ханбока, скрывая непрошеное веселье. Йонджэ позволяет себе озорную усмешку. Взгляд — теперь уже мужчины — меняется с обеспокоенно-тёплого на озорной.       — Тем интереснее будет увидеть.       Бо Рам почтительно забирает у служки свиток. Аккуратно вешает на бамбуковую подставку. Юноша почтительно ожидает моего знака. Взгляд старшего брата заинтересованно скользит по пока ещё свернутому полотну. Позволяю себе улыбнуться ещё раз, но с большей хитринкой. Мне нравится дразнить Хан Джуна, который пока ещё не до конца принял своё новое положение.       Повернувшись к слуге, киваю. Однако мне хочется вручить подарок лично. Передать из рук в руки. Больше не спотыкаясь — на зло старикам, пусть немного понервничают — кланяюсь отцу, матери: низко, извиняясь за нарушение правил. Снимаю свиток с подставки. Медленно, растягивая удовольствие, подхожу к брату. Передаю дар Бо Раму на время. Юноша остаётся подле меня. Даже он проникается моментом. Впервые мне хочется искренне показать свою преданность. Плавно опускаюсь на колени перед братом, касаясь лбом собственных сложенных рук: торжественный чёль. Поднимаюсь, забираю свиток у Бо Рама. После передаю брату. Больше не нужны никакие слова. Всё сказано молча.       Брат принимает дар с легким поклоном головы, двумя руками. Оглядываюсь по сторонам: только ли я заметил, как дрогнули пальцы? Он хотел принять его иначе? Старший не разворачивает сразу. Выдерживает паузу, словно боится. Боится себя самого. Того, что маска вежливости треснет и он выдаст себя.       Он разворачивает свиток. Медленно. Слишком медленно для человека, который только что принял дар с вежливым поклоном. Пальцы скользят по шёлку, разглаживают края. Хан Джун смотрит на картину — и я вижу, как его лицо теряет маску.       

╭────────────╯• ✻ •╰────────────╮

Подо льдом вода уже течёт,

на кончиках ветвей весна задерживает дыхание.

В день, когда ты родился,

зима опустила в землю последний холод,

а весна сделала первый шаг.

      

Как талый снег становится рекой

пусть твоя мудрость углубляется,

как лёд трескается, и вода течёт —

пусть твоя воля не знает преград.

      

Ипчхун — дверь между сезонами.

Ты родился на этом пороге.

Одна створка — холодный снег,

другая — тёплый цветок.

Тот, кто умеет идти между ними —

пусть весна поселится на твоём пути.

                                                                  — твой младший брат.

╰────────────╮• ✻ •╭────────────╯

      Сначала — удивление. Лёгкое, почти незаметное. Словно лунная тень на фарфоровой вазе. После — узнавание. Он видит сливу, снег на её ветвях; речку, которая сбрасывает лёд. Он понимает. Всё понимает.       Его взгляд скользит к стихам. Читает. Молча. Губы не шевелятся, но я знаю — он повторяет про себя каждое слово: «Ипчхун — дверь между сезонами. Ты родился на этом пороге…»       Пальцы подрагивают. Теперь уже явно. Не только я это вижу — Бо Рам переступает с ноги на ногу, замечая. Отец хмурится сильнее. Однако никто не произносит ни звука. Хан Джун поднимает на меня взгляд. Смотрит словно пронизывая душу насквозь. В этом взгляде — всё: тепло, которое он прятал; боль, которую скрывал; страх, что кто-то узнает его настоящего и благодарность. Настолько огромная, что у неё просто нет имени или обозначения.       — Ха Миль-а… — его голос прерывается, чуть подрагивая. Только на мгновение. Он сглатывает, поправляет себя. Вновь скользит большим пальцем по шёлку полотна — Благодарю. — Он не говорит больше ничего. Слова не нужны.       Свиток всё ещё в его руках. Он не сворачивает его. Не отдаёт слуге. Держит так, будто это самое дорогое, что у него есть.       Бросаю взгляд на его пальцы. Они больше не дрожат. Старший брат сделал выбор. Не прятаться. Хотя бы сейчас. Хотя бы передо мной.       Улыбаюсь одними губами. Как тогда, когда благодарил за поддержку. Всё сказано. Молча.       Спустя какое-то время отец берёт слово. Чтобы сгладить неловкость родившегося, между нами, откровения: слишком личного для посторонних глаз. Старик созывает всех во внутренний двор — к столам, уже накрытым изысканными яствами. Приглашенные артисты начинают своё выступление. Потихоньку алкоголь заставляет расслабиться и многих забыть о том, что они видели.       Только вот мне не до смеха. Я знаю, что отец сурово накажет меня за подобную выходку. Вопрос лишь времени — когда это случиться.