Ultraviolence / Ультранасилие

"Oh don't talk of love" the shadows purr

murmuring me away from you

"Don't talk of worlds that never were

The end is all that's ever true

There's nothing you can ever say

Nothing you can ever do..."

But every night I burn

Every night I scream your name

Every night I burn

Every night the dream's the same

Every night I burn

Waiting for my only friend

Every night I burn

Waiting for the world to end...

/The Cure — Burn/

Это сон. Самый кошмарный из всех, что преследовали его когда-либо. Самый жуткий, самый реалистичный, но всё-таки сон. Или же он сходит с ума. Ведь то, что происходит с ним сейчас, просто не может быть реальностью. Просто не может. Так не должно было случиться. И самое ужасное то, что он предвидел примерно такой исход и не предотвратил его. Ведь он мог. У него были все возможности. По крайней мере, одна — сказать твёрдое "нет", как делал это всегда, вовремя отводя взгляд, чтобы не попасть под атаку харизматичной наглой улыбки. Но он забылся. Наивно. Глупо. Совершенно по-идиотски. Забылся, заигрался в своё право на счастье. Не смог удержаться. Позволил себе поверить. И этим всё и разрушил. Позволил себе отринуть ту реальность, с которой он жил и тот груз, что тяготил его долгие годы из-за статуса и положения. Позволил себе почувствовать. Пойти на риск. И где они теперь?.. Ох, лучше бы он тогда не вернулся из Бурятии. Всю последнюю неделю шли дожди. Всю последнюю неделю Алтан помнил до мельчайших подробностей, хотя очень хотел бы забыть. Картинки воспоминаний мелькают перед глазами и сейчас, пока он смотрит в пустоту куда-то впереди себя, позволяя дождевой воде впитываться в чёрные тугие косицы с золотыми наконечниками и холёную ткань нового пиджака. Хорошо, что он даже минимально не делал макияж — впрочем, всю последнюю неделю ему явно не до этого, иначе подводка и тушь под натиском ливия давно некрасиво поползли бы вниз по коже бледного острого лица. Вероятнее всего, он простынет в такой ливень и ветер, но ему плевать. Алтан по-прежнему смотрит куда-то перед собой и молча ковыряет носом лакированного ботинка грязь, чувствуя, как его начинает бить дрожью. То мелкой, то крупной. Не то от холода. Не то от стресса. Не то всё вместе. В голове раньше была болезненная пустота. Теперь же там — белый шум. Воспоминания. Обрывки. Голоса. Вина, что гниёт глубоко внутри и разъедает нутро так, что невозможно вдохнуть. Боль, что отзывается в каждом нерве, в каждой клетке тела, в каждом углу души почти похоронным звоном. Гнев такой силы, которую психика просто не выдерживает и откровенно хочется сдохнуть. И... отчаянная, упрямая, не поддающаяся никакому воздействию и рассудку любовь. Та самая, позволять себе которую было роковой ошибкой. Если бы он не повёлся, то ничего бы не произошло. Не пришлось бы смотреть на то, что он теперь никогда не сможет стереть из памяти. Не пришлось бы теперь стоять здесь, на окраине кладбища Пок Фу Лам под проливным дождём. Не пришлось бы снова проходить через круги ада, на которых истерзанная болью душа корчилась в муках и просила бы смерти. Не пришлось бы. Алтан сжимает ладони в кулаки. Вдох на пять, выдох на семь. Ничерта не помогает, и причём уже давно, но хотя бы даёт не забыть, что земля всё ещё под ногами. Лучше бы, конечно, ему самому быть под землёй. Но, к сожалению, он всё ещё дышит. И дышит всё чаще, потому что кажется, что воздуха не хватает, когда его взгляд всё-таки соприкасается с именем на могильном камне возле него. Камне, за который он хватается как за последнюю опору, потому что по ощущениям то ли всё-таки земля уходит из-под ног, то ли сами ноги вот-вот откажут. И воздуха будто бы не хватает, и голова идёт кругом, и в камень отчаянно впиваются чёрные ногти до боли, потому что хотя бы боль сейчас должна бы помочь хоть немного прийти в себя, но даже этого не происходит. Мозг просто-напросто отказывается воспринимать то, что находится перед ним. Отказывается воспринимать ту реальность, в которой он оказался, и почему-то продолжает ей сопротивляться. Хотя где-то на краю сознания мелькает почти спокойная мысль: лучше бы не сопротивлялся. Было бы проще, если бы он просто сломался. Потому что так он чувствует слишком ясно — как с каждым днём сходит с ума и перестаёт отличать реальное от нереального. Как и сейчас. Даже боль в ногтях на левой руке кажется ему ненастоящей. Чужеродной. Словно кто-то или что-то не даёт ей стать полноценной. Алтан тупо смотрит на собственную руку и из горла рвётся невнятный, беспомощный хрип: теперь ему кажется, будто земля слишком мягкая и вот-вот провалится под его весом. И даже камень не станет спасительным. Хотя, если в бездне его будет ждать нечто... Точнее, некто конкретный, то он не против. Он готов вынести любую степень собственного бреда, если в итоге он снова увидит эти глаза. Всё неправда. Всё не по-настоящему. Это не может быть реальностью. Этого имени не должно быть на могильном камне. Сейчас он откроет глаза и наконец-то проснётся. Или очнётся. Неважно. Но это не может быть правдой ни при каком раскладе. Ведь тогда получается, что... Алтан не справился. Совершил фатальную ошибку в погоне за призрачной надеждой на свободу. Снова потерял и снова вынужден проходить через кошмар наяву. Даже зрение сбоит и Алтан не понимает: это от дождя, от подступающих предательских слёз, или просто мозг даёт сбой. Но разве всё это имеет значение, если оно не по-настоящему? Разве всё это имеет значение, когда он сходит с ума? Ведь либо он едет крышей окончательно, либо он просыпается, потому что как иначе объяснишь то, что не то в голове, не то где-то над ухом он слышит этот голос? Да и сльшит ли? Кажется, что обман. Будто бы проскочившая в голове мысль, но не своя. Или как будто бы слишком живая память решает хоть немного приструнить измученный стрессом мозг. Или как будто бы действительно звук, но тихий, как ветер, и непонятно откуда. Хотя, какая к чёрту разница, когда Алтан жадно хватает губами воздух просто потому, что слышит то, что слышит, да ещё и чувствует? Чувствует тяжёлую ладонь на плече. Чувствует пальцы в своих волосах. И слышит, как через лёгкий перезвон стукнувшихся друг об друга золотых наконечников на косицах, этот голос мягко, тихо, и так уверенно, так до боли знакомо зовёт: — Моё Золотейшество... Алтан хватается второй рукой за ворот бадлона, словно собственная одежда его сейчас задушит, и жадно слизывает капли дождя с пересохших губ. На имя на могиле он больше не смотрит, предпочитая прикрыть глаза и сосредоточиться на ощущениях — просто потому, что смотреть на имя и дату на надгробии, написанные хоть на китайском, хоть на каком-либо ещё языке у него просто не хватает сил. — Эй, моё Золотейшество?.. Вот, опять. Хоть бы проснуться. Хоть бы он не смолкал никогда. "Говори," — хочется, чтобы сорвалось с губ привычным приказом, как когда-то раньше, но из горла выходит только очередной невнятный, беспомощный хрип, в котором даже не разберёшь заветное имя. И дождь, попадая в рот, заставляет захлебнуться, заходясь тяжёлым, рвущим горло кашлем. Даже дождь кажется нереальным, и невозможность зацепиться измученным сознанием хоть за что-нибудь начинает откровенно бесить. И Дракон, зараза такая, словно прекрасно видит, понимает, чувствует всё, что происходит с Алтаном, но никак не даёт об этом знать. Разве что, Дагбаев практически кожей ощущает (или же ему опять-таки кажется в своем нервном бреду) эту ласковую насмешку куда-то себе в спину и довольный прищур серых глаз. И почему-то сразу вспоминает именно то, каково это, целовать эти жёсткие, сухие губы... Но воспоминание сбивается новым, едва ощутимым прикосновением к волосам и тихим, уверенным: — ...Слышишь? Дождь не может идти вечно. И Алтан хочет верить не могильному камню, а голосу за спиной.