Танго на осколках

Отель «Виктория-Юнгфрау» стоял у самого озера и если открыть окно, можно было услышать, как вода лижет каменный берег. Медленно, ритмично, как дыхание спящего зверя. Гермиона лежала на кровати в своём номере на третьем этаже, смотрела в потолок и не могла уснуть. Сквозь тонкие шторы пробивался лунный свет, белый и холодный, как снег на вершинах, которые она видела из окна аэропорта. Сегодня эти вершины были не видны, только тьма, только тишина, только её сердце, колотившееся где-то в горле. Завтра соревнования. Она перебирала программу в голове, элемент за элементом. Вольные — двойное сальто назад с поворотом, приземление мягче, не заваливать корпус. Опорный — Юрченко с двойным винтом, разбег увереннее, толчок мощнее. Брусья — переход на 270, не спешить, вкручивать плечо резче. Бревно — серия прыжков, три подряд, дышать между ними, не задерживать воздух. Она повторила это сто раз. Может, двести. И всё равно боялась. В дверь постучали. Три коротких стука. Гермиона не пошевелилась. Потом ещё три. Она уже знала кто стоит за дверью. — Я знаю, что ты не спишь, — голос Блэк был тихим, приглушённым деревом двери. Гермиона встала, накинула халат, открыла. Блэк стояла на пороге в чёрной шёлковой пижаме, топ на тонких бретельках и свободные штаны, волосы распущены, падают на плечи тяжёлыми волнами. Лицо без макияжа, от этого кажется моложе, уязвимее. В руках бутылка воды и маленький пакет с травяным чаем, который Гермиона любила пить перед сном. — Ты тоже не спишь, — сказала Гермиона. — Тренеры не спят перед соревнованиями. Это правило. — Ты его придумала? — Да, поэтому оно обязательное. Блэк вошла в номер, поставила воду на тумбочку, пакет с чаем рядом. Села на край кровати, положила руки на колени. Гермиона села рядом. Между ними оставалось сантиметров двадцать, расстояние, которое за последние дни стало почти физически ощутимым, как натянутая струна. — Ты готова? — спросила Блэк. — Не знаю. — Честный ответ. Это хорошо. — Я боюсь. — Бояться нормально. Я боялась перед каждой Олимпиадой. Перед каждым чемпионатом. Даже перед рядовыми турнирами боялась. — Ты? Ты всегда выглядишь так, будто тебе всё равно. — Это маска. Ты же знаешь. Гермиона повернулась к ней. В полумраке комнаты лицо Блэк казалось вырезанным из слоновой кости, острые скулы, тонкие губы, глаза глубокие, почти чёрные, в которых отражался лунный свет. Красивая. Пугающе красивая. — Ты не сказала мне главного, — сказала Гермиона. — Чего? — Зачем ты пришла. Блэк молчала долго. Так долго, что Гермиона уже решила, что она не ответит. А потом Блэк заговорила, тихо, медленно, как будто вытаскивала каждое слово из глубины, где они лежали запечатанными долгие годы. — Я лежала в своей постели и смотрела в потолок. И думала о том, что завтра ты выйдешь на ковёр. И что я ничего не смогу для тебя сделать. Я не смогу подойти, не смогу взять за руку, не смогу сказать то, что хочу сказать. Я буду стоять у края и смотреть, как ты делаешь это одна. И это убивает меня. Потому что я привыкла контролировать всё. А тебя я контролировать не могу. И не хочу. Но от этого страшно ещё больше. Гермиона смотрела на неё и в груди разливалось что-то горячее, тяжёлое. Не страх. Не паника. Что-то другое, чему она не решалась дать имя. — Что ты хочешь мне сказать? — спросила Гермиона. — То, что не можешь сказать завтра. Блэк подняла голову, посмотрела прямо в глаза. В лунном свете её зрачки расширились, стали почти чёрными. — Я хочу сказать, что верю в тебя. Не как тренер. Как человек, который видел, как ты падала и вставала. Как ты плакала в раздевалке после провала, а на следующий день приходила первой. Как ты сжимала зубы, когда было больно и делала ещё один подход. Я знаю тебя. Я знаю каждую твою слабость и каждую твою силу. И я знаю, что завтра ты сделаешь это. Не потому, что я хороший тренер. А потому, что ты — Гермиона Грейнджер. И ты никогда не сдаёшься. У Гермионы перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Блэк взяла её за руку, осторожно, почти невесомо, как будто спрашивая разрешения. Гермиона сжала её пальцы. — А ещё я хочу сказать, — голос Блэк стал тише, почти шёпотом, — что ты единственный человек, который видит меня настоящую. Без масок. Без брони. И это страшно. Потому что если ты уйдёшь, то я останусь без кожи. Без защиты. И я не знаю, смогу ли снова её отрастить. — Я не уйду. — Ты не знаешь. — Знаю. — Откуда? Гермиона наклонилась ближе. Их лица разделяли несколько сантиметров. Она чувствовала дыхание Блэк, тёплое, с горьковатым привкусом чая, который та пила перед сном. — Потому что я уже уходила. От других. От себя. От всего, что делало больно. А от тебя не могу. Я пробовала. В Лондоне, после той ночи, я пыталась убедить себя, что это было ошибкой. Что нам не нужно. Что это разрушит меня. Но каждое утро я просыпалась и первым делом думала о тебе. О твоих руках. О твоём голосе. О том, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Блэк закрыла глаза. Ресницы дрожали. — Не надо, — прошептала она. — Не надо говорить такие вещи. Я не выдержу. — А я не могу молчать. Тишина повисла в комнате, густая, почти осязаемая. Слышно было только их дыхание, частое, прерывистое и где-то далеко, за окном, плеск воды об берег. Блэк открыла глаза. В них блестело что-то, слёзы и отражение луны. Она протянула руку, коснулась щеки Гермионы, провела пальцами по скуле, по краю губ. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Гермиону обожгло, как огнём. — Я хочу тебя, — сказала Блэк. Голос сел, стал низким, хриплым. — Я хочу тебя так, что мне больно. Каждый раз, когда ты рядом, я сжимаю кулаки, чтобы не прикоснуться. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, я забываю, где мы и кто мы. Это неправильно. Это опасно. Это может разрушить всё, что мы построили. Но я не могу это остановить. — Не останавливай, — сказала Гермиона. — Ты не понимаешь. Если мы сделаем это сейчас снов, я не смогу остановиться. Я никогда не умела останавливаться. Я буду хотеть тебя снова и снова. На тренировках, в раздевалке, в самолётах, в отелях. Я буду смотреть на тебя и думать только о том, как раздеть тебя. Гермиона, одна ночь может быть ошибкой, но чувства, которые ты во вызываешь, желания которых никогда не было, сложнее списать на ошибку… — А я буду думать о том же. — Гермиона. — Да? — Это неправильно. — Тогда пусть будет неправильно. Блэк смотрела на неё долго, пристально, как будто пыталась прочитать что-то в её глазах. А потом сделала то, что хотела сделать с того самого момента, как вошла в номер. Она поцеловала её. Не нежно. Не осторожно. А так, как целуют, когда уже не можешь терпеть, жадно, глубоко, с привкусом отчаяния и надежды одновременно. Гермиона ответила, притянула её за шею, запустила пальцы в её волосы, мягкие, тяжёлые, пахнущие чем-то цветочным и горьким одновременно. Блэк застонала, тихо, сдавленно, как будто этот звук вырвался против её воли и толкнула Гермиону на кровать. Они целовались долго, минуту, пять, десять, Гермиона потеряла счёт времени. Губы Блэк двигались по её шее, спускаясь ниже, к ключицам, к вырезу халата. Каждое прикосновение оставляло огненный след. Гермиона выгнулась, вцепилась в простыни, пытаясь не закричать. — Тише, — прошептала Блэк, отрываясь от её кожи. — Ты должна быть тихой. Стены тонкие. — Тогда не делай так, — выдохнула Гермиона. — Не могу. Блэк стащила с неё халат одним движением, резким, почти грубым. Гермиона осталась в одной тонкой футболке и трусах. Лунный свет падал на её тело, делая кожу почти прозрачной. — Боже, — выдохнула Блэк, глядя на неё. — Ты не представляешь, как я хочу тебя. Каждую ночь. Каждую секунду. Когда ты стоишь на бревне, и я вижу твои ноги, твои руки, твою спину, я схожу с ума. Я не могу думать ни о чем, когда ты рядом. Я думаю только о том, как прижать тебя к стене и целовать до тех пор, пока ты не забудешь своё имя. — Я уже забыла, — прошептала Гермиона. Блэк усмехнулась, той самой усмешкой, от которой у Гермионы подкашивались колени. И наклонилась, чтобы поцеловать её снова. Она двигалась медленно, почти лениво, как будто у них была вечность. Стянула с Гермионы футболку, провела ладонями по животу, по бокам, по груди. Пальцы были прохладными, но каждое прикосновение обжигало. — Ты дрожишь, — сказала Блэк. — Это ты виновата. — Я знаю. Она накрыла ртом сосок и Гермиона закусила губу, чтобы не закричать. Язык Блэк двигался медленно, выписывая круги, дразня, заставляя тело выгибаться навстречу. Руки Гермионы блуждали по спине Блэк, спустились ниже, сжали ягодицы через тонкий шёлк пижамы. Блэк оторвалась от её груди, посмотрела в глаза. В её взгляде было что-то дикое, голодное, ненасытное. — Ты хочешь этого? — спросила она. — Прямо сейчас? Без дурацких разговоров, без «что будет завтра»? Только мы, только здесь, только сейчас? — Хочу. — Скажи это. — Я хочу тебя, Беллатрикс. Я хочу, чтобы ты делала со мной всё, что захочешь. Я хочу чувствовать тебя. Каждую часть тебя. Блэк закрыла глаза на секунду, как будто эти слова причиняли ей боль. А потом стянула с себя топ одним движением, и Гермиона увидела её грудь, полную, совершенной формы, с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения. Она приподнялась на локтях, потянулась к ней, поцеловала ключицы, спустилась ниже, обхватила губами сосок. Блэк замерла, её дыхание прервалось. Гермиона втянула его в рот, провела языком, чувствуя, как Блэк дрожит над ней. — Гермиона... — имя сорвалось с её губ как молитва. — Я здесь, — прошептала Гермиона, не отрываясь. — Я рядом. Она поменяла грудь, уделяя каждой одинаковое внимание, слушая, как меняется дыхание Блэк, от ровного к прерывистому, от прерывистого к хриплому. Когда она наконец оторвалась, губы Блэк были приоткрыты, глаза затуманены. — Ты слишком хороша, — сказала Блэк, пытаясь вернуть контроль. — Это нечестно. — Ты сама начала. — Заткнись. Блэк опрокинула её на спину, нависла сверху. Их тела соприкоснулись, горячие, влажные от пота. Гермиона чувствовала каждую клеточку кожи Блэк, каждый миллиметр, где они касались друг друга. Бёдра, живот, грудь — всё горело. Блэк опустила руку между её ног, провела пальцами по трусам, медленно, дразняще. Гермиона выгнулась, вцепившись в плечи Блэк. — Пожалуйста, — прошептала она. — Что «пожалуйста»? — Не дразни. — А если я хочу дразнить? — Тогда я сделаю это сама. Гермиона перехватила инициативу, перекатилась, оказываясь снова сверху. Блэк смотрела на неё снизу вверх, удивлённо, восхищённо, с чем-то похожим на страх. Гермиона стянула с неё штаны одним рывком, оставляя Блэк абсолютно обнажённой. — Ты красивая, — сказала Гермиона, глядя на неё. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видела. И я хочу запомнить каждую секунду этого. Она наклонилась и поцеловала внутреннюю сторону бедра, медленно, почтительно, как целуют руку королевы. Блэк всхлипнула, не от боли, от того, что это было слишком интимно, слишком честно, слишком много. Гермиона поднялась выше, поцеловала живот, пупок, ложбинку между грудью. Потом снова поцеловала губы, глубоко, влажно, с отчаянием, которое накопилось за недели ожидания. Их пальцы переплелись. Блэк сжала её руку так сильно, что хрустнули костяшки. — Не останавливайся, — прошептала Блэк. — Пожалуйста. Не останавливайся. — Не остановлюсь. Гермиона опустила руку туда, где Блэк была горячей и влажной. Пальцы скользнули внутрь легко, без сопротивления, тело Блэк было готово, ждало, молило об этом. Блэк выгнулась дугой, запрокинула голову, и с её губ сорвался звук, низкий, протяжный, похожий на рыдание. — Да... — выдохнула она. — Да, пожалуйста, да... Гермиона двигалась медленно, ритмично, чувствуя, как мышцы Блэк сжимаются вокруг её пальцев. Второй рукой она гладила её грудь, живот, бёдра: всё, до чего могла дотянуться. Блэк вцепилась в её плечи, оставляя красные полосы ногтями. — Смотри на меня, — сказала Гермиона. — Открой глаза и смотри на меня. Блэк послушалась. Её глаза были чёрными, бездонными, в них отражался лунный свет и что-то ещё похожее на страх, надежду и любовь. — Я люблю тебя, — сказала Гермиона. — Я люблю тебя и я никуда не уйду. Блэк закричала, тихо, приглушённо, зажимая рот ладонью. Её тело выгнулось, задрожало и волна прошла сквозь неё, заставляя пальцы ног сжиматься, а сердце биться где-то в горле. Гермиона не останавливалась. Она довела её до второго спазма, потом до третьего. Блэк плакала, беззвучно, солёные слёзы текли по вискам в волосы, и она не вытирала их. Когда всё закончилось, они лежали в обнимку, мокрые от пота и слёз, и смотрели в потолок. Блэк дрожала мелкой дрожью, и Гермиона накрыла её одеялом, прижала к себе крепче. — Я никогда... — начала Блэк и замолчала. — Что? — Я никогда не позволяла никому быть сверху. — А мне позволила. — Ты другая. — Чем? — Тем, что я хочу, чтобы ты была сверху. И снизу. И везде. Я хочу всю тебя. Гермиона поцеловала её в висок. — У тебя будет всё. Всё, что захочешь. — А если я захочу слишком много? — Не бывает слишком много. — Ты наивная. — А ты красивая, когда не строишь из себя ледяную королеву. Блэк усмехнулась, но улыбка вышла грустной. — Когда-то я была другой, — сказала она тихо. — До того, как стала ледяной. — Расскажи? — Не сейчас. После Швейцарии. Обещаю. — Договорились. Они лежали в темноте, слушая, как за окном вода лижет берег. Через час Гермиона заснула, уткнувшись носом в плечо Блэк. А Блэк не спала. Она смотрела на спящую девушку и боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. Она думала о том, что завтра придётся снова надеть маску. Что на тренировке она будет кричать «Грейнджер, выше ногу!», а ночью шептать её имя в темноте. Что это безумие. Что это конец. Что это начало. Она думала о своей матери, красивой, жестокой женщине, которая била её за слёзы и запирала в шкаф за непослушание. Об отце, молчаливом, холодном, который смотрел сквозь неё, как сквозь пустое место, пока она приносила медали, а когда она проигрывала, не смотрел вовсе. О той девушке, которую она любила в молодости, высокая брюнетка с вечными синяками под глазами, которая сказала «ты слишком много требуешь, Белла, я не могу так жить» и ушла к мужчине, который подарил ей машину и обещание лёгкой жизни. Блэк научилась не плакать после этого. Научилась не просить. Научилась не верить. Но сейчас, глядя на спящую Гермиону, она чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что она похоронила много лет назад. И это было страшно. — Ты не уйдёшь? — прошептала она в темноту, зная, что Гермиона не слышит. Тишина была ответом.

***

Зал «Swiss Arena» был огромным куполообразное здание из стекла и бетона, которое вмещало восемь тысяч зрителей. Гермиона никогда не привыкала к этому чувству, когда выходишь на ковёр, и восемь тысяч пар глаз смотрят на тебя, и каждый ждёт, что ты упадёшь или взлетишь. Она стояла за кулисами, сжимая руки в кулаки, и пыталась дышать. Разминка закончилась полчаса назад, и теперь оставалось только ждать. Джинни сидела на скамейке, наматывая тейпы на лодыжки, её пальцы дрожали, и она перематывала один и тот же участок в пятый раз. Пэнси стояла у стены, закрыв глаза, и раскачивалась вперёд-назад, как маятник. — Эй, — сказала Гермиона. — Вы как? — В норме, — ответила Джинни, не поднимая головы. — Врёшь. — Вру. — Это нормально. Пэнси открыла глаза. Её лицо было белым, губы почти синими. — Я боюсь, — сказала она. — Я так боюсь, что меня сейчас вырвет. — Не вырвет, — сказала Гермиона. — Ты выйдешь и сделаешь то, что делала тысячу раз. На тренировках ты делала это чисто. Сделаешь и сегодня. — А если нет? — Если нет, то ты всё равно сделала всё, что могла. Ты здесь. Ты прошла отбор. Ты в финале чемпионата Европы. Ты уже победила. Пэнси посмотрела на неё влажными глазами. — Ты правда так думаешь? — Правда. Где-то в глубине коридора заиграла музыка, первые вольные начались. Гермиона выдохнула, выпрямила спину. Она была четвёртой. — Пора, — сказала она. Гермиона вышла на ковёр, когда объявили её имя. Свет был ослепительным, яркие лампы, направленные на гимнастический ковёр, создавали стену тепла, которую она чувствовала кожей. Зрители затихли. Музыка заиграла: скрипка, виолончель, низкий женский голос, поющий на неизвестном языке. Она закрыла глаза на секунду. «Ты здесь. Ты готова. Не думай о результате. Думай о движении». Первый шаг. Второй. Разбег. Прыжок. Двойное сальто назад с поворотом, она сделала его тысячу раз, но сейчас, в воздухе, время растянулось, и она чувствовала каждый оборот, каждое сокращение мышц, каждый градус поворота. Приземление, мягче, мягче, не заваливаться. Её ноги коснулись ковра и она удержалась. Ни шага в сторону. Ни наклона. Чисто. Зал взорвался аплодисментами, но она не слышала. Она была внутри музыки. Второй проход, поворот на 360 на одной ноге, потом ещё один, потом ещё, балансируя на грани падения, но удерживаясь. Третий проход, тройное сальто вперёд, рискованно, опасно, тренеры запрещали, но Блэк сказала: «Делай, если чувствуешь». Она чувствовала. Полёт. Три оборота в воздухе, и земля приближается слишком быстро, но она группируется, выпрямляется, и ноги касаются ковра. Идеально. Абсолютно идеально. Последний проход, двойное сальто назад в группировке, простой, надёжный, для страховки. Приземление как перышко. Она закончила позой руки вверх, голова назад, улыбка на губах. Восемь тысяч человек аплодировали стоя. Она посмотрела на табло. 14.900. Гермиона выдохнула. Лучшая оценка на вольных за сезон. Она отошла к скамейке, и мимо неё прошла Джинни, красная, сжавшая кулаки, готовая к бою. Их взгляды встретились на секунду. — Вперёд, — сказала Гермиона. — Обязательно, — ответила Джинни. Джинни вышла на ковёр под агрессивную музыку: с басами, с ударными, с ритмом, который заставлял сердце биться чаще. Она танцевала не как балерина. Она танцевала как воин. Прыжки мощные, высокие, с жёстким приземлением, от которого маты дрожали. Повороты резкие, чёткие, почти брутальные. Она сорвала двойное сальто назад, сделала шаг при приземлении. Её лицо исказилось от злости, но она продолжила. Третий проход чисто. Четвёртый снова шаг. 13.950. Джинни сплюнула на пол, отходя к скамейке. Глаза горели. — Блэк убьёт меня, — сказала она. — Не убьёт, — ответила Гермиона. — Ты в пятёрке. Это не провал. — Я могла лучше. — Знаю. Но ты сделала то, что сделала. Забудь. Впереди опорный. Джинни кивнула, но кулаки не разжала. Пэнси выходила последней. Она шла к ковру медленно, как на казнь. Лицо белое, губы закушены до крови, руки трясутся. Луна стояла у края, сжимая камень в форме сердца. — Ты сильная, — сказала Луна, когда Пэнси поравнялась с ней. — Камень с тобой. Я верю в тебя. Пэнси кивнула, не оборачиваясь. Музыка заиграла, нежная, печальная, с фортепиано и струнными. Пэнси танцевала как балерина, хрупко, красиво, каждое движение, почти шёпот. Она не делала сложных элементов, никаких тройных сальто, никаких многооборотных винтов. Она делала то, что умела и делала это чисто. Первый проход, двойное сальто назад. Приземление без шага. Зал зааплодировал удивлённо, ободряюще. Второй проход поворот на 540. Она закружилась, и на секунду показалось, что она упадёт, корпус наклонился, руки дёрнулись. Но она удержалась. Выпрямилась, продолжила. Третий проход, рондат, фляк, двойное сальто назад. Приземление чисто. Идеально. Зал аплодировал. Пэнси улыбнулась, впервые за весь день. Четвёртый проход простой, завершающий. Приземление и она устояла. 13.400. Пэнси заплакала, стоя на ковре. Луна выбежала к ней, обняла, закружила. Камень выпал из кармана, упал на мат, и кто-то из судей потом долго искал его, думая, что это потерянная деталь костюма.

***

Гермиона стояла у дорожки для опорного прыжка, смотрела на стол. Разбег двадцать пять метров. Мостик в пяти метрах от стола. Толчок в момент, когда руки касаются снаряда. Полёт, секунда, может, две. Приземление вечность. Блэк стояла у края. Их взгляды встретились на секунду. Блэк чуть заметно кивнула. «Делай». Разбег. Гермиона бежала быстрее, чем когда-либо. Мостик, руки вверх, толчок ногами. Стол, руки касаются поверхности, короткий толчок, и она в воздухе. Первое сальто с винтом. Второе с винтом. Приземление. Мир остановился на секунду. Она почувствовала ковёр под ногами, удержала равновесие, выпрямилась. 15.000. Это была идеальная оценка. Максимально возможная за этот прыжок. Зал взорвался. Гермиона не слышала. Она смотрела на Блэк. Та стояла с каменным лицом, но её глаза, её чёрные, бездонные глаза, сияли. И Гермиона знала: там, за маской, Блэк улыбается. Джинни сделала свой лучший прыжок. Юрченко с двойным винтом, мощно, высоко, но приземление жёсткое. 14.200, третье место после опорного. Пэнси сделала простой прыжок чисто, без помарок. 13.300. Этого хватало, чтобы оставаться в четвёрке.

***

Любимый снаряд Гермионы — брусья. Она подошла к жердям, взялась за них руками. Дерево было прохладным, гладким, знакомым до мельчайших царапин. Взмах. Перелёт с нижней на верхнюю. Поворот на 360 под жердью. Перелёт Ткачёва, полёт, короткий миг свободы, и снова руки на дереве. Переход на 270 градусов, тот самый, который она отрабатывала тысячу раз. Она вкрутила плечо резко, как учила Блэк, докрутила носками. Чисто. Идеально. Соскок с двойным сальто назад, и ни шага. 15.200. Это была не просто лучшая оценка на турнире. Это была лучшая оценка в карьере Гермионы. В её глазах потемнело, от усталости, от облегчения, от того, что всё получалось. Она отошла к скамейке, села, прижала руки к лицу. Джинни обняла её за плечи. — Ты монстр, — сказала Джинни. — Спасибо. — Я серьёзно. Ты чёртова машина. — Заткнись, Уизли. — Никогда. Джинни сломалась на брусьях. Она сорвала перелёт, руки соскользнули, и она повисла на нижней жерди, потеряв секунду на раскачку. Её лицо стало красным от стыда и злости. Она докрутила программу, но оценка упала. 12.800. Джинни упала на мат после соскока и не вставала минуту. Блэк подошла, наклонилась, прошептала на ухо: «Встань. Ты не на похоронах. Впереди бревно». Джинни встала. Глаза горели. Пэнси работала медленно, осторожно, как будто каждое движение могло стать последним. Без падений. Без срывов. Просто чисто, ровно, по-школьному правильно. 13.200. Этого хватало для четвёртого места после трёх видов. Но впереди было бревно.

***

Гермиона стояла перед бревном, и сердце колотилось где-то в горле. Бревно — это четыре сантиметра дерева на высоте метра двадцати от пола. Ошибка и ты летишь вниз. Падение и прощай, золото. Она прыгнула. Серия прыжков, три подряд, без остановок. Ноги не дрожат. Руки в стороны. Дышать. Поворот на 360 на одной ноге, удержалась. Шпагат на бревне, держать три секунды, не меньше. Фляк шатнулась. На секунду мир перевернулся, и она почувствовала, как гравитация тянет её вниз. Но Гермиона выровняла корпус, вцепилась носками в дерево, удержалась. Соскок, двойное сальто назад. Полёт. Приземление. Идеально. Зал кричал. Судьи совещались. 14.800. Сумма — 59.700. Гермиона посмотрела на табло и не поверила. Это был не просто личный рекорд. Это был лучший результат в Европе за последние пять лет. Она повернулась к Блэк. Та стояла у края ковра, скрестив руки на груди, с каменным лицом. Но глаза, её глаза были мокрыми. Она моргнула, и слеза скатилась по щеке. Она не вытерла её. Джинни выходила на бревно как на войну. Она провалила брусья, знала, что проигрывает борьбу за серебро россиянке, но не собиралась сдаваться. Она сделала серию прыжков, мощно, агрессивно, как будто бревно было её врагом. Поворот чисто. Соскок с шагом, но без падения. 13.600. Сумма — 53.625. Серебро. Она обошла россиянку на 0.2 балла. Джинни упала на колени, ударила кулаком в мат и закричала. От радости, от злости, от облегчения. Пэнси выходила последней. Вся сборная смотрела на неё. Гермиона замерла у края ковра, сжав кулаки. Джинни вытирала слёзы. Луна сидела на трибуне, прижав камень к груди. Пэнси прыгнула на бревно. Тишина в зале была такой плотной, что Гермиона слышала собственное сердце. Пэнси двигалась медленно, осторожно, как будто каждое движение могло стать последним в её карьере. Серия прыжков чисто. Поворот чисто. Она шатнулась на фляке, зал ахнул. Пэнси замерла с раскинутыми руками, как птица, которая не может взлететь. Одна секунда. Другая. Третья. Она удержалась. Соскок, простое сальто вперёд. Приземление чисто. Пэнси упала на колени на ковёр и разрыдалась. Громко, навзрыд, как ребёнок, который только что понял, что его не бросили. 13.500. Сумма — 52.600. Бронза.

***

Когда загорелись цифры на табло, в зале наступила тишина. А потом взрыв. Первое место:Гермиона Грейнджер, Великобритания, 59.700. Второе место: Джинни Уизли, Великобритания, 53.625. Третье место: Пэнси Паркинсон, Великобритания, 52.600. Вся Британия заняла пьедестал. Федерация гимнастики Великобритании, сидевшая в VIP-ложе, молчала минуту. А потом председатель федерации, старый мужчина с седыми усами, встал и захлопал. Остальные поднялись следом. Кто-то плакал. Кто-то обнимался. Кто-то уже звонил в Лондон. — Грейнджер наш билет на Олимпиаду, — сказал председатель. — Ставьте всё на неё. На трибуне Андромеда плакала, не вытирая слёз. Нарцисса сидела прямая, как палка, но её глаза блестели. Луна танцевала в проходе с камнем над головой, и кто-то из швейцарских волонтёров снимал её на телефон, улыбаясь. Блэк стояла у края ковра, скрестив руки на груди. Её лицо было совершенно спокойным. Только слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Гермиона стояла на пьедестале, сжимая золотую медаль. Смотрела на Блэк сверху вниз. И улыбалась. Гимн Великобритании заиграл, и она заплакала. Не стыдясь, не скрывая, стоя на высшей ступени, под светом софитов, под взглядами восьми тысяч человек. Она сделала это. Они вернулись в Лондон через два дня. Федерация дала пять дней отдыха, полных, безоговорочных, без права на тренировки. Андромеда лично проследила, чтобы Блэк подписала приказ. «Вы это заслужили, — сказала она. — Не смейте даже смотреть в сторону спорткомплекса». Гермиона сидела в своей квартире, пила чай с бергамотом и смотрела в окно. Шёл дождь, лондонский, бесконечный, серый. Медаль лежала на столе и она трогала её каждые пять минут, чтобы убедиться, что не приснилось. В дверь позвонили в семь вечера. Дождь усиливался, ветер бил в стёкла. Гермиона открыла. Блэк стояла на пороге, вся мокрая, в чёрном плаще, с огромным букетом пионов. Белых, розовых, почти красных, они пахли горько и сладко, как весна, смешанная с осенью. Капли дождя блестели на её ресницах, на губах, на скулах. — Ты мокрая, — сказала Гермиона. — Я знаю. — Зачем ты приехала в такой дождь? — Потому что не могла ждать. Я ждала два дня. Я не могу больше ждать. Она шагнула внутрь, поставила пионы на стол, скинула плащ на пол, повернулась к Гермионе. В глазах что-то дикое, отчаянное, голодное. — Можно я останусь сегодня? — спросила Блэк. — Не на час. Не на пять минут. На всю ночь. На пять дней. На столько, сколько ты позволишь. Гермиона подошла к ней, взяла за руки, холодные, мокрые, дрожащие. — Ты можешь остаться навсегда, если хочешь. Блэк закрыла глаза. По щекам текли слёзы, или дождь, Гермиона не разбирала. — Ты не понимаешь, что говоришь. — Понимаю. — Ты не знаешь меня… — Тогда покажи. Блэк открыла глаза. В них была такая тоска, такая боль, что у Гермионы сжалось сердце. — Ты правда хочешь это знать? — спросила Блэк. — Хочу. — Тогда садись. Это будет долго. Они сели на диван. Блэк сжала руки в замок, смотрела в пол. Пионы пахли горько и сладко, и этот запах смешивался с ароматом дождя из открытого окна. — Моя мать была жестокой, — начала Блэк. — Не строгой. Жестокой. Она била меня за слёзы, потому что «плакать — это слабость». Запирала в шкаф за непослушание. Однажды я просидела там шесть часов. Мне было семь. Она забыла про меня. А когда вспомнила, то сказала, что я заслужила. Гермиона хотела взять её за руку, но Блэк отстранилась. — Не надо. Если ты дотронешься до меня, я не смогу продолжать. — Хорошо. — Отец был другим. Он не бил. Он просто… не видел меня. Я приносила медали и он кивал. Я проигрывала и он отворачивался. Я говорила «папа, смотри», он смотрел сквозь меня. Как будто меня не существовало. Я думала, если стану лучшей, он заметит. Стала. Не заметил. Лучшей в стране, лучшей в Европе, лучшей в мире, ему было всё равно. Блэк замолчала. Её пальцы дрожали. — В девятнадцать я встретила девушку. Её звали Амелия. Она была старше, красивая, с весёлыми глазами и вечными синяками под глазами, от бессонницы, как она говорила. Я думала, что люблю её. Наверное, так и было. Я отдала ей всё: время, деньги, медали, купила ей кольцо. Я бросила спорт, потому что она хотела больше времени. Она сказала «да». А через месяц сказала: «Белла, ты слишком много требуешь. Ты стала скучной без гимнастики. Ты слишком интенсивная. Ты душишь меня. Я не могу так жить.». И ушла к мужчине, который подарил ей машину. Просто ушла. Даже кольцо не вернула. — Как она могла? — выдохнула Гермиона. — Легко. Когда человек не умеет любить, ему легко бросать. — Ты умеешь любить. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты здесь. Потому что ты приехала под дождём. Потому что ты смотришь на меня так, как будто я единственное, что у тебя есть. Блэк подняла голову. По щекам текли слёзы, настоящие, не дождевые. — Я боюсь, — сказала она. — Я боюсь, что сделаю тебе больно. Что стану как мать жестокая. Или как отец равнодушная. Или как Амелия слабая. Я не знаю, как быть в отношениях. Я умею только тренировать и побеждать. Всё остальное я делаю впервые. — Я тоже. — Ты? — Я никогда не была в отношениях с женщиной. Я никогда не была в отношениях вообще, если честно. Я тоже боюсь. Я боюсь, что ты проснёшься однажды и поймёшь, что я это не то, что ты хотела. Блэк рассмеялась, горько, сквозь слёзы. — Мы пара неудачников. — Идеальная пара. Они смотрели друг на друга. Между ними было расстояние в несколько сантиметров и целая пропасть боли, страха, надежды. — Я хочу попробовать, — сказала Блэк. — Не обещаю, что у меня получится. Не обещаю, что я не наделаю ошибок. Я буду ревновать. Я буду злиться. Я буду закрываться. Но я буду пытаться. Каждый день. — Мне не нужны обещания. Мне нужна ты. — Ты уверена? — Я никогда не была так уверена ни в чём. Блэк наклонилась, поцеловала её. Медленно, осторожно, как будто пробуя на вкус. Поцелуй был солёным от слёз и сладким от чего-то нового, что только начиналось. — Тогда договорились, — сказала Блэк, отрываясь от её губ. — Отношения есть. Но условия. — Какие? — В зале я тренер, ты гимнастка. Без фамильярностей, без прикосновений, без «милая» и «дорогая». Я буду кричать на тебя, если ты ошибаешься. Ты будешь злиться на меня за это. На тренировках я Блэк, ты Грейнджер. Никто не должен знать. — Договорились. — Вне зала, мы две женщины в отношениях. Здесь ты можешь трогать меня сколько хочешь. Можешь злиться, ревновать, радоваться. Я буду рядом. — Хорошо. — Если кто-то узнает, мы не подтверждаем и не отрицаем. Это наше. Никому не принадлежит. — Принято. — И ещё. — Что? Блэк взяла её лицо в ладони, посмотрела прямо в глаза. — Если я делаю больно, говори сразу. Я не умею читать мысли. Я научусь просить прощения, если ты научишься говорить, когда тебе больно. — Обещаю. — Не разбивай мне сердце, Гермиона. Я не выдержу второго раза. — Не разобью. — Обещаешь? — Обещаю. Они проснулись в обнимку на следующее утро. Солнце светило в окно, дождь кончился и Лондон сиял, как новенький. Гермиона лежала на груди у Блэк, слушала, как бьётся её сердце, ровно, спокойно, как будто всегда билось так, когда она рядом. — Ты не спишь, — сказала Блэк. — Нет. Не хочу. — Это правильно. Сегодня первый день отдыха. — Ты всегда говоришь, какой сегодня день. — Потому что я люблю планировать. — А сегодня ты не планируешь? — Сегодня я планирую не вставать с кровати до обеда. — Это хороший план. Блэк усмехнулась, поцеловала её в макушку. — Ты пахнешь как пионы, — сказала она. — Это твои пионы. Ты принесла их вчера, и теперь вся квартира пахнет. — Мне нравится этот запах. Пусть остаётся. Они лежали, переплетясь ногами, и молчали. Тишина была тёплой, не давящей, такой, в которой можно дышать. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Гермиона. — О чём? — О себе. О том, что ты любишь. Кроме гимнастики. Блэк задумалась. — Я люблю кофе. Крепкий, чёрный, без сахара. Я люблю, когда идёт дождь и можно сидеть дома с книгой. Я люблю старые фильмы, чёрно-белые, с медленными диалогами. Я люблю запах сосен и хлеба, который только что испекли. Я люблю, когда холодно и можно надеть большой свитер. Я люблю тишину. Настоящую, когда не нужно ничего говорить. — А я думала, ты любишь только побеждать. — Раньше любила. Потом поняла, что победы — это пустота, если не с кем их разделить. Гермиона подняла голову, посмотрела на неё. — А теперь есть с кем? — Теперь есть. Блэк поцеловала её, мягко, неспешно, как будто они никуда не торопились. Потом ещё раз. Потом ещё. Поцелуи становились глубже, руки откровеннее, дыхание чаще. — Ты хотела не вставать с кровати до обеда, — прошептала Гермиона между поцелуями. — Я передумала. Я хочу не вставать с кровати весь день. И они не вставали.

***

На второй день они поехали за город. Блэк вела машину, быстро, уверенно, но без привычной агрессии. Одной рукой она держала руль, другой сжимала ладонь Гермионы. — Ты сегодня спокойная, — сказала Гермиона. — Я выспалась. — Врёшь? — Немного. Я просто счастлива. Не каждый день такое случается. — Что именно? — Ты рядом. Солнце светит. Впереди целый день. Никто не требует от меня быть тренером. Они приехали в маленькую деревню, где у Блэк был старый дом. Деревянный, с резными наличниками, с печкой, с большим садом, который зарос за последние годы. — Чей это дом? — спросила Гермиона. — Мой. Мама купила его, когда я была маленькой. Мы приезжали сюда летом. Она сажала цветы, а я бегала босиком по траве. До того, как всё сломалось. — А отец? — Отец не приезжал. Говорил, что это «деревенщина». Он любил только Лондон, рестораны, приёмы. Я думаю, он стеснялся её. Слишком простая. Блэк выключила мотор. Они сидели в машине, глядя на дом. — Хочешь зайти? — спросила Блэк. — Если ты хочешь. — Я хочу. С тобой. Они вошли. Внутри пахло деревом, пылью и чем-то сладким, может быть, старыми обоями, может быть, воспоминаниями. Блэк ходила по комнатам, касалась стен, подоконников, старой мебели. — Здесь мы пили чай по вечерам, — сказала она, показывая на кухню. — Она рассказывала сказки. Не детские. Страшные. Про ведьм и оборотней. Я боялась, но просила ещё. — Она была хорошей? — Она пыталась. Пока могла. Потом болезнь сломала её. А потом она сломалась сама. Блэк остановилась у окна, смотрела в сад. Гермиона подошла, обняла её со спины, прижалась щекой к плечу. — Ты скучаешь по ней? — Каждый день. Но я не могу ей позвонить. Не могу написать. Не могу сказать, что я наконец нашла того, кто меня любит. Она умерла, не узнав, что я люблю женщин. Я так и не решилась сказать. Она была хорошей до болезни, любила меня, Дромеду и Цисси. — Она бы приняла. — Откуда ты знаешь? — Потому что она любила тебя. Настоящие матери любят своих детей любыми. Блэк повернулась, посмотрела на неё. Глаза были влажными, но она не плакала. — Ты слишком мудрая для своих лет. — Я просто верю в любовь. Наверное, это глупо. — Это не глупо. Это редко. Они поцеловались посреди пустой кухни, где когда-то женщина с добрыми глазами рассказывала дочке страшные сказки. И Гермионе показалось, что кто-то улыбается им с портрета на стене.

***

На третий день они остались в городе. Блэк повела Гермиону в маленький итальянский ресторан в Сохо, где их никто не знал. Тёмные стены, свечи на столах, старый официант, который говорил с сильным акцентом и называл всех «bellissima». — Ты часто сюда ходишь? — спросила Гермиона. — Когда хочу скрыться от мира. Здесь хорошо. Здесь никто не смотрит на медали, не спрашивает про Олимпиаду, не лезет в душу. — Что они спрашивают? — Спрашивают про вино и пасту, и улыбаются. Они заказали бутылку красного вина, пиццу с рукколой и пармезаном, тирамису на десерт. Блэк ела медленно, с удовольствием, иногда кормила Гермиону с вилки. — Ты такая домашняя сегодня, — сказала Гермиона. — Я умею быть домашней. — Почему ты не показываешь это другим? — Потому что другим я не доверяю. А тебе, доверяю. Гермиона взяла её руку, поцеловала пальцы, один за другим, медленно. Блэк замерла. В её глазах зажглось что-то тёплое, опасное. — Ты что делаешь? — спросила она шёпотом. — Целую тебя. Это запрещено? — В ресторане да! — Тогда пошли домой. Они не доели тирамису. Десерт ждал дома.

***

На четвёртый день они гуляли по Лондону. Без цели, без маршрута, просто взявшись за руки и бродя по улицам, как обычные влюблённые. Блэк купила Гермионе мороженое, клубничное, в вафельном стаканчике. Гермиона кормила её и Блэк смеялась, когда холодное мороженое капало на пальцы. — Ты выглядишь счастливой, — сказала Гермиона. — Я счастливая. — Правда? — Правда. Я не знала, что это так, быть счастливой. Думала, это выдумки, как Санта-Клаус или любовь до гроба. А это реально. Ты реальная. Гермиона покраснела. Она всё ещё не привыкла к тому, что Блэк говорит такие вещи, открыто, без защиты, без сарказма. Они забрели в маленький книжный магазин на Черинг-Кросс. Блэк купила сборник стихов Ахматовой, Гермиона детектив, который давно хотела прочитать. — Будешь читать мне вслух? — спросила Гермиона. — Стихи? — Да. — Я не умею читать стихи вслух… — Научишься. Вечером они лежали на диване, и Блэк читала голосом, низким, хрипловатым, непривычно мягким: «Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу, и долго перед вечером бродить, чтобы утомить ненужную тревогу…» Гермиона слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она закрыла глаза, и ей казалось, что они всегда были так, вместе, в тишине, под шёпот стихов и мерцание свечей. — Ты плачешь, — сказала Блэк, отрываясь от книги. — Это стихи. — Ты плачешь из-за стихов? — Я плачу, потому что я счастлива. Блэк отложила книгу, обняла её, прижала к себе. — Я тоже плачу. Но не буду показывать.

***

В последний день отдыха они не выходили из квартиры. Лежали в постели, смотрели старые фильмы, ели фрукты, целовались. Блэк была тихой, задумчивой, иногда смотрела на Гермиону так, будто прощалась. — Завтра тренировка, — сказала она. — Знаю. — Я снова буду тренером. — Я буду гимнасткой. — Ты не будешь на меня злиться, если я буду кричать? — Буду. — Это нормально. — Я знаю. Они лежали в тишине. За окном темнело, зажигались фонари. — Белла? — Мм? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи это. — Что? — Что ты тоже любишь. Блэк повернулась к ней. В полумраке её глаза блестели. — Я люблю тебя, Гермиона. Больше, чем победы. Больше, чем спокойствие. Больше, чем жизнь, которую я знала до тебя. Ты лучшее, что со мной случалось. И я буду каждый день доказывать, что ты не ошиблась. Гермиона заплакала тихо, беззвучно. — Ты уже доказала. — Нет. Это только начало. Они пролежали так до утра, обнявшись, переплетясь, как корни старых деревьев. А когда рассвело, Блэк встала, сварила кофе, разбудила Гермиону поцелуем в плечо и сказала: — Вставай, Грейнджер. Тренировка через два часа. Гермиона открыла глаза, улыбнулась. — Да, тренер. Они улыбнулись друг другу. И в этой улыбке было всё: прощание с пятью днями, которые изменили их навсегда, и обещание, что это не конец. Только начало.