Чтобы увидеть звёзды — нужна темнота
╭─━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━⊱☪⊰━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━─╮
Меня назвали Ха Миль.
В переводе с ханчи — «скрытое лето». Но в день моего рождения бушевала снежная метель. Ветер выл за стенами так, что слуги шёпотом обращались к духам наших предков, прося защиты. Может быть, моё рождение было знаком. Может быть, предупреждением о том, что семья гниёт изнутри. Полученное имя стало напоминанием: зима необходима земле для отдыха, чтобы летом распустились красивые цветы.
В любом случае, клан Хванов не верил ни в знаки, ни в судьбу. Они верили в порядок, который гласил: старший сын — наследник. Второй сын — проблема, способная принести хаос. На третий день моего рождения они разыграли прекрасную партию в падок: по их настоянию дом посетил лекарь — старик с длинной редкой бородкой, холодными дрожащими пальцами, перекошенными плечами и жаждой лёгких денег. Поднеся яркую свечу к моему лицу, выждав некоторое время — мои веки должны были дрогнуть, но они остались неподвижными: не от упрямства или каприза, а от испуга перед неприятным незнакомцем — старик подписал мне приговор:
— Слеп.
Но он ошибся! Я видел свечу. Видел его морщинистое лицо с мясистыми родинками. Видел, как дрожат его руки, покрытые пятнами. Тогда я взглянул на него прямо, держа мать за руку своей маленькой ладошкой. Увидел, как один из родственников передает прохиндею шелковый кошель. Матушка, опустившись передо мной на колени, крепко обняла меня, прижимая к себе. Она долго гладила мою спину, словно утешая. По щекам катились слезы. Мои руки гладили её шелковистые волосы. Я тоже пытался подарить ей утешение. Отец же, после вердикта так и не взглянул на меня. Последнее, что помню: узор вышитых облаков на спине его ханбока.
Осознание пришло ко мне внезапно: клан Хванов сделал меня слепым задолго до того, как лекарь произнёс это вслух. Они просто ждали подтверждения. Ведь слепой, да ещё и беловолосый ребёнок не будет задавать вопросов. Слепой не посмотрит в глаза. Слепой не увидит, как родственники отворачиваются — они не хотели видеть «проклятого зимним духом» наследником рода. Всё что было для них необычно и выходило за рамки правил — пугало глупых стариков.
Я рос в тишине. Не в той тишине, где нет звуков — в той, где нет голосов, обращённых к тебе. Слуги говорили обо мне в третьем лице, даже когда я стоял рядом: «Ему пора есть». «Его нужно переодеть». «Ему не нужна свеча, он всё равно не видит». Они не были жестоки. Они соблюдали правила.
Иногда ко мне заглядывала матушка. Она садилась рядом. Молчала. Аромат её саше — смесь сухих цветов и трав — согревал меня. Однажды, когда дождь стучал по черепичной крыше, а воздух наполнился летней свежестью, она заплакала. Тихо. Так, чтобы никто не услышал.
— Прости меня, — тихо произнесла она, взяв мою ладонь в свою.
Я не знал, за что она просит прощения. За ложь? За слабость? За то, что не смогла защитить? В такие моменты улыбался чаще обычного. Мне не хотелось огорчать её ещё больше.
Отец же никогда не посещал меня, отдав всего себя обучению Хан Джуна. Я мог видеть его только на праздниках — издалека. Сидящий во главе стола, прямой, словно меч. Порой его взгляд падал на меня. Он не отворачивался. Не хмурился. Просто смотрел — как смотрят на диковинную вещь, внезапно оказавшуюся в доме. Этой вещью для него был я: дорогой и бесполезной.
Хан Джун был другим.
Помню нашу первую встречу. Мне исполнилось пять. Ему — восемь. Старший брат вошёл в мою комнату: с опаской, волнением. Будто ждал, что гнев на отца и моя зависть обрушаться на него, как цунами на маленькую лодку в море. Хан Джун застыл в дверях, не решаясь пройти дальше. Я притворился, что не знаю, кто посетил меня сегодня. Смотрел в стену. Выжидал. Услышав шуршание одежды и лёгкое дуновение, поднятое ханбоком — невольно издал смешок. Хён споткнулся и неловко шлёпнулся рядом. Я чувствовал его растерянный взгляд, сменившийся на живой тёплый интерес.
— Ты не боишься темноты? — спросил он.
Качаю отрицательно головой.
— Я тоже, — сказал он. — Темнота не страшна. Страшно, когда никто не зажигает свет.
Он кивнул Бо Раму. Тот, улыбаясь до ушей, стал зажигать свечи. Узнай отец о том, что мы засиживаемся так допоздна — наказал бы обоих.
С тех пор, ровно в хванхон, Хан Джун приходил ко мне с книгами — тяжёлыми, в кожаных переплётах, пахнущих плесенью и древностью. Читал вслух. Объяснял. Заставлял не только повторять прочитанное, но и учиться понимать смысл.
— Ты должен знать больше, чем они, — настойчиво твердил брат. — Они смотрят на тебя и видят слепоту. Но слепота — это их собственный страх, который они надели на тебя, как чужую одежду. Ты не обязан в ней оставаться.
Тогда я не смог понять его зарождающуюся мудрость. Оно пришло ко мне позже: хён не пытался сделать меня зрячим; он пытался сделать меня сильным.
Естественно, отец узнал о наших ночных занятиях. Ибо нет секретов, которые хранятся слишком долго в доме янбанов. Особенно в кругу семьи.
— Зачем тебе это? — спросил он за ужином. — Он никогда не займёт твоего места.
Хан Джун поднял голову. Посмотрел отцу в глаза. Я видел этот взгляд исподлобья, сидя за своим столом неподалёку.
— Я не боюсь, что он займёт моё место, — качнув головой, произнёс Хан Джун. — Я боюсь, что он никогда не найдёт своего.
Отец ничего не ответил. Отвернулся.
С того ужина старший брат стал приходить ещё чаще. Он не знал, что я вижу. Он думал, я слушаю его голос, но не вижу его усталость после занятий в академии. Не вижу синяков под глазами. Не вижу, как он трёт затёкшую шею, когда думает, что никто не смотрит.
Но я видел.
Я видел всё.
Я видел его настоящего.
И я понял, почему клан Хванов убил бы меня, если бы узнал правду. Потому что правда была слишком опасной. Потому что я был не просто вторым сыном, способным занять место наследника. Я был зеркалом, в котором отражалась их ложь. Я стал свидетелем, доказательством. Не желая того — воплотил в себе угрозу для них.
Но Хан Джун не был частью этой лжи. Он был частью меня. Он заменил собою хладнокровного отца и мать, что не могла пойти против мужа, семьи. Я поклялся себе той ночью — когда он ушёл, а я остался один в темноте — что однажды он узнает правду. Что однажды я скажу ему всё. Я дал себе слово быть его щитом; принимать на себя удары, которые предназначались ему и, если понадобится запачкать руки — я сделаю это. Почему?
Потому что именно брат научил меня жить, протянув свою руку.
Научил оборачивать чужую ложь в силу и всегда вести игру на своих условиях.
╰─━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━⊱☪⊰━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━─╯
— Второй господин! — В который раз окликает меня Бо Рам. — Второй господин! — Наклоняется прямо к уху. Невольно вздрагиваю, выныривая из воспоминаний. — Что случилось, Бо Рам? — Оборачиваюсь к нему. Невольно подмечаю, что часть гостей потихоньку расходится: кому-то помогают слуги дойти до паланкина; кто-то справляется самостоятельно, ибо не настолько пьян. — Важные гости уже покинули поместье. Если хотите уйти, то сейчас самое время. — Вот как… — одним глотком допиваю сикхе. Бросаю взгляд на спину отца, матушки, брата. Они вежливо провожают уходящих: с тёплыми улыбками, лёгким смехом и пожеланиями приятного пути. Матушка даже позволяет отшутиться на пару с тётушками. Скорее всего речь зашла о помолвке Хан Джуна. Ведь теперь, когда брат вступил во взрослую жизнь, данный разговор само собой разумеющийся. — Пойдём, мой верный Бо Рам. Не будем лишний раз напоминать о себе батюшке. Мне не хочется портить им веселье. — Губы искажаются усмешкой. Поднимаюсь. Слуга придерживает за локоть. Я хотел уйти тихо, незаметно для окружающих, но Ли Чхоль — помощник отца — оказался рядом раньше, чем я успел покинуть зал. Управляющий поклонился. — Младший господин, отец желает вас видеть. — Но ведь ещё не все гости покинули нас. — Придаю удивление собственному лицу. — Вам придётся подождать в его кабинете. — Голос секретаря сух. В нём отсутствуют эмоции. Тяжело вздыхаю. Ночь обещает быть долгой.･❪ ☪ ❫･
Кабинет отца пах старым пергаментом, сухими чернилами, книгами и благовониями. Свечи догорали, отбрасывая пляшущие тени на свитки с каллиграфией, украшавшие стены. Ли Чхоль впустил меня, поклонился и вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Я остался один. В тишине. Только потрескивание фитилей являлось мне спутником. Как и моё дыхание. Слишком громкое. Слишком живое для этого места. Сначала мне казалось, что отец придёт быстро. Он не из тех людей, кто любит медлить. Однако минуты тянулись: одна, затем пять, после десять. Гости уезжали не все сразу — важные первыми, потом те, кто посмелее, следом остальные. Отец провожал каждого, что требовало времени и определённой толики терпения. Я стоял в ожидании посреди комнаты, не решаясь сесть. Не решаясь пошевелиться. Пальцы нащупали в рукаве чётки: чёрное дерево, гладкие бусины, кисточка из шёлка. Хан Джун подарил их мне на прошлый Новый Год со словами: «— В минуты, когда мир становится слишком громким, перебирай их. Тишина внутри важнее тишины снаружи.» Они стали моим якорем не только когда сердце сжималось из-за тяжелых разговоров, но и помогали упорядочивать мысли. Тем временем, свечи оплывали. Тени становились длиннее. Досчитав до тысячи — сбился и начал заново: пятьсот, шестьсот, семьсот. Бусины скользили между пальцами — гладкие, прохладные, безразличные к моему нетерпению. Отец не приходил. Я вновь сбился со счёта. На этот раз — на трёхстах. Пальцы замерли. Чётки повисли в руке мёртвым грузом. «Он проверяет меня. Хочет, чтобы я сел без разрешения. Чтобы позвал слугу. Чтобы дал ему повод.» Я продолжал стоять. Теперь уже скользил взглядом по каллиграфии: мне всегда было интересно, что написано на свитках. Какой смысл они несут и какое значение отец придаёт им в своём сердце. Тишина начинала давить, а усталость потихоньку брать своё. Наконец дверь открылась. Отец вошёл не спеша. В домашнем ханбоке: тёмно-синем, без единого узора. Только на вороте вышитый серебряной нитью иероглиф «долголетие». Он не извинился за длительное ожидание. Не объяснил причину приглашения. Прошёл мимо меня, будто не видел или не хотел видеть. Такое привычное чувство. Сев за стол, он развернул книгу. Пробежался глазами по строкам. Затем, словно забыв о моём существовании, отец достал из резной шкатулки тушечный брусок масляной сажи — блестящий, чёрный, с лёгким камфорным ароматом — капнул воды на пёру — чёрную каменную тушечницу с вырезанными облаками — и неторопливо растёр тушь круговыми движениями. Я слышал лёгкое поскрипывание камня. Кисть окунулась в чёрную воду, поднялась, замерла на мгновение — и коснулась бумаги. Несколько иероглифов легли на поле страницы. Я всё ещё стоял, ожидая разрешения сесть. Подняв голову, он обратил на меня взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни холода. Лишь усталость — глубокая, давно копившаяся. И что-то ещё. Незнакомое. Чуждое для наших отношений. — Терпение, — сказал он, — единственное оружие того, у кого нет силы. Ты им владеешь. Он отложил кисть. Откинулся на спинку стула. Густая, как старая смола, тишина растеклась, между нами. Я всё ещё стоял — ноги постепенно начинали затекать — не решаясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкое задорившееся равновесие мгновения. Отец молчал. Смотрел на меня так, будто наконец позволил себе увидеть. Мне не хотелось угадывать ответы. — Присаживайся. Поклонившись, я наконец-то смог сесть — мышцы ног тут же отозвались легкой болью, словно тысячи маленьких игл впились в них одновременно. Сдержать вздох облегчения не получилось. Отец нахмурился, чуть качнув головой. Он поднялся. Подошёл к окну. Спиной ко мне. В мерцающем свете догорающих свечей его тёмно-синий ханбок казался почти чёрным. — Клан считает тебя проклятым, — сказал он тихо. — Белые волосы. Слепота. Они шепчутся, что ты принесёшь несчастье. Что ты — знак гниения, которое разъедает нас изнутри. Помолчал немного, но продолжил: — Я не запрещал им шептаться. Не мог. Если бы начал защищать тебя открыто — они уничтожили бы тебя. Тайно. Без следа. Как никто другой знаешь об этом. — Знаю, — ответил тихо. Горло сжалось. Отец повернулся. Сделал шаг ко мне. Ещё один. Я почувствовал запах его одеяний — сандаловое дерево, ладан, старость. — Сегодня ты нарушил правила. Ты привлёк к себе внимание. Ты показал, что не просто слепой мальчик, который сидит в углу. Удивленно уставился на отца. Вглядывался в него, пытаясь найти фальшь в сказанном, но впервые глава рода говорил со мной без маски. — Я долго ждал этого, — хитрая усмешка скользнула по губам мужчины. — Ждал, когда ты покажешь характер. Когда перестанешь быть тенью. Потому что тень не выживет. Только тот, кто умеет стоять прямо, может защитить себя. Он вернулся к столу. Взял со стола свиток — длинный, перевязанный чёрной шёлковой лентой. Вложил в мои руки. — Завтра ты отправишься в Мёнтхонси. Я договорился с настоятелем. Ты будешь учиться читать судьбу, проводить ритуалы на благо и процветание нашей страны. Твоя слепота — не проклятие, Ха Миль. Для них это дар, который нельзя отнять. Пальцы дрожали, когда взял протянутый свиток. Не от страха. От осознания: все годы холода и отчуждения били по отцу сильнее, чем моё смирение с отсутствием любви и внимания. — Вы… — голос прервался. Сглатываю ком. — Отправляете меня прочь? Отец посмотрел на меня. В первый и последний раз в моей жизни я увидел то, что так отчаянно хотел увидеть в детстве: его боль и любовь ко мне. — Я отправляю тебя туда, где ты будешь в безопасности. — Голос отца стал тише. — Где клан не сможет до тебя добраться; где твоя «слепота» станет твоей силой. Я не могу защищать тебя здесь, Ха Миль. Но я могу вложить в твою руку оружие, чтобы ты смог защитить себя сам. Он положил руку на моё плечо. Всего на мгновение. Тяжёлую. Сухую. Тёплую. — Я заставил тебя ждать, потому что хотел, чтобы ты понял: в этой комнате ты один. Как и в жизни. Никто не придёт тебя спасать. Никто не протянет руку. Но если ты выстоишь — ты выживешь. А если выживешь — однажды ты сможешь самостоятельно выбрать свой путь или проложить дорогу через — я ощутил, как сильная рука стала сжимать плечо сильнее — головы тех, кто пренебрегал твоим положением. Вот увидишь, сын: ты переживешь их всех и будешь смеяться после над глупцами. Он убрал руку. Отвернулся. Снова к окну. К теням. — Таковая моя любовь, Ха Миль. Не та, что ты желал, но другой не будет. А теперь иди. И не говори матери, что я был мягок. Она не поверит. Я поклонился. Низко. Так низко, как никогда в жизни. Отец дал разрешение моему слуге войти и проводить к собственным покоям. Бо Рам аккуратно прикрыл за нами дверные створки. Он обеспокоенно бросал на меня взгляды, пристально осматривая будто бы являлся лекарем. Парень явно ожидал увидеть на мне следы отцовского гнева, но быстро подметил свиток, который я прижимал к груди, как когда-то — деревянную птицу-свистульку, вырезанную для меня Йонджэ в далеком детстве. Ночь больше не казалась мне долгой.
